Русал "Бездна"

Глава 1 — «Трое»

Три дня пути. Три дня, в которые Айви узнала о терпении больше, чем за семнадцать лет жизни на суше, шесть лет рисования русалок и две недели на дне океана вместе взятые.

Потому что путешествовать с двумя мужчинами, которые ненавидят друг друга, но оба слишком упрямы, чтобы уйти, это не путешествие. Это дипломатическая миссия. С копьями.

Кайро плыл слева. Нерей справа. Между ними, буквально и метафорически, Айви. Три человека, которые не разговаривали друг с другом, только через неё. Как дети, которые поссорились и общаются через маму: «Скажи ему», «Скажи ей», «Скажи этому чудовищу с зубочисткой.»

— Скажи солдатику, — сказал Кайро, не поворачивая головы, не замедляясь, не удостаивая Нерея взглядом, — чтобы перестал стучать копьём о камни. Это привлекает глубинных угрей.

Айви посмотрела на Нерея. Нерей смотрел прямо перед собой, челюсть сжата так, что можно было колоть орехи.

— Нерей, Кайро говорит...

— Я слышал, — сказал Нерей. Голос ровный, как хирургический стол. — Скажи ему, что я профессионал и знаю, как обращаться с оружием.

Айви закрыла глаза. Сосчитала до десяти. Под водой считать до десяти сложнее, чем на суше, потому что жабры раздуваются на каждом счёте, и это отвлекает.

— Вы оба РЯДОМ, — сказала она. — Просто ГОВОРИТЕ ДРУГ С ДРУГОМ.

— Нет, — сказали Кайро и Нерей. Одновременно. С одинаковой интонацией. С одинаковым выражением лица (каменным у обоих, хотя камень был разного цвета: у Кайро тёмный, у Нерея ледяной).

Айви вздохнула. Жаберно. Глубоко.

Это был первый час первого дня.

Они двигались на юг. К территории Сирены. К месту, о котором Кайро говорил мало и неохотно, роняя слова, как скупой роняет монеты: по одному, с болью, с видом человека, который отдаёт последнее.

— Далеко? — спросила Айви на второй час.

— Далеко, — ответил Кайро.

— Можно точнее?

— Три дня. Может, четыре. Зависит от течений.

— А от чего ещё?

— От того, съедят нас по дороге или нет.

Нерей, за спиной, сжал копьё крепче. Не повернулся, не сказал ничего. Но его плечи, и без того широкие, стали ещё шире. Как будто тело решило: если нас будут есть, я буду выглядеть максимально несъедобно.

Кайро плыл впереди. Его тёмная фигура рассекала воду, как нос корабля рассекает волну: мощно, неостановимо, с облаком чёрного планктона, тянущимся за ним, как шлейф. Мелкая рыба, которая осмеливалась приблизиться, разлеталась в стороны, как голуби от кошки. Течения, казалось, расступались. Как будто вода знала его, боялась его, уважала его, и всё это одновременно.

Нерей плыл замыкающим. С копьём. Разумеется, с копьём; оно было как продолжение его руки, как шестой палец, как часть тела, которую он отрастил за пять лет непрерывного ношения. Его ледяные голубые глаза не отрывались от тёмной фигуры впереди. Сканировали. Оценивали. Каждое движение Кайро, каждый взмах хвоста, каждый поворот головы фиксировался, анализировался, заносился в невидимый файл под названием «потенциальная угроза, уровень: максимальный».

Айви плыла между ними. И чувствовала себя, как канат в перетягивании. Или как переводчик на переговорах, где обе стороны вооружены.

Хвост слушался уже на восемьдесят процентов. Две недели практики, из них пять дней на выживание, четыре на уроки Нерея и пять на ежедневные визиты к Кайро, дали результат. Она могла плыть прямо. Могла разворачиваться. Могла ускоряться на коротком рывке и не кувыркаться при торможении. Маленькие победы, которые складывались в большую: она двигалась. В мире, который две недели назад был чужим.

Чёрные прожилки на хвосте пульсировали. Тихо. Ритмично. Как всегда. Они не росли, не уменьшались, просто были. Фоном. Напоминанием: время идёт. Чернота ждёт. Каждый день, в который ты не нашла ответ, она подбирается ближе.

Браслет из ракушек на запястье. Побелевший. Потрескавшийся. Целый.

И в кармане, в маленьком кармашке, пришитом Мэй к подводному топу из морского шёлка(«Тебе нужен карман, Айви. Девушка без кармана — как русалка без хвоста. То есть... ладно, плохой пример»), маленькая ракушка. Бирюзовая, с золотым отливом. «Чтоб не боялась темноты.»

Два талисмана. Из двух миров. Один от мамы. Другой от него.

Напряжение между Кайро и Нереем было физическим. Не метафорическим, а буквально физическим: вода между ними вибрировала. Две ауры, одна тёмная (облако чёрного микропланктона, притянутого яростью), другая чистая (бирюзовая чешуя, здоровая, сильная, почти оскорбительно яркая рядом с чернотой), сталкивались на границе и отталкивались, как одноимённые магниты.

Кайро это чувствовал. Присутствие стража, его чистота, его здоровая энергия, раздражали. Не потому что Нерей делал что-то не так. Потому что Нерей был тем, чем Кайро не был: целым. Живым. Неповреждённым. С бирюзовой чешуёй, которая блестела, со скулами, от которых можно было резать стекло, с глазами, которые видели мир чётко, без тёмного фильтра проклятия. С дурацким копьём, которое, да, пробивало китовую кость (Кайро проверил: бросил взгляд на наконечник, вулканическое стекло, заточенное до бритвенной остроты, и мысленно переклассифицировал «зубочистку» в «потенциально опасную зубочистку»).

Нерей это чувствовал тоже. Тёмную ауру, холод, давление, которое шло от Кайро, как жар от печи, только наоборот. Каждый его стражевой инстинкт орал: «ОПАСНОСТЬ. УГРОЗА. ОТСТУПИТЬ ИЛИ НЕЙТРАЛИЗОВАТЬ.» Он не отступал. Не нейтрализовал (пока). Плыл следом и смотрел, и каждая клетка его тренированного тела была в состоянии боевой готовности, которое нормальный организм не может поддерживать дольше нескольких минут.

Нерей поддерживал его три дня.

Между ними, как вишенка на торте из взаимного недоверия, плыла Айви. И думала: если бы Ника видела это, она бы сказала что-нибудь практичное. Про распределение нагрузки. Или про сопротивление материалов. Или просто: «Айви, ты путешествуешь с двумя людьми, которые хотят друг друга убить, и единственное, что их останавливает, это ты. Это не план. Это катастрофа с провожатым.»

Глава 2 — «Сад Памяти»

Территория Сирены начиналась не с границы. Не с таблички «Не входить», не с барьера, не со стражи. Она начиналась с ощущения.

Как будто кто-то изменил химический состав воды. Не температуру, не плотность, не цвет, а что-то более тонкое. Вкус. Нет, не вкус. Настроение. Как будто вода здесь была не просто водой, а средой, пропитанной чужим присутствием. Старым. Древним. Одиноким.

Пейзаж менялся тоже. Привычные мёртвые рифы, серые, ломкие, которые сопровождали их три дня, уступили место чему-то другому. Не живому и не мёртвому, а промежуточному: коралловые структуры странных форм, закрученные спиралями, покрытые наростами, которые пульсировали тусклым зеленоватым светом. Не красиво и не уродливо. Чуждо. Как будто кто-то взял обычный риф и вывернул его наизнанку.

Глубоководные цветы, размером с деревья. Их лепестки, полупрозрачные, с прожилками, которые светились болотным, покачивались в течении, которого не было. Как будто качались от собственного дыхания.

И тишина. Абсолютная. Здесь не было даже далёкого гула Бездны, который сопровождал их последние сутки, тихий, ритмичный, как пульс чего-то огромного. Здесь — ничего. Как будто звук кончился. Как будто этот участок океана кто-то выключил из общей сети, и он существовал отдельно, в своём времени, в своей тишине.

Кайро мрачнел.

Это было заметно не по лицу (его лицо и так было мрачным; разница между «мрачный Кайро» и «очень мрачный Кайро» была как разница между «тёмная ночь» и «очень тёмная ночь», то есть для стороннего наблюдателя практически неощутимая). Это было заметно по ауре. Облако чёрного микропланктона, обычно плотное, но контролируемое, начало расширяться. Медленно, непроизвольно, как зрачок расширяется в темноте. Как будто его проклятие, рядом с территорией Сирены, резонировало. Как камертон, поднесённый к другому камертону: два проклятия, одного происхождения, чувствовали друг друга. И вибрировали.

Вода вокруг Кайро потемнела на полтона. Его чешуя, тёмно-синяя после прощения (ещё не полностью, ещё с участками черноты, но уже не матовая, уже с проблесками), потускнела. Как будто территория Сирены тянула его обратно, к черноте, к тому, чем он был, к тому, кем она его сделала.

— Сад за тем водопадом, — сказал он. Голос глуше обычного. Как будто говорил сквозь стену.

Айви посмотрела: впереди, между двумя скальными стенами, завеса. Не из воды, это было бы глупо (они и так были в воде). Из чего-то другого: плотного, солёного потока, который падал сверху вниз, как водопад, только подводный. Слой сверхплотной рапы, тяжёлой, мутной, непрозрачной, образующий стену между этим миром и тем, что за ней.

— Она не знает, что я нашёл его, — продолжил Кайро. Тише. — Я выслеживал её три года.

— Три года?

— Я был... мотивирован.

Нерей, за спиной, молчал. Но его руки на копье побелели ещё на полтона.

— Ловушка? — спросил он. Коротко. Профессионально.

— Если бы Сирена хотела нас убить, — сказал Кайро, не оборачиваясь, — мы бы не узнали об этом. Она убивает не силой. Она убивает словами.

Тишина. Потом Кайро, глухо, как будто признавался в чём-то, о чём предпочёл бы молчать:

— Я приходил сюда. Раньше. Один. Кричал вниз. Просил забрать проклятие. Она не отвечала. Или отвечала так, что я не понимал.

— Что она говорила?

— «Нет лекарства. Есть только правда. А правда — что любовь убивает.»

Пауза.

— Она неправа, — сказала Айви.

— Откуда тебе знать? — не враждебно. Устало.

— Потому что мой отец на Пепельном Рифе. Он сидит рядом с моей мамой каждый день. Она почти не помнит его. Чернота забрала её память. Но он сидит. Держит её руку. Каждый день. Сто лет для них — пять. Но он не перестал. Это любовь. И она не убивает. Она единственное, что ещё держит маму здесь.

Кайро молчал. Вода вокруг него, потемневшая, на мгновение посветлела. На полтона. На полвздоха.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём.

Они прошли через водопад.

Плотная рапа обхватила тело, как ледяные руки. Давление, солёность, холод, на три секунды Айви не видела ничего, кроме мутной белизны, и не чувствовала ничего, кроме тяжести, как будто на неё положили одеяло из камня.

Потом — свет.

И мир стал другим.

Сад Памяти стоял перед ней, и Айви, которая видела Тритонию и не могла дышать от красоты, которая видела Пепельный Риф и не могла дышать от боли, Айви замерла.

Потому что это было ни то, ни другое. Это было третье. Что-то, для чего у неё не было слова на человеческом языке и не было цвета на палитре.

Красота.

Не тритонийская. Не яркая, не праздничная, не фейерверковая. Тихая. Прозрачная. Хрупкая. Как красота первого снега. Как красота старой фотографии. Как красота вещи, которая существует, потому что кто-то не смог её отпустить.

Подводные розы. Прозрачные, с голубым свечением внутри, как будто кто-то залил лунный свет в стеклянные лепестки. Они росли на тонких, почти невидимых стеблях и покачивались в воде, медленно, нежно, как танцующие во сне.

Анемоны-фонарики. Маленькие, круглые, излучающие мягкий тёплый свет, оранжевый, золотой, персиковый. Они усеивали стены пещеры (потому что это была пещера, огромная, с потолком, теряющимся в темноте, и стенами, увитыми жизнью) и мерцали, как гирлянды.

Водоросли-плакучие ивы. Длинные, свисающие с потолка, тонкие нити зелёного и серебристого, которые тянулись до самого дна, как занавес, как волосы, как слёзы. Сквозь них просвечивал свет, и от этого пространство казалось заполненным сотнями призрачных силуэтов.

И в центре всего — пузыри.

Десятки. Мерцающие. Подвешенные в воде, как планеты в космосе. Каждый размером с голову, каждый полупрозрачный, каждый наполненный светом, который пульсировал изнутри, как сердцебиение.

Айви подплыла к одному. Медленно. Осторожно. Как подходишь к бабочке, которая сидит на цветке: не дышать, не двигаться резко, не нарушить.

Внутри пузыря — движение. Не абстрактное. Конкретное. Как маленький телевизор, как окно в прошлое. Она увидела:

Глава 3 — «Четыре»

Коралия не знала, куда плывёт.

Это было непривычно. Коралия всегда знала, куда плывёт: во дворец, на Рынок Приливов, к подругам, в школу, в тронный зал (чтобы спорить с отцом), обратно из тронного зала (чтобы спорить с отцом в коридоре). Её жизнь, шестнадцать лет в Тритонии, была разлинована маршрутами, как карта: от точки А к точке Б, от Б к В, от В обратно в А, с заездом на рынок за пузырьковым чаем.

Сейчас не было ни точки А, ни точки Б. Был открытый океан, тёмный, бесконечный, равнодушный. Были четыре русалки, ни одна из которых не была воином, навигатором, разведчиком или кем-то, кто хотя бы отдалённо подходил для путешествия через незнакомые воды.

Были: принцесса (которая ни разу не покидала Тритонию дольше, чем на день), целительница (которая при каждом шорохе хваталась за аптечку, как за оружие), торговка (которая взяла украшения вместо еды) и художница (которая была здесь телом, а мыслями, предположительно, на другой планете).

Четвёртые сутки.

Припасы заканчивались. Точнее, припасы, которые можно было назвать «припасами» в классическом смысле (еда, вода, предметы первой необходимости), закончились на вторые сутки. Осталось то, что Мэй считала «необходимым минимумом»: три набора украшений, запасной гребень из рыбьей кости, и баночка с полирующим кремом для чешуи.

— Мэй, — сказала Перла на второе утро, роясь в сумке в надежде найти хоть что-то съедобное. — Ты взяла украшения вместо еды.

— Я думала, мы купим по дороге, — сказала Мэй. Оборонительно. С тем выражением лица, которое у неё появлялось, когда она знала, что неправа, но признавать это физически не могла.

— ДОРОГИ НЕТ, МЭЙ! — Перла, обычно мягкая, тревожная, терпеливая Перла, крикнула. Под водой крик — это фонтан пузырей и вибрация, от которой мелкие рыбы разлетаются. Мелких рыб рядом не было. Потому что они были в открытом океане, четвёртые сутки, без карты, без еды, без малейшего представления о том, где находятся.

— Ну, технически, течения — это тоже дороги, — сказала Мэй. — Подводные магистрали, если хочешь. Нужно просто найти правильный съезд.

— Съезд. — Перла смотрела на неё с выражением, которое сочетало бледно-розовый ужас и фиолетовую ярость. — Съезд в открытом океане.

— Я оптимизирую.

— Ты нас убиваешь.

— Это субъективная оценка.

Коралия слушала. Не вмешивалась. Она плыла впереди, золотые глаза сканировали горизонт (которого не было; под водой нет горизонта, есть только темнота, переходящая в ещё большую темноту), и думала: что бы сделала мама?

Аурелия. Царица Тритонии. Женщина, о которой Коралия знала из рассказов отца (редких, скупых, болезненных) и из портрета в его покоях (вышивка из светящихся нитей, тёплая улыбка, синяя чешуя). Аурелия, которая была проклята и потеряна. Аурелия, которую Тритон любил так, что от потери построил стены вокруг всего мира.

Коралия не помнила мать. Ей было два года, когда чернота забрала Аурелию. Два года — это запах, не лицо. Тепло, не слова. Ощущение рук, но не форма пальцев.

Но она помнила одно: мама не боялась.

Тритон рассказывал (один раз, поздно ночью, когда Коралия не спала и пришла к нему в покои, и он сидел перед портретом и не слышал, как она вошла, и говорил с вышивкой, как живой): «Аурелия никогда не боялась. Даже когда чернота подбиралась к сердцу. Она говорила: «Страх — их оружие, не наше. Наше оружие — выбор.»»

Выбор. Коралия выбрала: найти Айви. Поплыть за ней, через океан, без карты и оружия. Потому что подруга — одна, в темноте, проклятая, и если Коралия, дочь царя, принцесса Тритонии, не может защитить одну девчонку с рыжими волосами, то какой смысл во всём: в титуле, в чешуе, в золотых глазах, унаследованных от матери, которая не боялась?

Но сейчас, четвёртые сутки, в открытом океане, без еды, без направления, с Перлой, которая кричит, и Мэй, которая защищается, и Селин, которая... рисует (разумеется, Селин рисовала; Селин рисовала всегда, в любых обстоятельствах, как солдат, который не выпускает оружие, даже когда корабль тонет), сейчас Коралия, впервые, чувствовала: страх. Настоящий. Не тот, о котором пишут в книгах (героический, красивый, преодолимый). Тихий, мелкий, подкожный. Страх человека, который повёл людей за собой и не знает куда.

Она не показывала. Днём, с подругами, она была Коралией: яркой, уверенной, с планом (или с видимостью плана), с энергией, от которой воздух (вода) вибрировал. Ночью, когда все спали, она сидела одна у входа в их временное укрытие (скала, щель, камень, что-нибудь) и смотрела в темноту. И ей было шестнадцать, и страшно, и мир был огромный, и она в нём маленькая.

Мама бы знала, что делать.

Мама бы не боялась.

Но мамы не было. Была Коралия. С золотыми глазами и розово-золотой чешуёй и тремя подругами, которые доверяли ей достаточно, чтобы поплыть в темноту.

Этого должно было хватить. Она решила: хватит.

Ссора случилась на четвёртый день. Утром. На пустой желудок (худший вид ссор: голодные ссоры, они как пожар в сухом лесу, одна искра и всё горит).

— Коралия, — сказала Мэй. И её голос, обычно ироничный, капризный, с налётом высокомерия, которое она носила как аксессуар (не потому что была высокомерной, потому что так легче: если ты ироничная, тебя сложнее ранить), её голос был другим. Плоским. Усталым. Честным. — Это безумие.

— Мэй...

— Нет, послушай. Четыре дня. Мы четыре дня плаваем непонятно куда. У нас нет карты, у нас нет оружия, Перла трясётся от каждого звука, Селин общается с реальностью через рисунки, а ты...

Пауза. Мэй смотрела на неё. Тёмные карие глаза, острые, ироничные, сканирующие, которые обычно оценивали чужой внешний вид за полсекунды, сейчас оценивали что-то другое. Правду.

— А ты притворяешься, что знаешь, что делаешь.

Тишина. Вода вокруг потяжелела.

Перла, рядом, замерла. Прижала аптечку к груди, как щит. Селин подняла голову от камня, на котором рисовала. Впервые за утро, лавандовые глаза, мечтательные, «не здесь», сфокусировались. На Коралии. На Мэй.