Русал "Проклятие"

Пролог — «Свирель»

Море пахло иначе на закате.

Днём оно пахло солью и работой: рыбьей чешуёй, мокрыми канатами, гниющими водорослями на причале, от которых чихали все собаки в деревне. Утром — свежестью, от которой ломило зубы, как от ледяной воды, и хотелось нырнуть обратно под одеяло. Ночью — чем-то древним и тяжёлым, чем-то, у чего нет названия на человеческом языке и о чём старики предпочитали не говорить.

Но на закате море пахло обещанием.

Кайро не знал, кому принадлежит это обещание. Не знал, что именно оно сулит. Но каждый вечер, когда солнце касалось горизонта и вода вспыхивала так, будто кто-то разлил расплавленное золото от берега до края земли, он чувствовал: океан говорит с ним. Не словами. Скорее ощущением тяги, как будто невидимая рука мягко тянула его за грудину, туда, в глубину, в золото, в обещание.

Разумеется, он знал, что нормальные люди не разговаривают с океаном. Нормальные люди чинят сети, торгуются за цену на утренний улов и женятся на дочерях соседних рыбаков. Нормальные люди не сидят на камнях до темноты, играя на кривой свирели, и не вглядываются в воду так, будто ждут, что она ответит.

Но Кайро никогда и не утверждал, что он нормальный.

Ему был двадцать один год, и он не знал ничего, кроме моря.

Его руки, тёмные, загрубевшие от канатов и соли, умели латать сети, потрошить рыбу, вязать узлы, которые не развяжет никакой шторм. Его ноги, босые, с мозолями на подошвах от раскалённых камней причала, знали каждую тропинку от деревни до берега. Его глаза, карие, с золотистыми крапинками, которые он унаследовал от матери, умели находить косяки рыб по ряби на воде, читать погоду по цвету облаков, замечать прилив за полчаса до того, как он доберётся до порога.

Всему этому научил его отец, кряжистый, кривоногий человек, пропахший табаком и треской, который мог починить что угодно, от лодочного мотора до разбитого сердца (последнее — с помощью ухи и молчания).

Море, рыба, ветер, узлы — язык, который передавался от отца к сыну, как фамилия.

Но одному отец его не учил: музыке. И, может быть, если бы научил, всё сложилось бы иначе. Потому что именно музыка всё и начала.

Свирель Кайро сделал сам. Тростник, нож, три вечера у костра, два порезанных пальца и одно проклятие, которое он, к счастью, произнёс тихо, потому что бабка-знахарка жила через два дома и слышала всё, — и вот: семь дырок, неровных, прожжённых раскалённым гвоздём. Звук хриплый, как голос старика, который слишком долго молчал. Не то чтобы красивый. Скорее такой, от которого деревенские собаки задирали головы и подвывали, что, впрочем, Кайро предпочитал считать комплиментом.

Но звук был настоящий. Из тех звуков, которые не притворяются чем-то, чем не являются. И, как выяснилось, именно такие звуки слышны глубже всего.

Он играл каждый вечер. На камнях у воды, где берег обрывался и начиналась глубина. Ноги свешены вниз, солёные брызги долетали до щиколоток. Солнце впереди, на горизонте. Музыка из его рук. Ветер в волосах, которые он забывал стричь и собирал в хвост на затылке, откуда они тут же вырывались, как будто имели собственное мнение о причёсках.

Он играл и не знал, что его слушают.

Она появилась на третий вечер.

Точнее, не появилась. Это было бы слишком просто, слишком по-человечески: повернул голову, а там кто-то стоит. Нет. Она проявлялась медленно, осторожно, как проявляется изображение на фотобумаге, опущенной в раствор. Сначала намёк. Потом подозрение. Потом невозможность.

Сначала был отблеск. Мелькание чего-то под поверхностью, как будто крупная рыба прошла слишком близко к берегу. Кайро заметил и не обратил внимания. Рыба и есть рыба. Их тут было много. (Хотя, если бы он присмотрелся, он бы заметил, что ни одна рыба в этих водах не отливает бирюзовым. Но он не присмотрелся. Он играл.)

Потом всплеск. Тихий, осторожный, не похожий на удар хвоста по воде. Скорее как будто кто-то высунулся и тут же нырнул обратно, как ребёнок, заглядывающий в комнату, куда ему нельзя. Кайро опустил свирель и посмотрел.

Ничего. Только круги на воде, расходящиеся от одной точки, как от брошенного камня. Но камня никто не бросал.

Он поднял свирель и заиграл снова. У него не было причин волноваться, но компас на его шее, старый медный компас с разбитым стеклом, который вечно указывал не туда, едва заметно дрогнул. Кайро этого не почувствовал. Потом он будет вспоминать этот момент и думать: вот тогда. Тогда нужно было встать и уйти. Но он не ушёл. Он играл, и музыка лилась, и море слушало.

На четвёртый вечер он увидел глаза.

Они были на расстоянии пяти метров от берега, едва над поверхностью, как у крокодила: только лоб и глаза. Но не крокодильи. Боже, нет. Ничего крокодильего. Огромные. Бирюзовые, такого цвета, которого не бывает у живых существ на суше, только в тех снах, после которых просыпаешься с ощущением, что потерял что-то важное. С вертикальным зрачком, который расширялся и сужался, как у кошки. Они смотрели на него не с голодом хищника, не с равнодушием рыбы. С чем-то третьим. С чем-то, что Кайро, при всём своём рыбацком словаре, мог описать только одним словом.

Любопытство.

Он перестал играть. Свирель замерла у губ. Сердце, он чувствовал его отчётливо, как никогда в жизни, ударило раз, два, три, четыре. Глаза моргнули, медленно, снизу вверх, как у ящерицы, и исчезли. Ни всплеска, ни звука. Только тишина и круги на воде.

Кайро просидел на камнях до темноты. Звёзды высыпали все сразу, как будто кто-то опрокинул мешок, а он всё сидел и смотрел на воду. Когда луна поднялась и залила море серебром, он прошептал, чувствуя себя безумцем (а может, наоборот, впервые ощущая, что мир наконец стал осмысленным):

— Привет.

Море не ответило.

Но на следующий вечер глаза вернулись. Чуть ближе. Чуть дольше. И он мог бы поклясться, хотя поклялся бы только самому себе, в темноте, шёпотом, что в бирюзовой глубине этих глаз плескалось что-то похожее на улыбку.

Глава 1 — «Голос океана»

Айви Уилсон проснулась от того, что чайка орала ей в окно.

Не пела. Не кричала. Именно орала, истошно, возмущённо, с интонацией базарной торговки, обнаружившей, что ей недоплатили. Чайка сидела на подоконнике, наглая, жирная, с жёлтым клювом и глазами серийного убийцы, и вопила так, будто Айви лично была виновата во всех её чаячьих проблемах.

— Я слышу, — пробормотала Айви в подушку. — Я слышу. Уйди.

Чайка не ушла. Чайки вообще не склонны к компромиссам.

Айви перевернулась на спину и уставилась в потолок. Потолок, старый, деревянный, с трещиной в форме молнии (Айви в девять лет решила, что живёт в доме, в который ударила молния, и целую неделю ходила гордая, пока бабушка не объяснила, что это просто плохая штукатурка), смотрел на неё в ответ. Без осуждения. Потолки вообще не осуждают. Это их лучшее качество.

Утро. Суббота. Маринбург.

Она могла определить день недели, не открывая глаз. По понедельникам пахло свежей выпечкой из булочной мистера Корнуэлла на соседней улице: он пёк по расписанию, как часы, и весь квартал просыпался в запахе корицы. По средам пахло рыбой с причала: утренний улов, мокрые сети, грубые голоса рыбаков. По пятницам - бабушкиным яблочным пирогом, который Маргарет начинала печь в пять утра, потому что «тесто должно дышать, а дышать лучше с рассветом», что бы это ни значило.

По субботам пахло солью и свободой.

Айви села в кровати. Чайка за окном наконец заткнулась, вероятно, полетела оскорблять кого-то другого, и в тишине стало слышно: океан. Он был всегда, фоном, как сердцебиение, которое замечаешь, только когда прислушиваешься. Ритмичный, низкий, постоянный рокот волн о камни утёса, на котором стоял их дом. Другие люди засыпают под звук дождя или тиканье часов. Айви засыпала под океан. И просыпалась тоже.

Её комната была хаосом. Не грязным хаосом, а творческим - разница, которую Айви считала принципиальной, а бабушка несуществующей. Стены были завешаны рисунками. Не постерами, не фотографиями, а рисунками, её рисунками, приколотыми, приклеенными, кое-где просто прислонёнными к стене в надежде, что гравитация проявит сочувствие.

На рисунках был подводный мир.

Города из кораллов, светящихся изнутри золотым и бирюзовым. Русалки с длинными хвостами, плывущие по течениям, как люди по улицам. Огромный дворец на вершине кораллового массива, с шпилями, арками, мостами. Рынок, на котором торгуют ракушками и жемчугом. Медузы, свисающие с потолков, как люстры. Морские коньки, несущие наездников.

Айви рисовала этот мир с двенадцати лет. С того дня, когда ей сказали, что родители погибли.

Она поднялась, обошла три стопки дневников на полу (тома 1–13, хронологически, но расставленные в порядке, понятном только ей), переступила через раскрытую коробку цветных карандашей и добралась до окна. Чайка, как и предполагалось, исчезла, но на подоконнике оставила перо и наглый белый след, о котором Айви предпочла не думать.

За окном был Маринбург.

Маринбург нельзя было назвать городом, скорее «населённый пункт, который очень старался». Три улицы, причал, маяк (не работающий), булочная мистера Корнуэлла, почта (работающая через раз), библиотека (где бабушка работала по вторникам и четвергам), десяток рыбацких домов и один, их, на утёсе, с видом на бесконечность.

Бесконечность начиналась сразу за порогом: серо-голубая, подвижная, дышащая. Океан. Он был везде, слева, справа, впереди. Единственное место, где его не было, — позади, там, где холмы поднимались к материку и где жили люди, которые считали Маринбург дырой.

Они были правы, разумеется. Маринбург был дырой. Но он был их дырой, солёной, ветреной, с чайками-хулиганами и закатами, от которых хотелось плакать.

Айви спустилась на кухню.

Бабушка Маргарет уже была там. Когда именно она просыпалась, Айви не знала. У неё было подозрение, что Маргарет вообще не спит, а просто периодически закрывает глаза, чтобы люди не нервничали. Семьдесят четыре года. Сто пятьдесят восемь сантиметров, маленькая, сухонькая, с прямой спиной балерины (хотя Маргарет в жизни не танцевала ничего сложнее вальса на свадьбе, и то наступая мужу на ноги). Седые волосы в аккуратном пучке, из которого вечно вырывались пряди, и Маргарет вечно заправляла их обратно, и они вечно вырывались снова, и этот бой длился, по подсчётам Айви, около пятидесяти лет.

— Ты опять не спала, — сказала Маргарет, не поднимая глаз от вязания.

Она вязала всегда. За завтраком, за обедом, перед сном, во время разговоров, во время молчания, во время телефонных звонков (одновременно ругаясь с почтальоном за потерянную посылку и провязывая сложный узор; многоканальность, которой позавидовал бы компьютер). Текущий проект — шарф. Бесконечный шарф в морских цветах: синий, зелёный, серый, с вкраплениями рыжего. Он тянулся за ней по всему дому, как хвост, и был уже длиной с гостиную.

— Зачем тебе шарф длиной с гостиную? — спросила однажды Айви.

— Он ещё не длиной с гостиную, — ответила Маргарет. — Длиной с гостиную будет в четверг.

Айви не стала уточнять, что будет после четверга.

— Я спала, — сказала Айви, наливая чай из пузатого чайника с отколотым носиком (семейная реликвия, не потому что ценная, а потому что Маргарет отказывалась его выбрасывать: «Мы не бросаем вещи только потому, что они сломались. Это касается и чайников, и людей»). — Просто… рисовала.

— Ты опять не спала, — повторила Маргарет, потому что первый раз, очевидно, не был достаточно убедительным. — Рисовала?

— До трёх.

— Рисовала что?

Айви замялась. Не потому что стыдилась, а потому что знала реакцию. Бабушка не осуждала. Бабушка никогда не осуждала. Бабушка делала кое-что хуже осуждения: она тревожилась. А тревога Маргарет была тихой, невидимой, но ощутимой, как изменение давления перед штормом.

— Русалок, — сказала Айви.

Глава 2 — «Рыбак»

Сто лет — это много.

Это больше, чем может представить человеческий разум, и Кайро знал это точно, потому что он пытался. Каждый день, в те первые годы, когда дни ещё имели значение, он пытался охватить мыслью расстояние от «был» до «стал». От камней на берегу до дна. От свирели до тишины. От мальчика, который улыбался всеми зубами, до существа, от которого уплывали акулы.

Не получалось. Расстояние было слишком большим. Как пропасть, края которой не видно ни с одной стороны.

Поэтому он перестал пытаться.

Перестал считать дни где-то на третьем году. Царапины на стене его расщелины обрывались резко, как строчка в книге, которую бросили читать: ровные, аккуратные зарубки первых месяцев (он был рыбаком, он привык к порядку), потом всё более яростные, косые, потом ничего. Пустая стена. Годы, от которых не осталось следа, кроме чёрных кораллов, которые росли вокруг него, как мох на камне.

Перестал говорить где-то на десятом году. С кем говорить? С рыбами, которые разбегались от него, как от чумы? С медузами, которые засыпали при его приближении? С водой, которая темнела, когда он злился, а он злился всегда?

Перестал вспоминать — нет. Вот этого он не перестал. Как бы ни пытался.

Закат. Камни. Свирель. Бирюзовые глаза. Улыбка, которая казалась рассветом.

Каждую ночь. Как заевшая пластинка. Как ожог, который не покрывается коркой.

Единственное, чего он не делал, — не плакал. Не потому что не хотел, а потому что не мог. Бездна, или проклятие, или что бы это ни было, забрала у него слёзы вместе с ногами. Аккуратно, между делом, как забирают сдачу в магазине. «Ах да, и ещё: плакать ты тоже больше не будешь. Пожалуйста, приходите ещё».

Это, пожалуй, было самым жестоким. Потому что злость без выхода — это не злость. Это яд. Он копится, густеет, пропитывает тебя, как чернила воду. И однажды ты понимаешь, что не помнишь, где заканчиваешься ты и начинается злость. Что она не внутри тебя. Что ты внутри неё.

Расщелина Кайро находилась на границе Тёмных вод, там, где заканчивался мир, в который русалки заплывали по доброй воле, и начинался мир, в который не заплывали вообще. Узкая трещина в скале, обросшая чёрными кораллами, его кораллами; они выросли из его тьмы, питались его яростью и шевелились на течении, как щупальца спящего чудовища.

Чудовище, впрочем, не спало. Чудовище лежало в пещере и смотрело в потолок.

Кайро ненавидел слово «чудовище». Не потому что оно было неточным (как раз наоборот; двухметровый русал с чёрной чешуёй, шипами на хвосте и аурой, от которой дохли мелкие рыбы, вполне подходил под определение). Он ненавидел его потому, что когда-то, когда у него были ноги, и свирель, и дурацкая привычка засовывать ромашки за уши, это слово принадлежало сказкам. Тем, что рассказывают детям перед сном. «Чудовище живёт в пещере, чудовище съест тебя».

Теперь он был этой сказкой.

Забавно, если подумать. Он не стал бы думать, но в пещере на дне океана, где единственное развлечение — смотреть, как растут кораллы (медленно), и слушать, как далёкие течения несут эхо чужих жизней (больно), думать было неизбежно. Как дышать. Как злиться.

Он встал. Нет, не встал. Поднялся. Оттолкнулся от каменного дна и завис в воде, как это делают русалки, невесомо, лениво. Хвост, чёрный, мощный, с шипами-гребнями вдоль хребта, качнулся, удерживая баланс. Он давно перестал его ненавидеть. Нельзя ненавидеть собственную руку или ногу, а хвост был и тем, и другим. Он привык. Как привыкают к тюрьме, если сидят достаточно долго: стены перестают давить, потому что ты забываешь, что бывает по-другому.

Пещера была домом. Или тем, что сходило за дом.

Каменные полки вдоль стен, его работа, вытесанные из скалы за десятилетия терпеливого труда (злость — отличный мотиватор для физической работы; когда хочется разбить мир, начни с камня). На полках предметы. Немного. Каждый как осколок прошлого, случайно выживший при кораблекрушении памяти.

Компас. Медный, старый, с разбитым стеклом. Стрелка ржавая, замершая. Он лежал на самом видном месте, на отдельной полке, как в музее. Не его; тот компас он отдал. Ей. Этот другой. Найденный на дне через тридцать лет среди обломков чьего-то затонувшего корабля. Другая модель, другой размер, чужая вещь. Но компас. Медный. Со стрелкой.

Кайро не мог объяснить, зачем подобрал его. Сам себе говорил: привычка рыбака. Рыбаки подбирают всё, что выносит море. Практичность. Инстинкт.

Враньё, конечно. Он подобрал его, потому что не мог подобрать тот, свой, настоящий, подаренный отцом. Потому что тот компас лежал где-то в глубине, в руках существа, которое он не хотел вспоминать и не мог забыть. И этот, чужой, мёртвый, с заклинившей стрелкой, был ближайшим, что он мог получить.

Рядом с компасом книга. Человеческая, в кожаном переплёте, разбухшая от воды до неузнаваемости. Нечитаемая. Но сохранённая. Аккуратно уложенная в пузырь из особого вида водорослей, которые Кайро нашёл на сорок пятом году и которые создавали тонкую плёнку, не пропускающую воду. Книгу было не спасти, но он спас обложку. Красную. С тиснёным золотым якорем.

Красный цвет на дне океана выглядел неправильно. Слишком тёплый. Слишком человеческий. Иногда Кайро ловил себя на том, что смотрит на обложку и вспоминает: закаты бывают красными.

Жестяная кружка. Помятая, с отколотой ручкой. Найдена на дне среди других обломков, другого корабля, других чужих жизней. Зачем русалу кружка? Он не пьёт из кружек. Он вообще не пьёт в привычном смысле; вода вокруг, вода внутри, и разница между ними стёрлась где-то на пятнадцатом году.

Он не знал, зачем хранит кружку. Как не знал, зачем хранит компас и книгу. Просто хранил. Как будто, пока в его пещере лежали человеческие вещи, он мог притворяться, что часть его всё ещё человеческая.

И был сад.

В самой глубине пещеры, за поворотом, за каменным выступом, в нише, куда не проникал даже тусклый свет далёких биолюминесценций, росли чёрные анемоны.