Роковое дежурство. Мазай и Зайцева

глава 1

Иду по коридору в ординаторскую, на часах уже почти восемь, рабочий день клиники практически закончен, основные специалисты разошлись по домам, здесь остались лишь те, у кого вечерняя запись и я. Дико хочется глотнуть кофе, но из помещения, куда я направляюсь, чтобы налить себе бодрящий напиток, доносится детский голос и глупая синтезаторная музыка «…большой-большой секрет!»

Я замираю в коридоре, прислушиваясь и убеждая себя, что мне, наверное, это показалось. Это невозможно. Здесь не должно быть ничего, кроме гула вентиляции и усталого молчания врачей после смены. Не показалось...

Распахиваю дверь.

На кожаном диване две девочки. Пятилетки, не больше. В одинаковых розовых кофтах и похожие друг на друга как две капли воды. Одна вжалась в угол, прижимая к себе какого-то облезлого плюшевого зайца. Вторая держит в руках планшет, откуда и несутся эти самые фиксики.

Четыре детских глаза, распахнутых от испуга, упираются в меня.

Гнев — горячий, мгновенный — ударяет в виски. Так и подмывает рявкнуть, чтобы дух захватило. Смотрю на ту, что с зайцем. Она, кажется, вот-вот разревётся, вся съёжилась. Нет. Кричать на детей… Черта с два. Это ниже всякого.

Сжимаю челюсть так, что кости хрустят. Заставляю себя медленно выдохнуть.

— Девочки, — голос звучит хрипло и неестественно ровно. — Кто вы? Как здесь оказались?

Та, что с планшетом, медленно отодвигает гаджет. Не встаёт. Её взгляд, пронзительный и слишком взрослый, бьёт прямо в меня. Без слёз. Одна сплошная оценка.

— А вы кто такой? — парирует она чистым, звонким голосом. — Нам мама сказала сидеть тут тихо и ни с кем не разговаривать.

Вот ведь. Логика железная. Я обезоружен пятилеткой. Бессилие накатывает новой волной, едкой и горькой. Отличное начало вечера.

Ладно. Если не с ними, то со взрослым, который это устроил, я разберусь. По-взрослому.

— Сидите тут, — бурчу и резко разворачиваюсь к выходу.

Дверь захлопываю с таким треском, что стёкла дрожат. Адреналин уже бьёт, смывая остатки вечерней усталости. Иду к стойке администратора, и каждый мой шаг как удар молотка. В голове одно: Кто? Как посмел? Немедленное увольнение. Нарушение всех правил.

Поворачиваю в коридоре и сталкиваюсь с ней.

Она вылетает как угорелая, врезается в меня и отскакивает с извинениями, хватаясь за стену. Молодая женщина. В халате. Волосы из небрежного хвоста выбились на лицо. И это лицо… бледное, с таким диким, отчаянием в глазах, что на секунду даже мой гнев спотыкается.

— Извините, я… мои дети… — она порывается проскочить мимо, даже не глядя на меня.

Я не делаю шаг в сторону. Просто стою. Блокирую путь не движением, а всей своей фигурой. Говорю тихо. Так тихо, как говорю в операционной, когда всё идёт не по плану.

— Ваши дети? Значит, вы доктор Зайцева. Тот самый новый педиатр.

Она замирает. Буквально каменеет. И я вижу, как паника в её серых глазах сменяется. Не на слёзы. На странное, ледяное спокойствие. На принятие.

— Да. Это я. Иван Сергеевич, я понимаю, что это недопустимо. У нас была… непредвиденная ситуация с няней. Я заканчивала оформление после приёма, девочки сидели тихо… они никому не мешали.

Она не оправдывается. Объясняет. Коротко, по делу, голос ровный, но в нём — такая знакомая, выжитая до дна усталость, что моя ярость на миг теряет фокус. Чёрт.

— Мне, — перебиваю я, и слово падает между нами, как ледяная глыба. — Они мешали мне. Это частная клиника, доктор Зайцева, а не детская игровая. Здесь — стерильная среда. Правила.

Она кивает. Один раз, резко.

— Вы абсолютно правы. Это больше не повторится. Я готова нести ответственность.

Вот так. Прямота. Честность. Без унижений и заламывания рук. Это… неудобно. С такими не разговариваешь с позиции кричащего начальника. С такими ведёшь переговоры.

Смотрю на неё. На эту уставшую, но не согнувшуюся женщину в помятом халате. На мать, которая нарушила все мои священные правила, но смотрит на меня не со страхом, а с вызовом и готовностью к ответу.

— Уведите отсюда ваших детей, — говорю я, наконец отступая в сторону и освобождая ей путь. — И будьте в моём кабинете завтра в восемь утра. Мы обсудим ваше будущее в моей клинике.

Не жду ответа. Разворачиваюсь и ухожу первым.

Возвращаюсь в свой кабинет без кофе, бодрость зашкаливает и без него, а тем временем в кармане вибрирует телефон. Сообщение от админа:

«Иван Сергеевич, это по поводу пациента К. после трепанации. Состояние нестабильное, колебания ВЧД. Сегодня его ведёт Гришаев, но завтра у доктора отсыпной, в отделении будет только дежурный ординатор — новичок, а наблюдение в палате интенсивной терапии обязательно».

Чёрт. Значит, завтра ночь здесь. Ночное дежурство.

Смотрю в окно на темнеющий город. Где-то там эта женщина ведёт своих девочек домой. А завтра она придёт на разборки. И завтра же мне сидеть здесь всю ночь из-за сложного пациента.

Предчувствие, тяжёлое и холодное, опускается на плечи, как плащ. Завтра будет длинный день.

глава 2

Семь пятьдесят девять. Солнце в окнах моего кабинета кажется слишком ярким, ненатуральным. На столе — личное дело Зайцевой. Я жду.

Ровно в восемь — три стука. Твёрдых.

— Войдите.

Она входит. Тот же строгий костюм, тот же прямой взгляд. Но сегодня в её глазах нет вчерашней растерянности. Только усталая решимость.

— Доброе утро, Иван Сергеевич.

— Садитесь, доктор Зайцева.

Она садится, ожидая приговора. Я отодвигаю её дело.

— Вчерашний инцидент был грубейшим нарушением. По всем статьям я должен вас уволить.

Она не моргает, только пальцы на коленях слегка сжимаются.

— Однако ваши рекомендации безупречны. Поэтому я закрою глаза на этот случай, и вы получаете испытательный срок. Три месяца. С одним условием. Ваши дети не должны переступать порог клиники. Никогда. Вы здесь — только врач. Понятно?

Она смотрит на меня, и, мне кажется, я вижу в ее взгляде что-то вроде… сожаления. Но она кивает.

— Понятно. Спасибо за шанс.

Зайцева уходит. А я ловлю себя на мысли, что не верю ей. Не верю, что она сможет держать личное за дверью. Слишком уж она… непохожая на тех, кто мне встречался.

День проходит в обычном ритме: плановая операция, обход, бумаги. Я почти забываю о Зайцевой, пока ближе к вечеру в холле не поднимается шум.

Администратор Светлана вбегает ко мне, лицо перекошено:

— Иван Сергеевич! В холле женщина с ребёнком, с улицы! Мальчик синеет!

Адреналин вкатывает, как удар. «С улицы» — худший сценарий.

Врываюсь в холл. У стойки — молодая мать, рыдает, держит на руках мальчика лет четырёх. Лицо в пятнах, губы распухли, дыхание со свистом. Анафилаксия.

И тут я вижу её.

Зайцева уже тут. Она не паникует. Она действует с пугающей скоростью.

— В процедурный, сейчас же! — её голос режет воздух. — Что было? Еда? Укус?

— Мороженое… у киоска… — рыдает мать.

— Возможны орехи, аллергия есть? Нужен адреналин. Несите ребёнка сюда!

Мы несём ребёнка. Она командует, я ассистирую. Её руки точны, голос спокоен. Она вводит адреналин, ставит капельницу, подключает кислород. Мы работаем молча, как один организм. Через десять минут мальчик дышит ровнее. Сатурация растёт.

Когда приезжает скорая, Зайцева отходит к стене, закрывает глаза, дрожит мелкой дрожью. Только сейчас с неё спадает броня.

Подхожу.

— Хорошая работа, доктор Зайцева.

Она открывает глаза. В них — пустота после боя.

— Он выживет. Это главное.

— Хорошо, я отменяю вам испытательный срок. С сегодняшнего дня вы штатный сотрудник.

Она кивает и, не сказав больше ни слова, быстро выходит. Странно. Словно куда-то бежит.

Иду в ординаторскую. Настроение странное. Ярость ушла, осталось что-то вроде… уважения. Она оказалась тем редким типом — врачом, который не бежит от ответственности.

Сажусь за стол. И вижу на тёмном ковре у дивана яркое пятно. Наклоняюсь.

Пластиковая заколка. В виде божьей коровки. Та самая, что была вчера в волосах у той девочки.

Да ладно...

Лёд заполняет грудную клетку. Они были здесь. Сегодня. Она нарушила правило в первый же день, а я ещё ей испытательный срок отменил? Вот зараза...

Я сжимаю заколку в кулаке, желание только одно: пойти и уволить эту занозу, если она с первых дней даёт себе право нарушать мои приказы — не сработаемся однозначно. И в этот момент дверь в ординаторскую с грохотом распахивается.

На пороге — она. Но это не доктор Зайцева. Это призрак. Лицо белое как мел, глаза огромные от ужаса.

— Иван Сергеевич… — голос — хриплый шёпот, полный слёз. — Марине плохо… Очень плохо… Ингалятор не помогает…

Её взгляд падает на мой сжатый кулак. На торчащий из него пластиковый красный крылышек. Всё в её лице обрывается. Она понимает. Что я знаю. Что она поймана.

Но паника сильнее стыда.

— Она задыхается… — выдыхает она, и по её лицу катятся слёзы. — Помогите…

И я понимаю. Понимаю всё.

Это не просто ЧП. Это тот самый день дежурства. И из-за этого я здесь. В восемь вечера. В почти пустой клинике.

А она со своими детьми — в ловушке.

И сейчас её дочь умирает в моём учреждении.

глава 3

Всё внутри меня замораживается и вскипает одновременно. Ярость из-за её лжи. Холодный ужас от слов «задыхается». Инстинкт врача, который сильнее любых правил.

— Где? — мой голос звучит чужим, металлическим.

— П-палата 4… дневной стационар… — она едва может говорить.

— Бегите туда. Сейчас. Я за медоборудованием.

Не бегу, лечу по коридору к посту медсестёр. Дежурная смотрит на меня широко открытыми глазами.

— Небулайзер с беродуалом и пульмикортом, экстренный набор для интубации, кислородный баллон, преднизолон в ампулах — в палату 4 дневного стационара. Немедленно. Это не обсуждение.

Сам хватаю со стойки ключи от процедурной, руки сами находят нужные шприцы, ампулы, упаковки. Всё складываю на подвижный столик и качу его перед собой.

Мысли работают с чёткостью компьютерной программы. Астматический статус. Ингалятор не помог. Значит, отёк бронхов критический. Нужны гормоны внутривенно, сейчас, и кислород под давлением.

Врываюсь в палату.

Картина бьёт по нервам сильнее, чем вид крови в операционной.

На койке, прижимая к груди того самого плюшевого зайца, сидит девочка, та самая, которая дерзко отвечала мне вчера. Лицо у неё испуганное, но без слёз. Она сжимает руку сестры.

Вторая лежит на соседней койке. Маленькая, хрупкая. Губы синюшные, она ловит ртом воздух с тихим, страшным свистом. Глаза широко открыты, полны животного страха. Ольга на коленях рядом, пытается сделать ей очередную ингаляцию через spacer. Руки у матери трясутся так, что маска соскальзывает.

— Отодвиньтесь, — говорю я, не повышая голоса, и мой тон заставляет Ольгу инстинктивно отпрянуть.

Я ставлю столик, одним движением подключаю кислородный датчик к пальцу девочки. Сатурация — 88. Чёрт.

Надеваю кислородную маску ребёнку. Подключаю небулайзер с лекарством.

— Ольга, — командую. — Ампулу преднизолона набери в шприц. Рассчёт детский. Какой её вес?

— Д-двадцать… — голос Ольги срывается.

— Считаю за тебя. Нужно 40 мг. Набирай.

Я нахожу вену на тонкой, синюшной ручке. Игла входит мягко. Девочка всхлипывает, но не дёргается. Храбрая.

— Вводим, — говорю Ольге, она, закусив губу, делает укол. Её руки теперь послушны — работает врач, а не мать.

Проходит пять минут. Десять. Тишину нарушает только шипение кислорода и хриплое дыхание её дочери.
И вот… свист начинает слабеть. Синева вокруг губ отступает. Сатурация на датчике ползёт вверх: 90… 92… 94…

Марина делает глубокий, чистый вдох. Потом ещё один. И начинает тихо плакать. От страха, от облегчения.

Ольга падает на колени рядом с койкой, прижимает лоб к дочкиной руке. Её плечи бьёт крупная, беззвучная дрожь.

Я отключаю небулайзер, проверяю показатели ещё раз. Кризис миновал.

— Всё, — тихо говорю. — Она выкарабкалась.

Поднимаю взгляд. Рядом стоит маленькая копия экстренной пациентки. Она смотрит на меня своими серыми, слишком взрослыми глазами. Потом подходит, забирает у сестры зайца, который упал на пол, и суёт его обратно в дрожащие ручки.

— Всё хорошо, Маришка, — шепчет она хрипло. — Этот дядя… он доктор. Он помог.

И тут она поворачивается ко мне.

— Спасибо, — говорит она чётко, глядя мне прямо в лицо.

Что-то в груди сжимается, горячее и незнакомое. Я киваю, не в силах вымолвить слово.

Встаю. Смотрю на Ольгу. Она поднимает голову. Лицо размыто слезами, макияж размазан, в глазах — пустота, благодарность, стыд и обречённость.

— Иван Сергеевич… я…

— Молчите, — обрываю я. Голос звучит устало. — Сейчас не время.

За окном — глубокая ночь. Клиника погружена в сон. А в этой палате лежит спасённый ребёнок, плачет мать и стоит пятилетняя девочка, которая только что поблагодарила меня так, как не благодарил ни один взрослый.

Я выхожу в коридор. Опираюсь о стену. В кармане халата — та самая заколка-божья коровка. Я вынимаю её, смотрю на эту дурацкую, яркую пластиковую вещицу.

Правила были железными. Зайцева их нарушила. Я должен был её уничтожить, но вместо этого я только что спас самое дорогое, что у неё есть.

И теперь, глядя на эту заколку, я понимаю одну простую и ужасную вещь.

Я не могу её уволить.

Но и оставить всё как есть — тоже не могу.

Потому что с этой секунды её проблема — эти две девочки, их страх, их нелепые заколки — стала и моей проблемой.

А я понятия не имею, что с этим делать.