Рождественский сюрприз

Глава 1

Две недели после...

Степан

Сегодня рождественский сочельник, и мать умудрилась уговорить меня приехать на «званый» ужин. Оказывается, у нас в семье есть традиция собираться именно в этот вечер — за её праздничным столом, со свечами, салфетками в крахмальной складке и обязательной семейной идиллией. Интересно, когда это она успела появиться? Пять лет назад такой традиции точно не существовало. Видимо, появилась вместе с первой невесткой — женой моего младшего брата.

Брат… Никита младше меня на семь лет, но уже четыре года как женат. Двадцать восемь лет и стабильность. Семья. Перспективы. Всё то, что мать всю жизнь примеряла на меня, а потом разочарованно складывала обратно в шкаф.

За месячные звонки, которые мне «полагаются», она ни разу не сказала ни слова ни о традиции, ни о том, что у них там за сборы. С чего вдруг сегодня — обязательно приезжай? Хотя что я удивляюсь. Отношение матери ко мне и к Никите всегда было разным. Я для неё — старший, значит, виноват во всём. Получал за себя, за брата, за то, что не досмотрел, не проконтролировал, не предотвратил.

Меня можно было в шестнадцать отправить работать — сразу после практики в техникуме. Меня можно было перевести на заочку и выгнать в свободное плавание в восемнадцать. Не сказать, что я сопротивлялся. Наоборот, хотелось свободы. Хотелось не ждать, каким новым поступком я вызову мамину тень недовольства.

А вот Никита… Его не били. Его хвалили. Он всегда был «молодец». Какая работа? Нет, Никита должен учиться. Когда меня посадили, ему было двадцать три, он жил с родителями, закончил университет, устроился на свою первую работу. И вот что я услышал тогда от матери… Лучше не вспоминать. От «сломал мне жизнь» до «чтобы ты сдох».

В тюрьме было время. Время думать, анализировать, пытаться понять. Но я так и не понял, почему она со мной так. Она вышла замуж на третьем месяце беременности. По залёту, как говорится. Может, винит меня в том, что из-за меня вышла замуж? Хотя, по их же рассказам, встречались два года — ещё до всего. Познакомились в техникуме: она — девчонка из общежития, родом из Благовещенска, маленького города под Уфой; отец — коренной москвич в пятом поколении. Дед, кстати, её недолюбливал. Говорил, что гонору у неё больше, чем у всей их профессорской династии.

Есть одна фотография. Мне там месяцев девять, я сижу рядом с матерью на диване. Между нами — почти метр. Как будто случайные люди, которым пришлось позировать рядом. Я долго думал, что, может, отец другой. Но мы с Никитой с возрастом стали похожи — оба в деда. Так что версия отпала.

И вот я стою у порога их гостиной, держу букет цветов для матери. Она встречает меня так, будто и рада, и нет. Берёт букет:

— Спасибо. Красивые. А вот Никита мне всегда розы дарит.

Ну конечно. Даже здесь Никита. Неужели нельзя просто… принять?

— Помню, — отвечаю спокойно. — Поэтому и подарил другие. Чтобы не повторяться. Кстати, как он?

Даже не скрываю акцент. Я — не Никита. И не хочу быть им. Против брата ничего не имею, но близости у нас никогда не было. Может, будь мать другой — было бы иначе.

— Ой, у него всё хорошо, — мечтательно отвечает она. — Ты знаешь, он такой молодец. Когда тебя арестовали, мы думали, что его карьере конец, но нет. Пётр Борисович помог. Слава Богу.

— А кто такой Пётр Борисович? — И почему его карьера должна была закончиться? На момент моего ареста брат был мелким клерком в страховой.

— Депутат Госдумы, — сообщает мама тоном, в котором слышна гордость невесткиным отцом, а не сыном. — И Танечкин папа. Ой, она такая славная. Такая хорошая девочка. У них замечательная семья.

Конечно. У Никиты всё славное.

— И чем он брату помог? — спрашиваю уже почти без интереса.

— Теперь Никита тоже делает карьеру в политике. У него такие перспективы.

Лицо у мамы меняется. Она смотрит так, как будто говорит о кумире с плаката. Я бы не удивился, узнав, что Никита обязан своей карьерой не только дипломом.

— Может, у меня, кроме невестки и племяшки, ещё кто есть? — бросаю вскользь.

Мама тут же напрягается.

— Нет. Детей нет. Они, конечно, стараются… но Танечка… лечится. У Никиты всё в порядке.

Кто бы сомневался.

— Так, вроде всё готово. Танечка принесёт свою фирменную утку — и тогда точно будет всё.

При слове «утка» внутри что-то дергается, как тонкий тревожный звоночек.

И тут раздаётся звонок в дверь.

Глава 2

Таня

Свекровь, как всегда, встречает меня с распахнутыми объятиями. Она так искренне мне рада, что я каждый раз удивляюсь историям о сложных отношениях между невесткой и свекровью. У нас всё как‑то сразу само собой расставилось по местам: она не лезет к нам в семью, я не лезу к ней в дочери. И это работает.

Мы с Никитой с самого начала жили отдельно. Папа подарил нам на свадьбу двухкомнатную квартиру в новом жилом комплексе, и мы въехали туда прямо после торжества. Мне никогда не доводилось жить со свекровью — возможно, именно поэтому наши отношения такие ровные.

Я всегда с удовольствием прихожу к ней на Рождество, приношу свою фирменную утку. Её меня научила готовить мама… когда она ещё была жива. Утка у меня действительно всегда получается — свекровь каждый раз хвалит. Она любит приходить к нам восьмого марта, и, пожалуй, всё. Дни рождения мы отмечаем в ресторане с ней и папой. Поздравления в мессенджерах открытками — вот и весь наш протокол. Никита звонит ей один‑два раза в неделю, иногда заезжает на обед без меня, и я благодарна ему, что он не навязывает встречи, которые мне не нужны. Может потому свекровь так радуется одному‑единственному нашему общему празднику.

— Степан уже здесь? — спрашивает Никита, кивая на ботинки сорок пятого размера.

Лицо свекрови мгновенно меняется. Праздничная лёгкость исчезает, на смену приходит напряжённость. И я её понимаю: брат Никиты отсидел пять лет. Да, он никого не убил, не ограбил, он сидел по экономической статье, но… пять лет тюрьмы не проходят бесследно.

— Да, снимай с Танечки шубку и проходите, познакомь её с братом, — говорит она.

Мы проходим в гостиную. Я натягиваю на лицо доброжелательную улыбку, выглядываю из‑за плеча мужа.

У окна стоит мужчина. Высокий — выше Никиты. Волосы темнее, коротко стриженные. Если присмотреться, что‑то общее у братьев есть: форма носа, посадка глаз, разлёт бровей. Но в остальном… глаза у Никиты голубые, у Степана — синие, насыщенные, глубокие. Губы у него полнее. И взгляд… тяжёлый. Немного прищуренный. Кажется, будто он видит тебя насквозь.

Мне становится неуютно. Я же говорила: тюрьма не может не оставить след. Хотя… может он всегда такой?

— Здравствуй, Стёпа. Рад тебя видеть. Познакомься, это моя жена Таня, — говорит Никита.

Отлично. А что я сейчас должна сделать? Под этим взглядом я чувствую себя так, будто совершила что‑то ужасное и он считает своим долгом осудить меня одним только прищуром.

Я выдыхаю, распрямляюсь и улыбаюсь чуть шире:

— Здравствуйте, Степан. Рада с вами познакомиться.

Мне кажется, или на его лице мелькнуло удивление? Чем я могла его удивить?

— Взаимно, Татьяна, — произносит он низким, глубоким голосом.

В этот момент свекровь приглашает всех за стол. Как обычно: справа от неё — Никита, потом я. Степан садится слева.

Никита разливает вино, но Степан накрывает бокал пальцем:

— Я за рулём.

— Как, Степан, ты не останешься на ночь? — свекровь звучит слишком уж удивлённо. И неискренне. Он понимает это тоже — по тому, как саркастически приподнимает бровь.

— Нет, мама. Завтра утром дела. Не хочу начинать день поздно.

— Какие у тебя дела? Завтра выходной.

— Хотел съездить на дачу деда. Ты же помнишь, мы всегда на Рождество туда ездили. Не хочу нарушать традицию.

Он смотрит не на мать. На меня.

У меня холодеют пальцы. Как будто превращаются в лёд. Господи… дача. Что там произошло. Я ведь после того случая больше туда не ездила. Я боюсь даже вспоминать.

— Танюша, ты чего так побледнела? — свекровь склоняет голову. — Ты слишком много работаешь. Всё в городе и в городе. Может, поедете с Никитой на дачу? Ты же её любишь. Когда ты там была в последний раз?

Господи, ну почему именно про это? Почему сейчас? Мне становится дурно.

— Да я и не помню, — выдавливаю я. — Пусть Никита лучше завтра отдохнёт. Как‑нибудь в другой раз…

Но муж, к моему ужасу, оживляется:

— А давай действительно поедем! Шашлыки пожарим. Ты же хотела на католическое Рождество. Раз не получилось, то завтра!

Что происходит? Вы все сговорились?

— Всё решено. Завтра все едем на дачу, — подытоживает свекровь.

Я поднимаю взгляд на Степана. И вижу… он улыбается. Глаза — тёплые, внимательные. Или мне это кажется? Почему он так на меня смотрит?

— Татьяна, а чем вы занимаетесь? — спрашивает он.

— Я учитель, — отвечаю сухо.

Бровь взлетает вверх.

— И чему вы учите детей?

— Химии.

Он улыбается шире.

— Любите реакции?

— Да, люблю, — говорю, вздёргивая нос, глядя прямо на него через толстые линзы очков.

Нет, он мне не нравится. Совсем. Никита говорил, что брат хороший, но… нет. Он цепляется. Он смотрит. Он оценивает. Когда Никита меня представлял, он провёл взглядом по моей фигуре. И что? Толстовата для его брата? Но я — жена Никиты. Почему ему вообще должно быть дело до того, какая у меня фигура?

Глава 3

Таня

Вернёмся на две недели назад

Ровно за час до того, как моя жизнь перевернётся, я сидела у камина и ждала мужа. Тогда я ещё не знала, что этот вечер станет либо началом конца, либо началом чего-то другого — того, что я даже представить не могла.

Никита снова задерживался. Хотя какое «задерживался»? Для него это слово уже давно ничего не значит. Для меня «вовремя» — это семь. Рабочий день у него заканчивается в шесть, и если он приезжает к семи — всё хорошо. Но сейчас уже десять. Десять — и я знаю: он забыл.

Забыл про нашу дату. Про наш вечер. Про то, что сегодня — ровно пять лет с того дня, как мы познакомились. Тогда, пять лет назад, двадцать четвёртого декабря, я была уверена, что встретила чудо. Подарок судьбы. Мужчину, который смотрел на меня так, будто я была для него всем… тогда.

Первые два года он помнил. Украшения, букеты, тёплые слова, от которых у меня перехватывало дыхание. А на третий год я уже дождалась маленького букетика. И с того момента всё покатилось вниз — медленно, но неизбежно. Будто наш брак стоял на наклонной плоскости, которая каждый месяц становилась всё круче. А я… просто скатывалась вместе с ним, цепляясь за остатки былой любви.

И вот сейчас, на пятом году брака, я сижу у камина, обняв колени, и снова плачу. Снова. За этот год я пролила столько слёз, что если собрать все мои слёзы за предыдущие двадцать пять лет — их будет меньше.

На столе остывает утка в апельсиновом соусе, её Никита любит больше всего. Салат уже увял. Свечи — красные, витые, праздничные — так и остались незажжёнными. Праздник отменяется.

Я поднимаюсь — медленно, будто через толщу воды — и иду в спальню.

Я люблю эту дачу. Дом дедушки Никиты. Старый, построенный ещё в семидесятых, но такой уютный, правильный, зимний. Дом стоит на окраине деревни, спрятанный в лесу, и когда снег ложится на ветви — здесь начинается сказка. Моя маленькая сказка… в которой я всё чаще остаюсь одна.

Но всё равно надеюсь, что он приедет. Хотя бы до полуночи. Хотя… зачем? Что он здесь, что его нет — я всё равно одна. Одиночество стало моим постоянным спутником. Когда он задерживается, он приходит, молча принимает душ и ложится на свою половину кровати. Иногда даже не обнимет. Раньше — хоть в щёку целовал. Сейчас — ничего.

Может, это из-за того, что я поправилась?

Да. Я поправилась. Выходила замуж стройной красавицей — сорок второй размер. А теперь… теперь я ношу пятьдесят второй. Не потому, что заедаю проблемы. Я вообще не люблю ни сладкое, ни выпечку. Просто… гормоны.

Три года я лечусь. Четыре года хожу по врачам, сдаю бесконечные анализы, глотаю таблетки, терплю гормонотерапию, от которой меня то бросает в жар, то трясёт, то я хочу плакать просто потому, что чай остыл.

А началось всё спустя год счастливой семейной жизни, когда я не забеременела. Сначала — лёгкая тревога. Потом обследование. И первое слово, которое тогда ударило меня как по лицу: синдром поликистозных яичников. СПКЯ. Почти нет овуляций. Почти нет шансов зачать без гормонов. Тогда я ещё не знала, что впереди — годы попыток, уколов, надежды, отчаяния… И что в итоге я не только не стану мамой, но и потеряю мужа. Точнее — он потеряет ко мне интерес.

У нас не было секса почти девять месяцев. Девять. При живом, красивом, молодом муже.

Я не дура. Нет. Не думайте, что я не понимаю.

Я всё поняла впервые три года назад, когда он сильно задержался, а домой пришёл, пахнущий чужими духами. Женскими. Не моими. Тогда я — да, сейчас это кажется смешным — решила бороться. Ребёнком. Привязать мужа ребёнком. Глупо, наивно, больно. Но мне казалось, что это — единственный шанс. Я ведь не за чужого мужчину цеплялась, нет. За своего. За того, кто когда-то смотрел на меня так, будто я была для него всем. И виноватой я видела не себя. А её. Ту, что знала, что он женат, и всё равно полезла.

Я уверена, что не он сам. Он у меня красивый. Очень. Высокий, широкоплечий, с этой фирменной улыбкой — будто молодой Бен Аффлек. Стильный. Успешный. Политик. Дорогая машина, дорогой костюм. Женщины сами к нему липнут. Вот почему я так отчаянно держусь. Поэтому больно отпускать. Поэтому я всё ещё верю, что он меня любит… просто устал, охладел, запутался. Что всё ещё можно исправить.

Я помню его предложение. В стихах. Через три месяца после знакомства. На восьмое марта. Он говорил, что не может ждать. Что я — его судьба. Я тогда летала. Казалось, что вытащила счастливый билет.

И вот уже три года я борюсь. За нас. За него. За семью. Но уверенность тает. Каждый год — всё больше. Сначала секс стал раз в неделю, потом — раз в месяц. А теперь… девять месяцев тишины. А я ведь живая. Я хочу быть любимой. Желанной.

Сегодня я надеялась. Правда. Утром сказала ему: раз пятница и впереди католическое Рождество — давай встретим сочельник на даче. Он кивнул, будто согласился. Даже поцеловал в щёчку. Редкость в последнее время. И я приняла это за знак.

Отвела уроки до обеда. Помчалась в торговый центр. Отдала почти треть зарплаты за самый красивый чёрный пеньюар. Потом домой — собрать вещи — и на дачу. Пятьдесят километров по Ярославскому шоссе, и я уже в своей сказке.

Мариновала утку заранее три дня — так, как он любит. Пока она томилась в духовке, я тоже томилась — в ванной. Отскрабировала кожу, нанесла карамельный лосьон, уложила длинные белокурые волосы волной. Надела пеньюар, сделала лёгкий макияж. Я очень старалась. Я хотела верить.

Глава 4

Степан

На подъезде к дому деда замечаю «Миникупер». Интересно. Игорь же обещал сюрприз… Похоже, сюрприз приехал на своей машине. Нормально так сейчас девчонки зарабатывают.

Он, конечно, не уточнил, какой именно подарочек приготовил, но я же не идиот. Пять лет в тюрьме мозги мне не отшибли. Что можно подогнать мужику, только что вышедшему из зоны? Ну да… женщин. И, зная Игоря, наверняка не одну.

«Ты такого сюрприза точно не ожидаешь» — ага. Ну-ну.

Подъезжаю ближе, ставлю машину. Выхожу. Дверь дома — заперта. Странно. Чего им закрываться? Тут, в этой глуши, разве что лисы могут забрести. Улыбаюсь, нахожу под крыльцом дедов горшок. Ключ на месте. Замок никто не менял.

Захожу — и сразу слышу саксофон. Вот это номер. Значит, нынче сюрпризы у нас не только с внешностью, но и со вкусом.

В гостиной горит искусственный камин, потрескивает, будто настоящий. Забавно. Дед бы плюнул. Он терпеть не мог всё ненатуральное, только дрова, только живой огонь.

Дом тихий. Слишком тихий.

Где мне тут праздник приготовили?

Кидаю сумку возле дивана, иду на слабый тёплый свет из кухни.

— Ух ты… вот это меня ждали.

На столе — бутылка вина, два бокала, свечи. Салат из какой-то зелёной травы. Поднимаю колпак с блюда. Утка. С яблоками. Домашняя, сочная, запечённая как в хорошем ресторане.

Я даже присвистнул.

Всё ясно. Судя по сервировке — одна женщина. Но, похоже, высокого класса. Хотя… может и не высокого, а просто очень старалась. Отламываю кусочек — тёплая, мягкая — отправляю в рот.

— М-м-м… да это просто офигенно.

Отрезаю себе побольше, накладываю зелени. Пробую. Нормально… но не моё. Я бы сейчас оливье всадил или шубы навернул. Надо будет попросить завтра приготовить что-то попроще. Майонезный салат — вот это еда.

Когда наелся так, что ремень стало жалко, сполоснул руки и направился искать свою загадочную «хозяюшку».

Открываю дверь в самую большую спальню — и замираю на пороге.

На кровати лежит девушка. Спит или делает вид? Кто их разберёт, этих «сюрпризов». Игорь, конечно, мог заморочиться — у него фантазия всегда была богатая. Но чтобы вот так… Такое даже я от него не ожидал.

Свет в спальне тусклый, от торшера — мягкий, жёлтый. И этого хватает, чтобы понять: передо мной — не дешёвая девка, которую подбирают «для быстрого перепиха». Нет. Эта — совсем другой уровень. Та, на которую мужики смотрят чуть дольше на лицо, чем на то, что у неё между ног. Та, рядом с которой сразу чувствуешь себя по-другому.

Она лежит на боку, волосы раскинуты по подушке, каскадом — светлые, кудрявые. Пухлые губы приоткрыты, как будто она чего-то ждёт или вот-вот что-то скажет. И выглядит это слишком… естественно. Слишком красиво для сна. Будто репетиция, а я должен оценить.

Пока смотрел, она медленно перевернулась на спину. И движение это было таким плавным, будто снятым в замедленном кино. Продуманным. Показывающим… товар во всей красе. И мне это понравилось больше, чем должно.

Пеньюар на ней почти ничего не скрывает, только дразнит. Ткань тонкая, как дым. И всё, что под ней — лишь намёк. Достаточный, чтобы в штанах сразу стало тесно.

Я делаю шаг. Потом ещё один. И чувствую, как сердце стукнуло где-то в горле. Господи… ну Игорёк, ну угодил. Подарочек он мне подогнал что надо.

Она тихо вздыхает, будто реагируя на моё присутствие, и этот почти неслышный звук проходит по мне, как электричество. Не наигранный — слишком настоящий. Такой делают только женщины, которые не пытаются изображать. Или слишком хорошо умеют.

Наклоняюсь ближе, осторожно убираю прядь с её лица. И замираю.

Красавица. Не глянцевая, не пластиковая — живая. Настоящая. У которой лицо хочется рассматривать и любоваться. Хочется потрогать щёку, посмотреть, как она на это отреагирует. Хочется…

Я полностью откидываю одеяло и начинаю медленно водить пальцами у неё между ног. Она дышит чаще. Губы приоткрываются сильнее — уже не игра, а реакция. Вот это заводит. Член ноет, требует. Пульсирует так, что хватай и… Но я тяну. Мне нравится смотреть, как она реагирует.

Ускоряю движения — совсем чуть-чуть — и слышу тихий стон. Настоящий. Она уже не играет. Её тело выдаёт её.

Влага появляется быстро, и с каждым моим скольжением её становится всё больше. И это я ещё даже клитора не касался.

Разрываю фольгу и раскатываю латекс по каменному члену. Смазываю её влагой головку — чтобы не по сухому. Она тихо, едва слышно, выдыхает, будто ей уже не хватает моего прикосновения.

Возвращаю пальцы туда — медленно, мучительно. Она постанывает. Её веки дрожат — игра забыта, она уже в моменте.

Я подключаю большой палец, медленно веду кругами вокруг клитора. Иногда касаюсь. Она стонет глубже, рефлекторно раздвигает ноги.

Раздвигаю её губки, ввожу два пальца. Узко. Очень узко. Не как у тех, кого мне обычно приводили в тюрягу. Она сжимает меня так плотно, что я сам едва не стону.

Она двигает тазом навстречу — неумело, но от этого ещё больше заводит. Не профессионалка. Или играет роль так глубоко, что забывает сценарий.

Глава 5

Таня

Просыпаюсь от того, что мне жарко и… тесно. Будто меня кто-то крепко держит, не позволяя шелохнуться. Открываю глаза — и вижу руку Никиты, тяжёлую, тёплую, расположенную у меня на талии. И вместе с этим видением во мне поднимается другое — память о ночи. О той самой, которая вспыхнула между нами так внезапно, так ярко, что я даже сейчас чувствую жар в щеках.

Боже… я и не знала, что он может быть таким.

Никита всегда был мягким, внимательным — особенно в начале нашей семейной жизни. Но вчера… вчера в нём была сила, решимость, давно сдерживаемое желание, от которого у меня каждый нерв звучал. Как будто он за одну ночь пытался восполнить все наши долгие месяцы расстояния. Девять месяцев, в которые я научилась уже не надеяться.

Тусклый рассвет за окном едва-едва окрашивает комнату. Мне хватает этого, чтобы тихонько, почти неслышно выбраться из его объятий. Он недовольно бурчит что-то в подушку и переворачивается, но не просыпается. Я улыбаюсь. Он как обычно спит крепко.

Наду́ваю грудь воздухом, стараясь не шелестеть, беру очки с тумбочки и выключаю торшер, который всю ночь мерцал в углу. Полумрак постепенно отступает. Ломота в теле напоминает о прошедшей ночи ещё сильнее. И меня словно снова обдаёт теплом изнутри.

Нужно принять душ и приготовить ему что-нибудь вкусное. После такой ночи пусть отдыхает — он выложился так, как я уже и не мечтала.

Захлопнув за собой дверь ванной, стаскиваю с себя пеньюар. Перед зеркалом задерживаюсь на секунду. Кожа покрасневшая в некоторых местах, на внутреннеей поверхности бёдер следы его оргазма, волосы спутаны, и — главное — я улыбаюсь. Настоящей, тёплой улыбкой женщины, которой наконец дали почувствовать себя желанной.

«Странно, что он… не сразу…первые три раза…» — мысль сама всплывает, но я тут же отмахиваюсь. Не важно. Важно только то, как он под утро четвёртый раз излился в меня.

Он ведь тоже хочет ребёнка. И он рядом со мной в моём лечении, моих лекарственных курсах, моих изменениях — радужных и не очень. И пусть я вижу, что ему порой сложно… но ведь вчера… вчера он был не просто мужем. Он был мужчиной, который снова видит во мне свою женщину.

И это вселяет такую надежду, что я почти теряю равновесие.

Снимаю очки, кладу на полочку и встаю под тёплые струи душа. Запах моего любимого карамельного геля сразу окутывает, и я расслабляюсь. Внизу живота тёплым эхом отзываются воспоминания, и я тихо усмехаюсь.

— Так, Таня… — шепчу себе под нос. — Сейчас приводишь себя в порядок… и обратно — к мужу. Утро после такой ночи должно быть не менее ярким.

Я выхожу из душа, вытираюсь, наношу лосьон, расчёсываю растрёпанные кудри. Пеньюар надевать уже не хочется — он будет только мешать. Хочется чувствовать на себе тепло его рук, его груди, его дыхания.

Заворачиваюсь в мягкое полотенце. Сердце стучит быстрее. Я знаю, чего хочу этим утром.

Тихо открываю дверь спальни. И направляюсь к нему — к своему мужу, к мужчине, который в нашу годовщину вернулся ко мне по-настоящему.

Полотенце мягко соскальзывает с меня и падает к ногам, как снежный сугроб. Я переступаю через него, по коже пробегает лёгкий холод — но внутри всё ещё греют воспоминания о ночи.

Я поднимаю руку, чтобы снять очки… и замираю.

На плече, которое освещает сероватый рассвет, вижу огромную татуировку. Чёрные, глубокие линии. Крылья, огонь… Феникс. Огромный, мощный, будто живой — и он расправляет крылья по всей руке до самого локтя.

У меня перехватывает дыхание.

Когда Никита успел такое набить? Вчера? Ночью? Пока я спала?.. Но это же… бред.

Я помню: утром подавала ему рубашку — его обычную, голубую — и никакой татуировки там не было.

Я щурюсь, наклоняюсь чуть ближе — и понимаю: это плечо… не только разрисовано. Оно… больше. Ширее. Массивнее, чем у Никиты. Настолько, что татуировка точно тут ни при чём.

Мой взгляд медленно ползёт вверх — к шее… к затылку…

Стоп.

Волосы. Какие, к чёрту, волосы?

Вместо привычного тёмно-русого — густые, чёрные, будто выгоревшие на солнце. Никакого сходства.

И тут меня прошибает. Не током. Не разрядом. А словно на меня обрушили трансформаторную будку в полном напряжении.

Это не Никита.

Это. Не. Мой. Муж.

Я стою голая посреди спальни, и в моей кровати, в моей — Господи — кровати, под моим одеялом, на моей подушке спит совершенно незнакомый мужчина.

У меня учащается дыхание. Сердце бьётся где-то в горле. Руки сами по себе тянутся вниз, чтобы хоть чем-то прикрыться.

— Ма-ма… — выдыхаю одними губами.

Резко наклоняюсь за полотенцем — и тут вижу на полу использованные презервативы, джинсы, боксёры, майку, толстовку… Не его. Не Никитины. Абсолютно чужие.

Нет. Нет-нет-нет… пожалуйста…

Я натягиваю полотенце на себя, как плащ супергероя, хотя оно едва прикрывает бедра, и почти бегу в гостиную. Шаги — на носочках, чтобы не разбудить неведомого зверя в спальне.

Глава 6

Таня

Благо, что во дворе и подъезде я никого не встретила. Честно — не представляю, как объяснила бы, что я зарёванная, голые ноги в декабре, полотенце под курткой… Да я сама себе объяснить не могу, что вообще происходит.

Пока еду в лифте, мозги скачут, будто пытаются пробить потолок кабины и сбежать от меня. Что сказать мужу? Что сказать Никите?

А что тут скажешь? Правду? Какую правду?

«Прости, милый, меня тут ночь трахал какой-то мужик, а я подумала, что это ты, и без очков не отличила?» Нет. НЕТ. Это… это даже не бред — это хуже. Это звучит как издевательство.

Обмануть? Как? Весь мой вид кричит, что со мной что-то произошло. И сейчас он увидит меня и… всё. Он меня бросит.

И пусть, может, кому-то покажется, что так и надо — но мне больно от одной мысли. Потому что я люблю его. Всё ещё. Всеми трещинами своего сломанного сердца.

Дрожащими руками открываю дверь в квартиру. Захожу. Дышу через раз.

Скидываю уги рядом с мужскими ботинками, которые валяются как обычно — где упали, там и умерли. Значит… он дома. Не снимая куртки, прохожу в гостиную.

И вот тут… странно. Очень.

Всё ровно такое, каким было вчера. До утреннего ужаса.

Как будто я вышла из какой-то параллельной реальности и вернулась в свою — обычную, безопасную, пусть и больную.

Я на цыпочках прохожу в спальню. Заглядываю.

И вижу: мой муж спит в одежде, лицом вниз, вытянувшись поперёк кровати, будто его просто выключили.

И запах. Сильный перегар.

Он пил. Он пил много. Хотя делает это редко — от силы пару раз в год.

Но сейчас… как будто жизнь ещё час назад швырнула меня об стенку, а сейчас даёт шанс.

И меня накрывает волной. Не просто облегчением. Целым цунами ликования, благодарности, облегчения, которое сводит колени.

Он не увидел меня. Он не знает, когда я пришла. Он ничего не поймёт. Он… ничего не заподозрит.

— Спасибо… Господи… — выдыхаю одними губами, почти без звука.

Я прикрываю дверь спальни, будто боюсь потревожить судьбу.

Возвращаюсь в коридор. Снимаю куртку. Аккуратно, почти любовно ставлю уги и ботинки Никиты в обувницу. Порядок. Нормальность. Жизнь возвращается в рамки.

Прохожу в ванную.

Включаю душ и становлюсь под него, будто под святую воду. Мне кажется, я сейчас смою с кожи весь тот ужас, всю грязь, весь страх, который пережила.

Но он не смывается. Липнет где-то внутри, где не добраться ни мылом, ни водой.

И пока тёплые струи обтекают плечи, я снова и снова прогоняю один и тот же круг мыслей:

Я люблю мужа. Люблю. По-настоящему. Как любила в двадцать лет, когда он впервые взял меня за руку. Когда я хранила себя только для него. Когда мир начинался и заканчивался его улыбкой.

Никита был первым моим мужчиной. Единственным. Той самой первой большой любовью — чистой, доверчивой, до глупости святой.

Я никогда ни на кого не смотрела. Зачем? Если рядом мужчина, от которого перехватывало дыхание?

И вот сейчас… я понимаю, что изменила.

Да, случайно. Да, не понимая. Да, без сознательного желания.

Но факт остаётся фактом: я была с другим мужчиной.

Как такое вообще возможно? Как можно не отличить мужа от чужого?

Если бы кто-то сказал мне такое раньше — я бы не поверила. И да, вы будете правы: это странно, неправдоподобно, невозможно.

Но я не отличила.

Даже тени сомнения не было. Ни одной микроскопической искорки мысли, что что-то не так.

А теперь — что? Признаться? Сказать Никите, что я…?

Нет. Он не простит.

Развестись? Но я три года борюсь за наш брак. Закрывала глаза на его интрижки. Держалась. Любила.

И разрушать всё из-за случайной ночи? Из-за дикой, страшной, непонятной провокации?

Нет. Я не хочу терять семью. Не хочу терять мужа.

Если получится скрыть — я буду молиться до конца жизни, чтобы Бог простил меня. Только бы Никита не ушёл.

Выхожу из душа. Оборачиваюсь в свежие полотенце.

На кухне завариваю чай с мелиссой и мятой. Руки трясутся так, что пакетик падает мимо кружки, и я ловлю его пальцами.

Прохожу в спальню и плотно задвигаю шторы. Ни к чему нам дневной свет — он слишком честный, слишком оголяет правду. Я знаю, что Никита до обеда не проснётся. После таких «запоев» он обычно только к двум открывает глаза, а к вечеру выползает на кухню, измученный, но живой.

Надо его раздеть. Он же так и заснул — в костюме, в рубашке, со всем этим днём вперемешку с виски. И чувство вины перед ним едва не ломает позвоночник. Хоть что-то хорошее сделаю.

Пиджак снимается проще всего. Никита лежит, как кукла, без единого движения. Переворачиваю его на спину — тяжёлый, неподъёмный — расстёгиваю одну пуговицу, вторую… ту самую голубую рубашку, что вчера подавала ему утром. Тогда она была чистой, выглаженной, аккуратной. Сейчас — помятая, пахнущая виски и табаком, и ещё чем-то о чём я не буду сейчас думать.

Глава 7

Таня

Допиваю свой остывший чай и, снимая с себя полотенце, иду в спальню. Всего лишь двенадцать. Никита будет спать ещё часа два. Мне бы тоже — хоть на час — отключиться, чтобы мозги перестали метаться, как пойманная птица в клетке. Может, после сна придёт другая мысль, решение, спасение… хоть что-то.

Но нет.

Проходит час, потом другой. Я лежу, слушаю тишину, ощущаю, как в груди всё сжимается, сжимается, пока уже почти нечем дышать. Здравой мысли не появляется. Только страхи, один на другом.

Никита вздыхает во сне, шевелится. И я понимаю — скоро проснётся.

Очень аккуратно, почти не дыша, беру его руку и подлаживаю на свой бок, будто мы вот так и проспали всю ночь. Лежу тихо, застываю, прикрываю глаза. Кажется, что с закрытыми глазами даже сердце бьётся громче. Как будто меня кто-то может услышать по своему внутреннему стуку.

Минут через десять я почти физически чувствую, как он открыл глаза. Он смотрит на меня — на то, как моя голова лежит у него на плече. Я ощущаю его лёгкое напряжение. Он медленно свободной рукой приподнимает одеяло… будто пытается сопоставить, понять, вспомнить. Мы так не спим. Никогда. Только после секса в начале отношений так спали.

Он осторожно пытается высвободиться, и вот в этот момент я “просыпаюсь”. Переворачиваюсь, изображая сонную расслабленность.

— Доброе утро, — выдыхаю тихо, будто только что пришла в себя.

— Доброе, — хрипло отвечает он. Сушняк. Голова у него точно трещит.

— Который час?

Он тянется за телефоном, который я заранее положила рядом, чтобы всё выглядело естественно.

— Начало второго. Странно… ты обычно так долго не спишь.

— Ммм… ты меня ночью так… уморил… — произношу и сразу понимаю, что это звучит фальшиво. Неправдоподобно. Натянуто. Ошибочно. Как плохая актриса в дешёвом сериале.

Он замолкает. Замешательство — оно написано у него. Не могу это видеть. Я слегка прикрываю глаза, будто ещё не до конца проснулась. Ресницы приоткрываю слегка — совсем чуть-чуть. Он смотрит не на меня — на себя, на то, как выглядит постель, трусы на полу. А потом снова на меня. Медленно, тяжело, со странной тенью на лице.

И я не выдерживаю этого взгляда. Снова закрываю глаза. Хочу исчезнуть. Раствориться. Просто перестать быть.

Мне казалось, что больнее сегодня уже быть не может.

Но может.

Мысль о том, что он… огорчён. Что сам факт близости — даже свершившейся — вызывает у него какое-то неприятное чувство… Это бьёт так, словно внутри что-то взяли и выжгли.

Почему? За что? Что я такого сделала? Чем заслужила всё это?

Никита наконец поднимает свои вещи с пола. С явным раздражением. Или усталостью. Или непониманием. Мне страшно даже гадать.

Он уходит, прикрывая дверь спальни. Я слышу, как он идёт в ванную.

А я разворачиваюсь на спину и чувствую, как в горле становится тесно. Ком будто распухает, не даёт вдохнуть, не даёт сглотнуть. И слёзы начинают катиться сами. Сначала тихо. Потом сильнее. Потом уже так, что я вдавливаюсь лицом в подушку, чтобы хотя бы звук заглушить.

Но он всё равно ничего не услышит.

Он включил воду.

И я плачу до тех пор, пока не становится совсем тяжело держать глаза открытыми. И, обессиленная, опустошённая, наконец проваливаюсь в какой-то беспомощный, рваный сон.

Просыпаюсь ещё засветло. Сквозь плотно задёрнутые шторы всё равно сочится бледный зимний свет. Сколько я проспала? Час? Ого… два с половиной.

Квартира тихая, почти слишком тихая. Я вылезаю из-под одеяла, накидываю халат и иду искать мужа. Но его нет ни в спальне, ни на кухне, ни в ванной. Пусто.

Завариваю себе чай и устраиваюсь на подоконнике, грея ладонями кружку. В городе зима совсем не такая, как на даче. Здесь всё серое, мокрое, лужи, шум машин… никакой сказки. И вместе с этим вспоминаю, что оставила там… его. Того мужика. Не знаю кто он — вор? Прохожий? Сумасшедший? От одной мысли становится не по себе.

Он ведь мог обворовать дачу. Но что там брать? Старая мебель, техника, дедушкины вещи. Разве что новая кухня и искусственный камин… но не думаю, что это его интересовало. Может, надо было вызвать полицию? И что бы я сказала?

«Здравствуйте, у меня в доме был мужчина, которого я приняла за своего мужа?»

Нет. Я не скажу никому. Никогда. Эта ночь останется во мне, как шрам — невидимый, но болезненный при малейшем прикосновении.

И всё же, что было? Сцены всплывают сами. Отрывки. Ощущения. Сильные руки, резкая страсть, напор, от которого у меня подкашивались ноги. Я ловлю себя на том, что краснею, хотя вокруг никого нет.

И всё равно вопрос бьёт в голову: Если я была настолько… непротивна тому мужчине, то почему своё отвращение ко мне так легко показал Никита? Он ведь даже близости со мной представить не смог — по его лицу это было видно.

Что со мной? Что с нами?

Когда моя семейная жизнь стала такой… хрупкой, неловкой, словно я хожу по битому стеклу? Когда мы поняли, что мне тяжело забеременеть? Когда я поправилась? Или когда в его жизни появились те «легкие» интрижки, о которых я предпочитала молчать?

Глава 8

Степан

Чувствую как член дёргается и начинает каменеть. Тянусь рукой по кровати — пусто. Одна холодная простыня и ни намёка на то, что тут вообще кто-то спал. Ну что за херня?

— Блядь… — выдыхаю сквозь зубы.

Где она, сука? Не рукой же мне работать. Член просто каменный. Яйца готовы взорваться от напряжения. Надо слить. И слить в эту аппетитную киску. Кто её просил вставать ни свет ни заря? Что, расписание у неё, блядь, как у космонавта? Чувствую, как внутри всё кипит — не потому что она мне нужна как человек, нет. Просто я привык, что, если услуга оплачена, то меня должны обслужить, а не исчезать как тень под утро.

— Эй! — кидаю в пустоту. Конечно же, ноль реакции.

Переворачиваюсь, врезаю кулаком по подушке. От злости даже в жар бросает.

— Ты где носишься, мать твою? — уже почти рычу.

Комната молчит. И тут — визг тормозов во дворе. Резкий, как удар по нервам. Я вздрагиваю. Поднимаюсь, подхожу к окну. Отдёргиваю занавеску — и вижу пустое место, где стояла её машина.

Ага. Вот и весь расклад. Свалила. Причём так, будто опаздывает к следующему клиенту.

— Охуенно, — бросаю в стекло.

Стою, смотрю на член в своей руке. И всё внутри скрипит от раздражения.

— Сука… — тихо выдыхаю, чувствуя, как злость вязнет в горле.

Ладно. Раз уж утро такое, придётся приводить себя в порядок самому в душе.

Поворачиваюсь к комнате. Беспорядок на постели, скомканная простынь, использованные презервативы и мои вещи лежат на полу, запах секса — всё напоминает, что ночь была охуенной. И эта блядь решила свалить, в самый неподходящий момент.

Захожу в ванну — и сразу в глаза бросается её чёрный пеньюар, аккуратно брошенный на стиралку. Хм. Оставила? Или так торопилась, что даже не заметила, как соскользнул с неё?

Беру эту тряпку в руку. Мягкая. Тёплая ещё будто. Подношу к лицу — и да, запах тот самый. Её. Карамельный, тягучий, будто сладость, которая сама лезет в рот.

От этого запаха у меня внутри опять что-то дернулось. В животе тяжело, внизу — напряжение, злое такое, голодное. Приходится включить воду и под тёплыми струями передёрнуть самому, сбросить это напряжение, быстро, без изысков — просто чтобы в голову вернулась ясность.

Становится ровнее. Переключаюсь.

Достаю из сумки новые шмотки — те, что вчера купил сразу после выхода. Быстро переодеваюсь. В зеркале — норм, собранный вид. Надо теперь заняться делом, ради которого вообще сюда приехал.

Подхожу к двери, закрываю на внутренний замок. Если кто-то из родственников объявится — хер им, а не доступ. Мне сейчас шум и чужой глаз не нужен.

Спускаюсь в подвал. Сырость, пыль, старые банки. Становлюсь на одно колено, откидываю доску, начинаю откапывать место, которое дед ещё показывал. Тогда сказал: «Если когда-нибудь понадобится — используй смело. Никто про него не знает. Даже отец твой».

Открываю тайник. Пакетик. Достаю — и сердце чуть ускоряется. Высыпаю алмазы на ладонь. Переливаются, как лёд, в каждом — мой воздух, моя свобода.

Считаю. Двадцать один. Все на месте. Никто не лазил.

Возвращаю камни в мешочек, засовываю обратно. Дальше — пачки долларов. Плотные, тяжелые, пахнут хранилищем. Десять пачек. Хватит. Для старта — с головой. Остальные пусть пока лежат, потом сменю на свежие.

Закрываю всё обратно, закапываю, выравниваю землю. Поднимаюсь наверх.

Кладу деньги в сумку. Открываю дверь. Всё как по нотам.

На кухне беру со стола утку — ту самую, которую вчера не доел. Ну не выбрасывать же? Она готовит охуенно. Это факт. И дело тут не только в кухне… хотя в кровати она тоже была ничего.

Хотя… что она делала? Да нихрена. Просто лежала, стонала, смотрела так, будто ей всё это реально в кайф. И вот это меня и цепануло. Не фальшь — а будто правда.

Но утром… Я хотел другого. Хотел, чтобы она показала, что умеет. Хотел посмотреть, как она будет сжимать свои пухлые губки на члене. И вот хрен тебе, Стёпа — свалила.

Утка разогрелась. Пахнет божественно. Сажусь, ем прямо с тарелки в которой грел. Вкусно, чертовски вкусно. Салат отправляю в мусорное ведро — трава мне ни к чему.

Делаю кофе. Сажусь с телефоном.

Первым делом — снимаю квартиру. Фото норм. Чисто, просто, без лишних понтов. Мне пока надо сидеть тихо. Не светиться. Пока не пойму, какая падаль меня сдала. Снаружи это провернуть было нереально. Значит — крыса внутри.

Ничего. Я найду. Если сам не сложу пазл — куплю мозги, которые сложат.

Вторым делом — пишу Игорю. Благодарю за презент. Презент — зачётный. Прошу контакт. Возможно, захочу повторить.

Стоит только представить этот сладкий, тёплый, карамельный пирожок — и опять в паху тяжелеет. Чёрт. Ладно. Потом разберусь.

Сейчас — главное. Набрать мать. Сказать, что вышел.

И что скоро появлюсь.