Рождество для Циника

Глава 1: Пока что все хорошо

— Поздравляю, Артём Станиславович! Это грандиозный успех! — Голос в трубке звучал подобно сладкому сиропу.

Я откинулся в кресле, закинув ноги на полированную поверхность массивного стола из венге.

— Не поздравляй меня, Сергей. Поздравляй акционеров. Их бумаги теперь стоят втрое дороже. А я просто сделал свою работу.

Положив трубку, я позволил себе редкую улыбку. Она была холодной, как лезвие, и одновременно искренней только для меня одного. Тишина в кабинете была оглушительной. Сотни квадратных метров отполированного до зеркального блеска пола, панорамное окно во всю стену, за которым пылал закат над спящим городом, и ни души. Только я и моя победа.

Воздух пах деньгами. Не теми, что шелестят в карманах, а большими деньгами — властью и сталью. Я потянулся к хрустальной стопке на столе, налил на три пальца выдержанного «Гленфиддича». Золотистая жидкость поймала последний луч солнца.

«Всего три недели», — подумал я, с наслаждением ощущая во рту тепло и дымный аромат виски. Три недели от первого намёка, кинутого за ужином, до сегодняшнего утра, когда совет директоров «Эталона» проголосовал за поглощение. Они боролись, конечно. Выпускали гневные пресс-релизы, пытались найти белых рыцарей. Но это была агония.

Я выдохнул. А чего это стоило? Неделя без сна, когда мозг превратился в сгусток нервов и кофеина. Десятки звонков, каждый из которых мог быть прослушан. Две встречи в полумраке подземных парковок, где пахло бензином и страхом. И один момент, всего один, когда я увидел в глазах председателя их совета то самое понимание, что он проиграл, что его жизнь рухнула в одночасье. В тот миг я почувствовал не жалость, а лишь прилив адреналина. Это был мой эквивалент квинтэссенции удовольствия.

Я допил виски, поставил стопку с тихим стуком. Город внизу зажигал огни, слепой и безразличный. Я только что перекроил его карту, сломал судьбы тысяч людей, и никто даже не знал моего имени. И в этой оглушительной тишине моего пустого, но роскошного кабинета я понимал — это и есть настоящая власть.

Мой взгляд скользнул по столешнице и наткнулся на свежий, глянцевый номер делового еженедельника. Его подбросил утром кто-то из ассистентов, видимо, решив, что мне будет приятно. И они бы попали в точку, если бы не левая колонка на первой полосе:

«Основатель "Эталона", Михаил Королев, найден мёртвым в своём кабинете. Предсмертная записка подтверждает версию о самоубийстве».

Под заголовком — старая, улыбающаяся фотография. Королев. Ещё неделю назад — капитан индустрии, человек-легенда. А теперь — всего лишь грустный, седой мужчина на чёрно-белом снимке в некрологе.

Я почувствовал не укол совести, а лёгкое, почти физическое раздражение, как от назойливого жужжания мухи. Чёрт возьми. Зачем это? Драматизм.

Пальцы сами потянулись к газете. Я поднял её и с лёгким треском швырнул через весь кабинет в сторону мусорной корзины. Бумажный лист планировал по воздуху и упал на пол, не долетев.

Символично.

«Не рассчитал нагрузку, Михаил Ильич», — мысленно обратился я к портрету. — «В бизнесе, как в покере: если не готов проиграть всё, не садись за стол».

Это был небольшой грешок. Неприятный, но неизбежный, как налоги. Разрушать компании, значит, разрушать жизни. Это аксиома. Одни ломаются и уползают в небытие, другие находят в себе силы начать всё заново. Он выбрал самый лёгкий путь. Его слабость уже не моя ответственность.

Я снова налил виски, на этот раз до краёв. Золотистая жидкость плясала в стакане, отражая огни города. Я поднял бокал в тосте за самого себя, за свою железную волю.

— За успех, — прошептал я в тишину. — И за то, чтобы у проигравших хватало сил не падать духом. Слишком много мороки.

Я сделал большой глоток, ощущая, как обжигающее тепло разливается по груди, смывая последние следы досады. Да, грешок. Но на пути к вершине всегда приходится переступать через чьи-то слабости. Главное — не оглядываться.

Тишину, как хрустальный бокал, разбил резкий, настойчивый стук в дверь. Я на мгновение замер, брови непроизвольно поползли вверх. Весь этаж должен был быть пустым. Я лично отменил все совещания и велел охране никого не пускать.

— Войдите, — бросил я, голос прозвучал громко в безмолвной комнате.

Дверь приоткрылась, и в щели показалась тревожная улыбка моей секретарши Ирины. В руках она сжимала синюю папку, словно щит.

— Артём Станиславович, простите за вторжение, — её голос прозвучал неестественно высоко. — Я… забыла с утра положить на ваш стол финальный отчёт по слиянию. Финансовый отдел только сейчас передал документы.

Она сделала несколько неслышных шагов по паркету и, словно оставляя дань, положила папку на край стола.

Я наблюдал за ней, за её скованными движениями, за испуганным блеском в глазах. Она ждала грозы. Ждала, что я обрушу на неё всю свою ядовитую иронию за такую оплошность в день триумфа. И ведь эта оплошность могла сильно повлиять в негативном ключе на всю ситуацию сегодня...

Но я лишь медленно обвёл взглядом её строгий костюм, от взъерошенной чёлки до лёгкой дрожи в наманикюренных пальцах.

— Ирина, — начал я мягко, и она невольно выпрямилась, как школьница перед директором. — Вы знаете, в природе есть два типа существ. Одни — как я: хищники, которые работают, когда хотят, даже ночью в пустом офисе. Другие — как вы: прекрасные, но пугливые птички, которые забывают важные бумаги и пугаются собственной тени.

Я сделал паузу, давая словам впитаться.

— Не бойтесь. Сегодня я сыт.

Она не ответила. Только губы её плотно сжались, вытянувшись в тонкую, безрадостную ниточку. Она всё поняла. Поняла, что я её не уволю, не стану орать. Мой сарказм был для неё просто ежедневной платой за очень хорошую зарплату. И она была готова её выносить раз за разом.

Кивнув, она развернулась и почти бесшумно вышла, закрыв за собой дверь с таким видом, будто покидала клетку со спящим тигром.

Глава 2: Нежданный гость

Тьма была не просто отсутствием света. Она была веществом — густым, вязким, как чёрная смола, залившая рот, уши, глазницы. Она давила на грудную клетку, делая каждый вдох побегом. Так еще этот ледяной гвоздь между лопаток… он просто холодил. Он сверлил. Бурил плоть и добирался до души, до того самого тёмного и пыльного чердака, который я годами называл своей душой и где не было ничего, кроме паутины и старого хлама.

«Генератор», — снова и снова долбила одна и та же мысль, словно отбойный молоток по стеклу. — «Сейчас щёлкнет. Сейчас. Нужно просто тихо и мирно подождать, ведь мои люди меня не бросят…».

Но щелчка не последовало. Вместо него в абсолютной тишине, пронзая её, как лезвие, раздался новый звук. Не вздох. Нет. Это был мягкий, почти невесомый… шаг. Один. Прямо за спиной. Паркет под дорогой подошвой не скрипнул, он будто вздохнул, приняв тяжесть, которой не должно было здесь быть.

Я замер, превратившись в слух, в осязание. Каждая пора на коже кричала об опасности. Волосы на затылке встали дыбом. Древний, пещерный ужас, который я давно и тщательно вытравливал из себя дорогими костюмами и властью, поднялся из самого нутра и сжал горло ледяной рукой.

И тогда из мрака позади меня пролился свет.

Не тот, что льётся с потолка или исходит от лампы. Это было сияние, холодное и безжизненное, как свет полярной звезды на ледяной равнине. Оно выхватило из тьмы контуры моего кресла, край стола, но не рассеивало мрак, а лишь оттеняло его. И в этом призрачном сиянии я увидел… его.

Он стоял в паре метров от меня, возникнув из ничего, как кинематографический спецэффект. Молодой парень, лет двадцати, не больше. Безупречный костюм цвета воронова крыла, сидящий на нём так, будто его только что сняли с манекена в бутике. Галстук-бабочка, ослепительно белая рубашка. И лицо… лицо почти мальчишеское, с правильными, утончёнными чертами. И доброй, даже тёплой улыбкой, играющей на губах. Улыбкой, которая обещала понимание и прощение.

Но глаза…

Боже, эти глаза!

Они были того же ледяного оттенка, что и его сияние. Пустые, как оконные стёкла заброшенного дома. В них не было ни возраста, ни эмоций, ни жизни. Они просто смотрели. Впивались в меня с безразличной, всевидящей точностью. В них отражалась моя собственная, искажённая маской ужаса, физиономия. Сначала я даже не узнал себя, но больше, кроме нас двоих, здесь никого не было (а жаль).

Вся моя спесь, всё моё циничное самодовольство испарились в один миг, сожженная этим леденящим взглядом. Я был голым и беспомощным, как ребёнок, застигнутый на месте преступления.

Незнакомец сделал ещё один бесшумный шаг вперёд. Его движения были плавными, неестественно грациозными. Создавалось такое впечатление, будто бы он не касается стопой пола от слова совсем.

— Ой, извини, — прозвучал его голос. Он был бархатным, приятным тенором, но в нём звенела та же ледяная пустота, что и в его глазах. — Представлюсь сперва. Этикет ведь никто не отменял, даже в таких… особых обстоятельствах.

Он склонил голову в лёгком, почти шутливом поклоне. Прядь серебристо-белых, седых волос, неестественных для его юного лица, упала ему на лоб. Через мгновение он ее легко и по-детски сдул.

— Я — Дух будущего Рождества. Рад нашей встрече, Артём Станиславович. Хотя, — он сделал паузу, и его улыбка стала чуть шире, ещё холоднее, — вряд ли ты разделишь мою радость.

Я продолжал молча на него смотреть. Мозг, тот самый отлаженный механизм, что просчитывал многомиллионные сделки и чужие слабости, с отчаянным хрустом попытался перемолоть эту информацию в что-то усвояемое. Дух будущего Рождества. Слова повисли в воздухе, густые и нелепые, как желе.

«Галлюцинация», — просигналила первая, самая удобная мысль. — «Отравление. Алкоголь. Этот чёртов Гленфиддич… надо было проверить, не палёный ли. А я теперь буду ещё расплачиваться с тем, что сам же и выбрал. Позор! Нужно быть бдительнее с моей работой. Или я так из-за этой небольшой оплошности и коньки двину?».

Я медленно, будто на ржавых шарнирах, перевёл взгляд на свой стакан. Золотистая жидкость всё так же мирно поблёскивала в призрачном свете, исходящем от незнакомца. Я сглотнул. Горло было сухим, как пепел.

— Виски… — хрипло выдавил я, и голос мой прозвучал чужим, разбитым. — Не так… не тем кончил вечер. Уборщица… наверное, что-то в бутылку подсыпала.

Я даже попытался криво улыбнуться, но получилось лишь жалкое подобие гримасы. Мои пальцы судорожно сжали подлокотники кресла, впиваясь в дорогую кожу.

И тут он рассмеялся!

Это был не громкий хохот. Тихий, бархатный, ехидный звук, похожий на шелест шёлка по лезвию бритвы. Он не раскатился по кабинету, а завис в воздухе между нами, целясь прямо в меня.

— О, Артём Станиславович, — произнёс Дух, и в его ледяных глазах заплясали весёлые, безжалостные искорки. — Всегда ищете простое объяснение. Плохой виски. Недоброжелатели. Случайный сквозняк. Как же удобно устроен ваш мир. В нём нет места для… меня. Или мне подобным. Жаль, очень жаль.

Он мягким, почти невесомым движением руки провёл по моему столу. Его пальцы не коснулись поверхности, но там, где они прошли, на полированном венге выступил иней, тонкий и хрупкий, как узор на рождественском окне.

— Но позвольте вас разочаровать. Ваша уборщица здесь ни при чём. Как и ваш превосходный, кстати, односолодовый виски. Хотя, — он снова усмехнулся, — после нашего разговора он и впрямь может показаться вам палёным.

Тик-так, тик-так…

Я чувствовал, как почва уходит из-под ног. Буквально. Рациональные опоры, на которых держалась вся моя жизнь, трещали и рушились одна за другой. Этот холод… этот свет… этот иней на столе… Это было слишком реально. Слишком осязаемо.

— Что… что тебе нужно? — Прошептал я, и в голосе моём слышалась нотка того самого унижения, которое я совсем недавно видел в глазах своей секретарши.

Дух склонил голову в бок, с видом учёного, рассматривающего интересный, но не особо ценный экспонат.