Рунный тотем. Путь Жизни.

Глава 1. Отнятое у Смерти.

Просыпаюсь от холодного и влажного прикосновения росы к толстой, привычной к природным ненастьям, шкуре. Сперва в реальность возвращает щебетание утренних птиц где-то высоко над головой, а после - теплое, почти невесомое, касание первых солнечных лучей. Они еще слабы, но уже упрямо пробиваются к земле сквозь молодую листву. В нос бьет густой аромат сырой земли, прелых листьев и свежесть весеннего ручья. Медленно открываю глаза, чуть щурясь, чтобы осмотреться. Роса успела осесть не только на шерсти, но и на плотной дорожной ткани, на кожаных ремнях, на длинной бахроме накидки, укрывающей плечи. Чуть в стороне холодными островками все еще лежит снег, но даже сейчас он уже лишь напоминание о том, что начался новый виток круговорота Жизни.

Природа прекрасна, особенно ранним весенним утром. Солнце уже пробивается сквозь кроны деревьев и серебрит тонкими лучами поверхность журчащего ручья. Здесь, под сенью молодой листвы, снег растает еще не скоро, и от него тянет сырой, колкой прохладой. Немного повожу плечами, разгоняя застоявшуюся за ночь кровь. Под тяжелой накидкой, впитавшей запах трав и дороги, все еще держится ночной холод, въевшийся глубоко в мышцы, но он уже отступает. Чуть прикрываю глаза и сосредотачиваюсь на тишине вокруг, на самом мире и разлитой в нем магии. Она отзывается привычно, мягко, как теплая вода, стекающая по телу изнутри. Пропускаю через себя небольшую волну силы, чтобы согреться и окончательно пробудиться. Сразу становится легче дышать, яснее слышно ручей, шелест молодой листвы, далекий пересвист птиц. Костры я предпочитаю не разводить даже ночью. Все равно никакой зверь не тронет настоящего друида и служителя Матери Земли. Удивительно вот что: никто из лесных зверей не пришел ночью погреться ко мне, как это часто бывает в моих путешествиях.

Присаживаюсь на колени перед ручьем и опускаю в воду свои трехпалые руки. Черпаю воду и замечаю отражение. Черная бычья морда, борода, заплетенная в тонкие косички, яркие голубые глаза, всегда кажущиеся немного чужеродными на черной шкуре. Зато рога… В моем племени ими можно было бы гордиться: широкие, мощные, их кончики чуть загибаются вперед, такие же черные, как и вся остальная шкура. Ниже на дрожащей воде расплываются очертания тяжелых плеч под расшитой дорожной накидкой, ремней, пояса с мешочками для трав, ножом и деревянными подвесками, давно ставшими почти частью меня. И да, я - минотавр. Представитель одной из рас монстров из Дикоземья.

Где-то чуть в стороне слышу треск кустов, а затем тяжелый удар, словно кто-то споткнулся и с размаху налетел на ствол. Через секунду к ручью, шумно дыша и хромая на заднюю ногу, выходит совсем молодая косуля. Худые бока ходят ходуном, шкура на груди и бедре сбита ветками, а большие черные глаза полны такого густого, животного страха, что его запах уже различим в воздухе.

Она замирает, озирается, и взгляд ее останавливается на мне. Минотавры в этих лесах - гости редкие. Чего уж там, скорее всего, я здесь первый за последние полвека. Не шевелюсь и только смотрю на нее. Молодая совсем. Хорошо, если родилась в конце лета. Первая зима, первая настоящая слабость, первая встреча с людьми. В бедре торчит толстое оперение арбалетного болта. Нога давно пропиталась кровью. Та запеклась, почернела, стянула шерсть жесткой коркой. Дыхание у косули частое, рваное, на пределе. Пока что боль в ней заглушена страхом, и это даже к лучшему. Страх иногда милосерднее боли.

Медленно протягиваю к ней руку ладонью вверх. Не зову, не шевелю пальцами, не нарушаю тишину лишним движением. Просто даю ей время понять главное: вреда не будет. Да и она, скорее всего, уже чувствует это. Природу не обманешь. Только страх у живого существа всегда цепляется крепко, до последнего. И именно страх зачастую не позволяет обратиться за помощью. Живые существа боятся не столько боли, сколько того, что чужая рука принесет новую.

Косуля дрожит всем телом, но не отступает. На миг кажется, что вот сейчас она сорвется с места и уйдет прочь, унося в чащу свою боль, которая в любом случае станет ее погибелью. Но моя неподвижность и спокойствие делают свое дело. Она делает один маленький, ломкий шаг, потом еще половину. Останавливается, шумно тянет воздух влажными ноздрями. Между нами пробегает что-то тонкое, древнее и понятное без слов. Косуля склоняет голову и осторожно тянется мордой к моей ладони. Ее влажный нос едва касается кончиков пальцев.

Хорошо.

Дышать она начинает чуть ровнее. В плечах и шее еще держится натянутая струна, но паника понемногу отпускает. Осторожно подаюсь вперед и обхватываю ее, прижимая к себе так, чтобы не дать дернуться в самый неподходящий миг. Под моими руками мелко вздрагивают мышцы, натянутые до предела. Сердце у нее колотится часто-часто, так, что отдается мне в ладони. Она не вырывается. Только сильнее прижимается боком, будто ищет во мне опору.

Я уже видел такие снаряды. Новомодные арбалеты, которыми так любят хвастаться аристократы. С ними нужна только точность. Сила больше не важна. Дорогая игрушка для тех, кому хочется почувствовать себя охотником, не становясь им по-настоящему. Значит, косуля стала жертвой людской забавы. Не ради голода. Не ради нужды. Просто потому, что у кого-то были деньги, слуги и желание убить что-нибудь красивое. Когда ты вооружен до зубов, и вас много - ничего сложного загнать одну косулю, а без всего этого: без арбалета, гончих, слуг… ни один из них в лесу и дня не проживет. Но такова природа современных людей и, главное, тех, кто облечен властью. У таких - жажда почувствовать собственное превосходство, порой толкает на жестокость к тем, кто слабее их. Возможно, где-то в этом лесу сейчас лежит и другой зверь, которому повезло меньше.

Судя по тому, что нигде не слышно собак, за ней сейчас уже никто не гонится. Вперед ее гнали только страх и боль. Не люблю такую охоту. И, наверное, никогда не пойму ее смысл. Кто-то потом повесит голову или шкуру на стену, сорвет похвалу за меткий выстрел. Если убиваешь - ешь. Если берешь жизнь - знай ей цену. А так…