Рождественский ангел

1

Ронни вышла из подъезда на улицу. От холодного воздуха защипало в носу, и она потерла его ладошкой. Так её учила бабушка Нэнси, когда была жива. Это было уже совсем давно, тогда они жили на Эрвинг-Авеню, в квартире, где было тепло и чисто. В те времена мать почти не пила, и к ним в гости часто заходил высокий темноглазый мужчина с бородой. Мать называла его Бобом и говорила Ронни, что это её отец. Она плохо помнила Боба внешне, но помнила, что он играл с ней и всегда приносил большую, ароматную, невероятно вкусную пиццу с грибами и сыром. Сейчас всё это в прошлом. Бабушка Нэнси умерла, они переехали в тесную и холодную квартирку в Аптауне, на Норт-Сайде, Боб больше не приходил, мать почти постоянно была пьяная, и Ронни уже не могла вспомнить запах пиццы. Мысль о пицце сейчас была особенно мучительной. Она ничего не ела с самого утра, а вчера вечером поужинала только половиной банки холодной запеченной фасоли из консервов и засохшим куском хлеба. Больше в доме ничего не было. Мать спала пьяная в соседней комнате, и мысли о голодной дочери её не тревожили. А сегодня к часу дня к ней пришел какой-то неприятный пожилой мужчина с волосатыми ноздрями, «новый хахаль», и мать выставила Ронни за дверь, велев ей идти «погулять» и не возвращаться домой до девяти вечера. И Ронни отлично знала, что даже если она вовсе не вернется сегодня домой, мать переживать не будет. Скорее всего, она этого просто не заметит, занятая своим «новым хахалем». Называть мужчин, которые иногда приходили в гости к матери, «хахалями» Ронни научилась у своей лучшей подруги Миры, которая была старше её на целый год и знала уже очень много всякого такого, что бывает между мужчинами и женщинами.

До Рождества осталось три дня. Но большой радости по этому поводу Ронни не испытывала. Она знала, что праздник, как обычно, пройдет мимо неё. Ни зеленой ёлки, ни нарядных сверкающих ёлочных украшений на ветках, ни разноцветных огоньков гирлянд на окнах, ни пузатого добродушного Санта-Клауса, ни толстых шерстяных носков, набитых сладостями, ни подарков, упакованных в глянцевую бумагу с пышными бантами, — ничего такого у неё не будет. Не будет ни пряничного домика в сахарной глазури, ни кружки горячего какао с тающим маршмэллоу, ни праздничной индейки на столе. Даже обычного полосатого леденца-трости ей, скорей всего, и то не видать. А если мать и получит какие-то лишние праздничные деньги на том гигантском складе, где она работала сортировщицей, она либо их пропьёт, либо отдаст в уплату долга за аренду и за отопление. Мать вечно орала, что эти гребаные счета такие, будто они не в дырявой халупе в Аптауне сидят, а живут прямо в Овальном кабинете и, заодно, обогревают жопы всем белым медведям на Аляске. На простодушный вопрос Ронни «Зачем нужно обогревать жопы белым медведям?» мать хмуро посоветовала ей «не умничать».

Но дело было даже не в том, что у Ронни не будет ёлки, сладостей и подарков, — на это ей было, как она сама считала, глубоко наплевать. Гораздо сильнее её беспокоило то, что на рождественские каникулы два её старых знакомца, холод и голод, станут ей совсем уж закадычными друзьями, не желающими расставаться с ней ни на минуту. Почти все дни каникул мать будет сидеть дома, а значит, ей, Ронни, соответственно, все больше придется проводить время на улице. Даже если в квартире не будет «хахалей», мать всё равно будет выпроваживать её из дома, потому что у неё болит голова, когда Ронни топает по полу, кричит и смотрит телевизор. И хотя ничего из этого Ронни обычно не делает, это всё равно скверно, когда дети целыми днями сидят дома — это вредно для здоровья, дети должны гулять на свежем воздухе, играть и веселиться, тем более на каникулах. Объяснять матери, что гулять и веселиться не очень-то получается, когда на улице около ноля по Фаренгейту, а с Мичигана дует ледяной «Ястреб», было бесполезно. И в преддверии каникул Ронни с тоской думала, как она будет шляться по промозглым стылым улицам в своём замызганном пуховичке, из которого повылезал весь синтепон, старых почерневших снизу от грязи джинсах и в дешевых кроссовках, подошвы которых давно лопнули, впитывая серую соленую жижу с тротуаров. Каникулы, как обычно, превратятся для неё в битву за то, чтобы не превратиться в ледяную статую на углу Уилсон-авеню.

Впрочем, Ронни не унывала и не считала холод своей главной проблемой.
Да, конечно, это очень здорово — сидеть дома у огромной чугунной батареи, покрашенной в несколько слоев облупившейся серебрянки, и, слушая, как она, словно некое странное животное, лязгает, урчит и шипит, когда в подвале включается газовый котел, читать книгу про китобоев, которую ей дал мистер Хендриксон с первого этажа. А если даже котел не работает и батарея холодная, то всегда можно пойти на кухню, включить на полную мощность газовую духовку, открыть дверцу и сидеть в теплом сонном мареве, завороженно глядя на волшебные синие язычки пламени и мечтая о чем попало. Но даже если тебя отправили на улицу, найти управу на холод обычно всегда возможно. Во-первых, ты никогда не забываешь надеть две пары носков и вставить в кроссовки стельки, вырезанные из толстого гофрокартона от упаковочных коробок «Амазона». Во-вторых, этому её научила бабушка Нэнси, ты можешь обмотать ноги пластиковыми пакетами поверх носков, прежде чем обуться, и тогда твои пальцы останутся сухими даже в самой дырявой обуви. Правда, тогда при ходьбе ты будешь смешно шуршать этими пакетами в кроссовках, и, возможно, ты будешь этого стесняться. Ну а, в-третьих, в огромном городе всегда полно мест, куда ты можешь зайти и погреться и откуда тебя не выгонят, даже если ты не выглядишь как дочь испанской королевы.

Можно зайти в «Данкин Донатс», где всегда пахнет горячим кофе, сладкой глазурью и жареным тестом, и долго стоять у стойки с салфетками, пока бариста не попросит тебя что-нибудь купить или уйти. Можно заглянуть в публичную библиотеку. Это настоящий рай на земле. Там всегда тепло, есть бесплатный интернет, книги, полки с комиксами, и никто никогда тебя не выгонит, если ты ведешь себя тихо. Еще есть залы ожидания в госпиталях: туда легко войти, там всегда много людей, можно сесть в мягкое кресло в углу и спокойно сидеть, делая вид, что кого-то ждешь. Скорей всего, никто не обратит на тебя внимания. Всегда под боком круглосуточные аптеки и магазины: там можно долго бродить между рядами с шампунями и зубными щетками, делая вид, что выбираешь. А еще можно пойти в прачечные самообслуживания. Там сильно пахнет порошком, Ронни нравился этот запах, в нём было что-то ужасно домашнее и уютное. И там очень жарко от сушильных машин. Так жарко, что через полчаса тебе самой захочется на улицу. Ну или, наконец, просто сесть в вагон «L-поезда» Красной линии и кататься кругами по городу. Главное — незаметно проскочить через турникет за каким-нибудь толстяком или прошмыгнуть через аварийную дверь, когда кто-то воспользуется ею. А иногда достаточно просто попросить какого-нибудь доброго взрослого, и он приложит для тебя свою безлимитную карту, видя, что ты замерз и хочешь уехать. Внутри вагона тепло, хотя иногда и неприятно пахнет. Садишься в самом конце, прижимаешься лбом к холодному стеклу и смотришь, как улетают назад ржавые стальные конструкции эстакады и проносятся мимо серые стены безликих зданий и бетонных заборов, кое-где изукрашенных граффити. Так ездить можно часами, если только патрульный офицер на одной из станций не заподозрит неладное и не выставит тебя обратно на мороз.

2

Выйдя из пропахшего сыростью, жареной едой и кошачьей мочой подъезда на обледенелое крыльцо их обшарпанной кирпичной трехэтажки, Ронни огляделась по сторонам, прикидывая, что она может предпринять. Отправляя её «погулять», мать дала ей два доллара, пробурчав: «Поешь что-нибудь, не ходи голодной весь день». Объяснять матери, что два доллара — это абсолютно ничтожнейшая сумма, наесться на которую на весь день можно только при условии, что ты мышонок или воробей, было бессмысленно. Если только, конечно, Ронни не хотела в очередной раз выслушать нудный рассказ о том, какая она неблагодарная маленькая дрянь и обнаглевшая паршивка, о том, как мать рвёт свою чертову задницу на трех работах, чтобы они могли жить как приличные люди, и о том, как у матери жутко болят суставы, ноет спина и разламывается голова. Выслушивать Ронни не захотела. О том, что она дрянь и паршивка, а мать — святая больная женщина, она знала примерно лет с пяти.

Просить у матери каких-то лишних денег Ронни тоже не смела. Мать давным-давно отучила её от этого. В ответ на любую робкую просьбу Ронни дать ей в школу доллар или два мать ударялась в пламенно-визгливую проповедь о том, что «доллары не растут на деревьях, детка», и чтобы заработать этот доллар или два, которые дармоедка Ронни хочет потратить на жвачку и заколки, ей, матери, приходится горбатиться как каторжной от темна до темна, надрываясь, как сраный негр на плантациях в Алабаме в XVIII веке. Что она всю жизнь вкалывает как прихваченная, как проклятая загнанная кляча, которую пристрелят, как только она споткнется, а ведь она — белая женщина, которая заслуживает нормальной жизни, а не этой сволочной черной работы за гроши! И что у неё и кроме Ронни полно тех, кто разевает рот на её доллары. Далее обычно следовал надрывный спич о непомерной плате за аренду, которую с них дерёт «этот проклятый кайк Гринберг». При этом Ронни отлично знала, что мать врёт. За квартиру они платили только 30% стоимости аренды, а остальное владельцу дома, мистеру Моррису Гринбергу, доплачивало государство. Это происходило из-за того, что они считались бедняками и состояли в какой-то «Секции 8». Ронни не понимала до конца, что это значит, но искренне ненавидела дни, когда к ним приходил мужчина-инспектор, как-то связанный с этой «секцией», и проверял, как они живут. Мать перед его приходом строго-настрого предупреждала Ронни, что они должны выглядеть «бедными, но приличными белыми людьми, которые вовсю трудятся и учатся». Мать выносила из дома все пустые бутылки, делала уборку, прихорашивалась, включала на телевизоре какую-нибудь передачу про анализ финансового рынка, а Ронни приходилось тщательно умываться, расчесываться, надевать чистую футболку и, сидя за кухонным столом, делать вид, что она увлеченно делает уроки, пока инспектор с планшетом проверял, работает ли в туалете смыв.

Ронни посмотрела на их пустынную серую улицу с потемневшими трехэтажными домами, многие окна которых были заколочены. Неприятный резкий ветер гонял по улице мелкий мусор и колючую снежную пыль. Ронни начала перебирать варианты того, где и как она может поесть. У неё есть два доллара. На это она может купить один полноразмерный батончик «Сникерс», или четыре банана, или маленький пакет острой кукурузной закуски «Хот Читос» (Hot Cheetos), или, скажем, пакетик соленых сухариков или луковых чипсов. Можно пойти в «Макдоналдс» и взять там либо самую маленькую упаковку картошки фри, либо крохотный яблочный пирожок. Но она прекрасно понимала, что это всё несерьезно. Такая скудная подачка могла бы помочь ей продержаться в обычный школьный день, но сейчас это — деньги на ветер. Она ничего не ела со вчерашнего вечера, да и вчерашний её ужин нельзя было назвать королевским: четыре ложки холодной фасоли и корка хлеба. И потому сейчас, к обеду нового дня, она была голодна, как большой серый волк из сказки про Красную Шапочку. Можно, конечно, купить целую буханку самого дешевого белого хлеба в «Альди» (Aldi), и если жевать его медленно, маленькими кусочками, то вполне можно обмануть желудок до самого вечера.

Но, во-первых, неизвестно, что её ждет вечером. Домой её могут не пустить. Мать не откроет дверь, если «хахаль» еще не ушел или если она уже мертвецки пьяная и ничего не слышит. Своих ключей у Ронни не было — по мнению матери, это было ни к чему. И тогда она останется без еды до следующего дня. Ей придется проводить ночь, скорей всего, в круглосуточной прачечной на углу, снова изнывая от голода и с тоской глядя на автоматы с чипсами, при этом зная, что в доме, скорей всего, какая-то еда есть. Мать обычно старалась приготовить хоть какое-то угощение к приходу гостя, и, к тому же, иногда сам этот гость мог принести что-нибудь вкусное. И зачастую ни мать, ни её гость не уделяли большого внимания этим продуктам, в основном налегая на спиртное. А потому это всё или хотя бы часть из этого обычно на следующий день доставалось Ронни, заставляя её относиться к визитам незнакомых мужчин в их квартиру с некоторым одобрением.

Во-вторых, двух долларов может просто не хватить на буханку. В Америке ценники всегда лгут. Они смотрят на тебя честными глазами, обещая тебе буханку хлеба за доллар восемьдесят девять, но стоит подойти к кассе, и бездушный компьютер накидывает сверху «налог штата», превращая твои два доллара в бесполезную макулатуру. Ронни часто видела, как люди перед ней на кассе судорожно выгребали из карманов мелочь, пытаясь наскрести эти проклятые десять-пятнадцать центов, а когда не находили — понуро оставляли пакет с молоком или хлеб на прилавке под презрительными взглядами продавцов и других покупателей. Ронни очень не хотелось оказаться в такой ситуации.

Ну а, в-третьих, даже целая буханка хлеба не избавит её от волчьего голода надолго, тем более если ей придется терпеть до завтрашнего дня. И Ронни твердо решила спрятать два своих мятых доллара подальше, как неприкосновенный запас на совсем уж крайний случай, и рассмотреть другие варианты. Других вариантов было немного. Самым надежным и простым было пойти в гости к соседям. Попроситься посидеть до вечера, потому что мать куда-то ушла, ключей нет, а на улице холодно. И если ей разрешат остаться, то почти наверняка её и накормят. Но таких добрых соседей, которых Ронни хорошо знала и нисколько не опасалась, было всего двое.

3

Но Ронни, как обычно, не позволила себе долго унывать. Шагая по разбитому тротуару и глазея по сторонам, она начала перебирать более сложные и опасные варианты собственного пропитания. Их было совсем немного, но всё-таки они были и требовали всестороннего взвешенного подхода и рассмотрения, ибо какой-то из них ей так или иначе придется выбрать. Она могла пойти в одну из бесплатных столовых для бедных, которые называли «Суповыми кухнями» (Soup Kitchens). Но у них было строгое расписание, чаще всего часов с 10–11 до 14–15, и она может не успеть. А главное — там всегда огромная очередь из бездомных: усталых, угрюмых, заторможенных людей, чьи серые, будто присыпанные пеплом, оцепенелые лица не выражали никаких эмоций, кроме обреченной животной покорности своей безрадостной убогой судьбе. Ронни очень угнетало стоять среди них. Там всегда царил неприятный особенный запах — тяжелый дух немытых тел и застарелых болезней, смесь застарелого пота, сладковатой гнили, дешевого табака и какой-то кислятины, которая, казалось, впитывалась в тебя и твою одежду, как вода в губку, неизбежно превращая тебя в одного из них. А их застывшие и часто тупые взгляды навевали ей мысли о живых мертвецах. Ей было страшно и неуютно в очереди. Она старалась не смотреть на чужие руки, покрытые грязными бинтами или темными корками язв, и чужие лица, на которых часто присутствовали отвратительные болячки и нарывы. К тому же там было полно психов и наркоманов, которые в любой момент могли начать орать какую-то дичь или даже кого-то ударить. Быть невидимой, не дышать, не касаться — вот была её стратегия, но каждый раз после такой очереди она чувствовала себя оскверненной и подавленной, словно бы увидела в этой очереди своё будущее. Но, может, болезненней всего было то унижение, которое она испытывала, находясь здесь. Мира как-то сказала ей, что «стоять в очереди за супом для нищих — это совсем уж для конченых отбросов». Она знала, что Ронни иногда ходит в «суповые кухни», и Мире это не нравилось, она пыталась отговорить подругу. Но Мире легко было быть гордой, зная, что дома её ждет полный холодильник и дверь в квартиру для неё всегда открыта. Ронни не спорила с подругой, но за себя всегда решала сама. Она привыкла к этому с малолетства — самой решать, как ей поступать и что делать, чтобы не остаться голодной.

Но в столовую ей сегодня уже точно не успеть, решила она с облегчением. Ронни подумала о церквях и церковных приютах. Например, в церкви Святого Бенедикта два раза в неделю сердобольные монашенки раздавали горячий суп и сэндвичи с индейкой. Это был неплохой вариант: суп у монашенок был густым и наваристым, а сэндвичи — увесистые, сочные и вкусные. После такого обеда не будешь чувствовать голода до самой ночи. Но сегодня они не работали, да к тому же там тоже была бы очередь из вонючих стариков в грязных одеялах, растянувшаяся на два квартала. Можно пойти в миссию на Райбер-стрит. Но в их маленькой столовке всегда нестерпимо воняет кислым тряпьем, и нужно два часа слушать нудную проповедь из трескучих старых динамиков, прежде чем тебе нальют миску пустой похлебки, в которой плавает один несчастный кусок моркови. Но хуже всего был местный священник. У него были странные, водянистые, словно смазанные маслом глаза, которые всегда блестели, и неестественно маленький, почти детский нос на гладком бархатном, как у девушки, лице. У него был вкрадчивый, елейный голосок, липкий как сироп, которым он, сверля Ронни взглядом и сладко, благодушно улыбаясь, мог начать задавать всякие неприятные въедливые вопросы: «Сколько тебе лет, дитя? Откуда ты пришла к нам? Почему такая красивая девочка совсем одна? Кто твои родители? Знают ли они, где ты? Что ты знаешь о спасении души через смирение?» В этот момент Ронни отчетливо понимала, что лучше стоять в толпе вонючих грязных бездомных стариков, психов и наркоманов в очереди в честную столовую, где никто тебя ни о чем не спрашивает, чем сидеть на скамье в этой церкви под цепким липким взглядом этого улыбчивого служителя божьего. В миссию на Райбер-стрит она точно не пойдет.

Поджав губы, Ронни подумала о «Благотворительных ангелах». Это были обеспеченные люди, которые в преддверии Рождества, воспылав христианским милосердием и состраданием, приезжали на огромных внедорожниках на заправки или парковки магазинов и, открыв багажник машины, устраивали раздачу пакетов с едой для бездомных и бедняков. Ронни никогда не нравились эти богатые тётеньки на сверкающих джипах. Тётеньки всегда слишком широко улыбались, нарочито сильно пахли изысканным дорогим парфюмом, сочувственно глядели на тебя сверху вниз и протягивали тебе свой пакет с безвкусными сэндвичами так, будто вручали ключи от рая. По лицу этих женщин сразу было видно, что они и правда уверены в том, что они — ангелы Господни, спустившиеся с небес, чтобы оказать великую милость несчастным и обездоленным, которых мудрый бог почему-то вверг в юдоль нищеты и страдания. И для Ронни казалось очевидным, что эти «ангелы» не столько оказывали помощь, сколько упивались сознанием собственного благополучия, достатка и везения. Но с голодом не поспоришь. И когда в пустом животе начинала, как выражалась бабушка Нэнси, «кишка с кишкой разговаривать», гордость сдавалась первой. Ронни брала пакет с сэндвичами, бурчала «спасибо», глядя в асфальт, и быстро уходила, пока «ангелы» не начали задавать вопросы о том, где её мама. Это был еще один неприятный момент в общении с ними. Случалось, что попадалась особенно ретивая и настырная тётя-ангел, которая начинала расспрашивать Ронни: «Почему ты одна?», «Где твои родители?», «Ты ходишь в школу?». Для Ронни это была прямая угроза того, что её могут передать в службу опеки, откуда такие, как она, уже не возвращаются. Городской департамент по делам детей и семьи был для неё сродни жуткому ночному демону, ужасному Бугимену, который приходит по ночам за непослушными детьми. Она видела, как это случалось с другими: к дому подъезжает белый седан, из него выходят женщины в строгих пальто с пластиковыми зажимами для бумаг, а через час детей выводят за руку, запихивают на заднее сиденье и увозят в никуда. А за этим следует безжалостная «фостерная система» — череда чужих домов с чужими запахами, где тебе выделяют койку и заставляют молиться перед едой или, что еще хуже, запирают в комнате в приюте, пока не найдут тебе новых «родителей». Ронни до смерти боялась оказаться в одном из тех приютов, о которых рассказывали старшие ребята: с решетками на окнах, казенной овсянкой и надзирателями, которые все как один — садисты и педофилы. В такие моменты Ронни особенно остро чувствовала, что она очень любит и пьяницу-мать, и их убогую квартирку в Аптауне, и дорожит ими как самыми величайшими сокровищами в мире. Это был дом, это была семья, в этом месте и для этой женщины она, Ронни, всё-таки была человеком, была чем-то особенным и важным.

4

Целью своего путешествия Ронни избрала универмаг Macy’s на Стейт-стрит. Девять этажей невиданной для неё роскоши и изобилия, самое сердце Рождества в городе. Самый простой и очевидный путь к этой цели лежал через метро. Дойти пешком до станции «Лоуренс» (Lawrence) на Красной ветке (Red Line), сесть на поезд и доехать до станции «Лейк» (Lake). Подняться по длинному эскалатору из подземного мира метро, чуть пройти по Стейт-стрит — и вот она прямо перед громадным зданием «Маршалл Филдс» (Marshall Field’s), в котором и размещается легендарный магазин. Поездка на метро стоит два с половиной доллара, и это, конечно, не вариант для неё. Ей придется ехать «зайцем». В этом не было ничего страшного или сложного, она проделывала это множество раз. На таких тихих станциях, как «Лоуренс», обычно никто из полиции или охраны не дежурил прямо у турникетов. И только слева от них, в помещении за толстым стеклом, находился дежурный, но, как Ронни подозревала, ему было глубоко на всё плевать, а может, он был совсем уж ленивым и сонным. Она никогда не видела, чтоб он выходил из своей комнаты. Риски практически нулевые, нужно лишь дождаться «паровоза» — подходящего пассажира, к которому она сможет пристроиться хвостиком.

Придумав себе ясную, четкую цель, Ронни почувствовала себя бодрой и даже радостной. Она быстро дошла до Лоуренс-авеню, повернула налево и через пять минут была уже возле входа в метро. Вестибюль был совсем крохотным: три обычных турникета, справа один широкий — для мамаш с колясками, и слева аварийный вход/выход с железной решетчатой дверью. За ним — будка дежурного. В будке чья-то темная голова.

Ронни отошла к стене справа, делая вид, что изучает схему метро. В вестибюле, кроме неё, никого не было, и теперь ей придется дожидаться подходящего «паровоза». Сами турникеты представляли собой одну единственную железную штангу примерно в метре от пола. Для Ронни не составило бы никакого труда поднырнуть под ней. Но это значило сделать из себя мишень, всё равно что закричать: «Я воришка!». Дежурный может заметить краем глаза это её резкое «подныривание» и как-то среагировать. Может даже выскочить из своей будки и броситься за ней вдогонку. Хотя это и крайне маловероятно. Ронни, наученная матерью, свято верила, что все эти государственные служащие — «ленивые, зажравшиеся, толстозадые дармоеды, которые и пальцем не шевельнут, если это не сулит им лишнего доллара». Никто за ней не побежит. Но зачем ей этот риск, если можно совсем обойтись без него? Проходя за каким-нибудь взрослым, она будет для дежурного всего лишь ребенком в сопровождении родителя. Если дежурный вообще обратит на это внимание. А если даже он поймет, что дело нечисто, то он всё равно слишком «ленивый дармоед», чтобы отрывать толстую задницу от уютного кресла и выходить на сквозняк платформы. Другое дело, что сам взрослый, исполняющий роль «паровоза», скорее всего, почувствует, что кто-то прижался к нему сзади. Когда «паровоз» приложит свою карту и толкнёт рукой, животом или бедром металлическую штангу, у Ронни будет две-три секунды, чтобы проскочить в тот же самый зазор, пока штанга не успела провернуться до конца и защелкнуться. Чтобы всё получилось, Ронни должна прижаться к человеку почти вплотную, буквально дыша ему в спину. И человек наверняка почувствует это. И в теории может как-то неприятно для Ронни среагировать на это. Но она уже по опыту знала, что большинство взрослых промолчат и сделают вид, что ничего не заметили. Она обманывала не их лично, она обманывала систему, которую они ненавидели так же, как она. Да, взрослый понимает, что его «использовали», чтобы не платить, но вступать в конфликт из-за двух с половиной долларов (которые он уже всё равно заплатил за себя) он вряд ли станет. Особенно если обернется и увидит, что это худенькая глазастая сопливая девчонка в заношенной куртке, грязных джинсах и стоптанных кроссовках. Но многие даже не оборачиваются, а просто ускоряют шаг, уходя прочь.

Да, иногда попадались люди, которые могли резко обернуться и начать возмущаться и даже пытаться поймать «зайца» и передать дежурному. Чаще всего это прилично одетые офисные работники, «раздраженные праведники», которые не терпят никаких нарушений установленных правил. Ронни уже легко вычисляла таких и не приближалась к ним. Также она знала, что нельзя пристраиваться к нервным подросткам — те могут начать задираться и ловить её просто ради смеха. Нельзя выбирать слишком важных леди в дорогих шубах — они не терпят вторжения в своё личное пространство и поднимают крик на всю станцию. Идеальный вариант — усталая мать с парой пакетов из супермаркета или рабочий лет за сорок в заляпанном комбинезоне. Такие люди, почувствовав движение за спиной или услышав лишний лязг металла, почти никогда не оборачивались. Им глубоко плевать на убытки транспортной компании, у них своих проблем по горло. А если и оборачивались, то Ронни иногда даже казалось, что в их глазах мелькает сочувствие, тихая солидарность с её маленьким обманом. Несколько раз люди специально медлили у турникета, чтобы механизм не заблокировался слишком быстро и позволил Ронни пройти.

Сегодня Ронни выбрала небритого мужчину в грубой рабочей куртке, в кепке с надписью «John Deere» и с татуировками на костяшках пальцев. Как только он приложил свою карту Ventra к синему кругу сканера и послышался короткий «писк», она шагнула вперед, почти вжавшись носом в его пахнущую табаком спину. Мужчина толкнул турникет, и Ронни как тень проскользнула следом, успев проскочить до того, как тяжелый металлический штырь со стуком встал на место. Мужчина почувствовал движение, замедлился и бросил через плечо хмурый взгляд. Но, увидев Ронни, он одобрительно хмыкнул и пошел дальше. Сердце Ронни быстро колотилось. Но не от страха, а от холодного, знакомого удовлетворения, почти азарта. Первый рубеж был взят. Теперь полчаса в грохочущем поезде — и она в центре праздничного города. Засунув руки в карманы, она уверенно зашагала к платформе.

Ронни не боялась метро, но знала, что тут нужно быть начеку, держать «ушки на макушке», выглядеть ко всему равнодушной, по возможности ни к кому не приближаться, ни на кого не смотреть и, если понадобится, быть цепкой, юркой и быстрой как ящерица. Метро — это та же улица, но только здесь ты заперт с незнакомцами в тесном пространстве, и убежать так просто не получится. Но большинство пассажиров для неё ничем не опасны, считала она. Это усталые, погруженные в свои мысли люди, которым ни до чего нет дела и которые хотят только как можно скорее вырваться из этого вонючего грохочущего ада. Они вставляли в уши наушники, упирались взглядами в смартфоны или просто сидели прикрыв глаза, не желая иметь с окружающей действительностью ничего общего.

5

Станция «Лейк» была громадна и многолюдна — это тебе не тихая, крошечная, забытая всеми городскими богами «Лоуренс». Ронни, как маленькая рыбка, проворно и ловко лавируя в потоке людей, добралась до эскалатора, с облегчением встала с правой стороны, вцепившись в поручень, и задрала голову вверх. Началось вознесение из мрачного подземного мира к заоблачной сверкающей выси. Эскалатор был неимоверно длинным, и «вознесение», казалось, растянется на часы. А Ронни уже не терпелось. Но она не позволила себе побежать по ступенькам вверх, как делали некоторые. Она была уже умудренной, опытной девицей и знала, что в голодные времена силы надо расходовать очень бережно. И, не шелохнувшись, доехала на эскалаторе до самого верха.

Переход из метро на улицу Стейт-стрит был подобен переходу через портал между параллельными мирами. Ронни чувствовала себя так, словно её телепортацией перебросили в иное измерение. Исчез унылый пустынный Аптаун, канули в небытие гремящие, пропахшие озоном, горелой резиной, немытыми телами и дешевой едой вагоны метро, и вокруг возник иной, непонятный, очень громкий, наполненный светом мир. Громады зданий уходили куда-то в самое небо, горели миллионами огней перетянутые через улицу гирлянды, витрины сияли так ярко, что ослепляли, ревели автобусы, бесконечно гудели такси, звонили колокольчики Санта-Клауса из Армии Спасения на углу, из дверей магазинов доносилась музыка, воздух наполнял гул сотен голосов, веселый смех и радостные возгласы. Люди с румяными гладкими лицами, с глазами, искрящимися как драгоценные камни, одетые в пухлые, красивые пальто, в яркие куртки, броские шарфы и шапки с помпонами, несли десятки красочных хрустящих пакетов с логотипами магазинов. Живой пульсирующий мегаполис подхватил и завертер Ронни как торнадо. Тоска и голод исчезли из её мыслей; шагая по тротуару, залитому светом фонарей и цветными огнями гирлянд, ей совсем легко было поверить в иллюзию, что она тоже часть этой сказочной праздничной жизни.

Она за две минуты дошла до центрального входа Macy’s и замерла, окидывая взглядом громадное, величественное, занимающее целый квартал здание из темного камня с сияющими витринами, каждая из которых — словно ожившая страница волшебной книги. Это здание и вправду было настоящей цитаделью Рождества в этом городе. А вход — это не просто массивные бронзовые двери, а целые врата в другой мир. Рядом с дверями стояли нарядные швейцары, но они нисколько не обеспокоили Ронни. Она спокойно пристроилась к очередной шумной группе входящих, и никто не обратил на неё внимание. Тяжелая дверь с тихим шипением пневматики открылась, и Ронни вслед за другими переступила порог цитадели. Тёплый, пьянящий воздух обнял её, отгоняя холод и уныние. Этот воздух не пах хлоркой, застарелым потом, жареным жиром, кислятиной блевотины или кошачьей мочой. В этом мире никто просто не знал про подобные запахи. Её окутал аромат сосновой хвои, дорогой пудры, корицы, парфюма, новой кожи, сладкой ваты и шоколадной кондитерской.

Перед Ронни открылся уходящий ввысь бесконечный атриум, украшенный гирляндами и огромной сияющей звездой. Под ногами — мягкий ковер, вокруг — лес наряженных ёлок, лифты из полированного дерева и сотни, а может, и тысячи довольных людей. И Ронни тоже довольно улыбнулась, расстегнула куртку и стянула с головы шапку.

Первым делом она посетила туалет. Она знала, что на нижних этажах туалеты попроще, поэтому целенаправленно поехала на лифте выше — туда, где меньше суеты и больше лоска. «Такие туалеты, точнее "дамские комнаты", наверно, бывают только в домах миллионеров», — подумалось ей. В предбаннике стояла изысканная софа с изогнутыми ножками и огромное зеркало в золоченой раме. Здесь женщины поправляли макияж. Сам туалет поразил Ронни своей стерильной белоснежной чистотой. Здесь не было и намека на тот едкий запах хлорки, к которому она привыкла в школе. Здесь пахло чем-то очень нежным и приятным, кажется — лавандой. Стены облицованы кремовым мрамором с тонкими серыми прожилками, а перегородки кабинок сделаны из тяжелого дерева с блестящими латунными ручками. В кабинке было так уютно, спокойно и хорошо, что не хотелось выходить. После кабинки Ронни с удовольствием замерла у ряда широких мраморных раковин, где каменные столешницы тихо сияли в мягком рассеянном свете настенных бра. Ронни знала, что здесь всё на автоматике. Она поднесла ладонь к хромированному дозатору, встроенному прямо в мрамор, и с истинно детской радостью пронаблюдала, как из него вылетело плотное облако белоснежной пены. Она не имела ничего общего с той розовой липкой жижей из общественных уборных, к которым привыкла Ронни. Пена пахла чем-то цветочным и свежим, как духи, которые мать Ронни иногда брызгала на себя с пробников в журналах. Ронни долго намыливала руки, растирая каждую фалангу пальца, ложбинки между пальцами, каждый ноготь, радостно глядя, как серая дорожная пыль Аптауна исчезает под пышной пеной. Мыло было таким нежным, что кожа на руках, обветренная чикагским морозом, моментально перестала зудеть и стягиваться. Ронни смыла пену, наслаждаясь ласковым теплом воды, и нажала на дозатор снова. Ей хотелось, чтобы этот аромат впитался в неё насквозь, чтобы она тоже немного пахла как будто бы дорогим парфюмом. Затем она взяла бумажное полотенце — не жесткое и серое, а белоснежное и мягкое, почти как ткань, — и не спеша промокнула им мокрые руки, глядя на себя в зеркало. Ей было хорошо, и она улыбнулась себе, подумав, что уже ради одного посещения этого туалета стоило ехать в центр города. Она вспомнила, что хочет пить, но отказалась от мысли попить из крана. Она сочла, что это будет унизительным. Она теперь чистенькая, вкусно пахнущая, и она смело зайдет в кафе и попросит воды.

Ронни спустилась на первый этаж и зашла в Starbucks. Подождала, пока от стойки отойдут другие люди, приблизилась и, поглядев на черноволосого улыбчивого парня с небольшим шрамом на лбу, твердо сказала:
— Можно мне, пожалуйста, воды?
Парень насмешливо смерил её взглядом. И Ронни ощутила внутреннее напряжение, решив, что он сейчас откажет ей и еще и посмеётся над ней.
— Только воды, мисс? — с улыбкой проговорил он.
— Да.
И он вместо обычного пластикового или картонного стаканчика неожиданно вручил ей пластиковую бутылку минералки с яркой этикеткой, предварительно отвернув крышку. Ронни взяла бутылку, поблагодарила и вышла из ресторана. Она действительно была благодарна ему. Теперь у неё было что держать в руке, неспешно прогуливаясь по бесконечным галереям огромного магазина. У многих детей вокруг обязательно что-то было в руках: смартфоны в ярких блестящих чехлах, бело-розовые пакеты из Victoria’s Secret у девочек постарше, ярко-красные пакеты самого Macy’s, огромные бело-красные леденцы-трости, красные стаканы «Старбакса» с шапками взбитых сливок или нарядные сине-белые пакеты с карамельным попкорном, пахнущим на весь этаж так сладко, что кружилась голова. Ронни очень хотелось хоть в чем-то быть похожей на этих детей. Теперь у неё в руках была яркая бутылочка. Пусть в ней была всего лишь вода, но издалека она выглядела как дорогая покупка.