Русь Чёрная. Кн1. Темноводье

Глава 1 Год 162. Приказной человек

Плохо увязанная дверь из тонких березовых стволиков от натуги потянулась, вздыбилась, но не поддалась усилию. В землянке раздалась глухая ругань, после чего от мощного пинка створка с треском распахнулась, криво повиснув на ременных петлях. В свежее сентябрьское небо выпорхнуло почти осязаемое облако спертого, застоялого воздуха. А следом, едва помещаясь в проем саженными плечами, выбрались двое раскрасневшихся стрельцов. Рукава закатаны по локоть – видно служилые употели в тяжкой работе. А «работа» вяло болталась промеж них: стрельцы волокли за собой крепкого красномордого мужика с густой бородой, мокрого то ли от пота, то ли от воды, то ли от крови. Изрядно побитый мужик слабо перебирал ногами, невольно помогая своим палачам, но голова его безвольно болталась под чаячьим изгибом могучих плеч. Правда, надышавшись свежим речным воздухом, он все-таки поднял кудлатую голову, чтобы посмотреть заплывшими глазами, куда его волокут.

– Хабаров! – ахнули казаки.

Ахнули неискренне. Как будто не знали, что только их атамана и могли выволочь из землянки, которую самовластно занял Зиновьев. Но одно дело: догадки строить. А совсем другое: самолично увидеть своего атамана Ярофея Хабарова. Такого грозного и барского ранее, а ныне – поверженного, битого, пытанного. Кто-то радостно хохотнул, но основная масса ватаги глядела на стрельцов хмуро. Даже те, кто еще недавно сами участвовали в составлении извета.

Служилые и охочие, без сговору, стали собираться мрачной тучею. Напротив, понимая, как оборачивается дело, уже толпились стрельцы, что пришли с московским дворянином. А за их спинами тихо шелестели по прибрежной гальке темные воды реки. Амуру было плевать на кровавое побоище, призрак которого завитал на голом пятаке меж скопища временных шалашей и землянок.

Многие из стрельцов даже не вздели свои кафтаны (чай, почти лето!), так что практически не отличались от местных. Только нового человека на амурской земле и без одёжи видно. По глазам, всему дивящимся, по походке, слишком самоуверенной.

Две «тучи» недобро оглядывали друг друга. Натертые ратным трудом ладони уверенно сжимали рукояти сабель (покуда еще укутанных в ножны) и ложа снаряженных самопалов. Но, несмотря, на игру в переглядки, все понимали: бою не быть. Амур, конечно, река закудыкина, дальше только море-океян, а вода черна – всё скроет. Но за стрельцами, точнее, за боярином Зиновьевым, стояла воля государева – суровая и неотвратимая. Как пойти против нее, даже здесь, на вольном Амуре? Рано или поздно эта воля найдет любого. Найдет и сотрет в кровавый порох.

А из землянки – в тяжелой шубе и громоздкой шапке меху бобрового – уже шел Дмитрий Зиновьев. Шел медленно, вбивая своими сапожками сафьяновыми каждый шаг. Чтобы чуяла вся земля, что не просто московский дворянин тут вышагивает – а Рука государева и Слово государево. Коим перечить не смеет никто.

– Люди добрые! Служилые да охочие! Послал меня к вам государь наш, Алексей Михайлович, дабы волю его донести, а ваши беды разрешить. Добр и милостив царь-батюшка, и не оставляет своей заботой никого. И узнал я, дворянин Димитрий Иванович, что приказной человек амурский Ярко сын Павлов все эти годы чинил вам разор и притеснения. Велел я изложить народу свои жалобы и вот что проведал: Ярофейко Хабаров тот ради выгоды своей людишек закабалял! Из казенного и надуваненного хлеба курил вина и пиво, продавал те вина и пиво людям, вгоняя их в долги. Выдавал заводные косы и серпы за плату. Отымал пушнину, пуская ее в обвод. Превратил храброе воинство государево в кабальников и холопей своих!

Зиновьев обвел казаков пронзительным взглядом: вот как о вас беспокоюсь, голытьба! И голытьба ответила, всею душой. Мало кто из служилых, да и вольных охочих людишек не задолжал Хабарову: кто полтину, а кто – и саму душу, кою не измерить ни рублями, ни рухлядью соболиной.

– Токмо эти вины еще не вины, – добавил дворянин, дождавшись восстановления тишины. – Донесли вы мне в челобитной вашей, что Ярко Хабаров порушил волю государеву! Прибыв на землю амурскую, чинил местным народам смерть и разорение, обозляя инородцев не только противу себя, но и противу государства Московского! Приказной Хабаров за три года так и не обустроил ни одного острога, не завел на Амуре-реке ни одной пашни! Городки даур, дючер, ачан пожёг, князьцов и народец озлобил! Творил насилие, дуванил туземцев без счету, рухлядь уводил в обвод…

– Неправда то! – заревел вдруг Хабаров медведем. Неведомая сила спружинила в нем, заставила разогнуться, что подручные стрельцы засвистели от натуги. – Никакой порухи государю я никогда не причинял! Самолично, с людьми своими привел дауров, ачанов, дючеров да гиляков к шерти, а богатую землю амурскую – под руку царю-батюшке! Ясак сбирал исправно, дюже богатый – и всё отсылал в Якутск воеводе! Господом-богом клянусь: каждый день радел я только о пользе государевой…

Стрельцы-палачи всё это время пытались скрутить атамана обратно в бараний рог. Да не выходило – столько ярости, столько веры в свои слова было в Ярофеее сыне Павловом. Голос его грохотал над берегом Амура, а казаки да служилые невольно вспоминали крутой норов своего предводителя. Кто-то – с восторгом, кто-то – со злобой и ужасом. Наконец, засадив мосластый кулак в пузо казаку, один из стрельцов выбил из него воздух и заставил снова склониться.

– А посему я, властью данной мне государем Алексеем Михайловичем, – продолжил Зиновьев, стараясь говорить так, будто никто его не перебивал. – Властью данной мне… повелеваю! Ярофейку Хабарова, обвиненного во многих винах, взять животом и свезти на Москву. Там-то и будет установлено доподлинно, где правда, а где – кривда!

Здесь дворянин все-таки зло покосился на Хабарова, которого до этого старательно не замечал.

– Матерь Божья… – негромко раздался в толпе казаков тихий отчаянный возглас.

Раздался и тут же испуганно затих. Но болтанувший лишнее пушкарский старшина по прозванью Кузнец все-таки перекрестился.

Глава 2

А ведь как хорошо начиналось… Воистину, конец прошлого года мнился счастливым, а вот начало нового словно скинуло его живьем в геенну огненную. Кончалось лето, и дощаники Хабарова под веслами бодро шли вверх по Амуру-реке. Позади осталась свара, летний объезд объясаченных инородцев. Ватага шла наверх в поисках нового места для зимовья. Еще хлебного, еще неизъеденного, где можно прокормить до весны три сотни рыл. И в аккурат при устье Зеи-реки повстречались им корабли Зиновьева. А при Зиновьеве том 150 стрельцов Сибирского приказа, да прочих служилых без счета.

И ведь славная была встреча! Высадились на топком малолесном клине, где не селились ни дауры, ни дючеры. Дворянин пояснил, что послан к ним из самой Москвы по воле великого государя. Поблагодарил всех за службу, за дивные и богатые земли, что Хабаров с казаками примучил к российской державе. Наградил даже! Ярофея золотой монетой, служилым дал по новогородке, а охочим – по московке. Даже даурам дары приготовил – сукно полуаглицкое. Знал же, в чем у местных главная нужда. Порадовал, что Москва свои новые земли заботой не оставила. Что готовится на святой Руси рать несметная – тысяч в пять, а то и поболее. И отправится эта рать на Амур-реку, чтобы прогнать нечестивых монголов и богдойцев. И что надобно эту рать встретить, обустроить и прокормить. Впрочем, уже тогда Зиновьев изволил чуток погневаться, ибо видел, что на Амуре ничего не готово. Но то была лишь зарница – гроза пришла позднее.

Прорвался до дворянина Стенька Поляков. Паскуда. Ужо наговорил ему бунтовщик… А после со всеми своими написал на Хабарова челобитную. Онуфрий ее видал мельком – целая стопка листов. Почитай, не один день извет составляли.

«И где бумаги-то столько нашли? – изумлялся Кузнец и сам себе ответил. – Так, Зиновьев и одарил… Уж ему те листочки с лихвой окупятся…».

Ознакомившись с челобитной, в которой отметилось 130 с лишком имен, посланник государев озверел. Стрельцы тут же повязали Хабарова и племянника евонного Артюшку. Все дощаники обыскали, всю казну вытряхнули. А теперь вот и вовсе Ярко в железа заковывают и собираются на Москву везти. А это при лучшем раскладе – на годы! Но вернее всего – навсегда.

Горестно думать, но, хоть, Поляков и паскуда знатная, а почти всё в челобитной грамоте – правда. Недаром слова Стенькины десятки добрых казаков и служилых подтвердили. Только вот нет в том извете самой главной правды. Той правды, что он, Кузнец, давно уже понял. Всё, что тут, на великом Амуре, русские смогли завоевать, все победы над туземцами и богдойскими людишками – это только лишь благодаря Хабарову. Благодаря его сметливому уму, крутому норову, силе бурнокипящей, что завсегда просыпалась в нем в тяжкие времена. И без Хабарова ничего нового они уже не примучат. А собранное – растеряют. Особливо, теперь, когда все языки поднялись против русских.

Онуфрий, сын Степанов Кузнец, наконец, выпрямился. Как много, оказывается, можно подумать, пока гнешь спину перед барином. Зиновьев улыбался обожравшимся котом, довольный его покорством.

– В вечеру, до заката зайди в мою избу. Многое тебе поведать надобно, – и дворянин повернулся ко всё еще безмолвной толпе. – Расходитеся! На сегодня – всё!

Хабаровская толпа заворочалась нехотя и начала рассыпаться на крохи, словно, кумир из подсохшего песка. Следом за ней начали расходиться и приказные стрельцы.

Обошлось.

Кузнец стоял посреди этого вялого бурления, как воткнутый кол в центре омута. Никому не нужный… самый главный человек на Амуре. Приказной. Всё еще вялые ноги потащили его к реке – ополоснуть помертвевшее лицо. Серая галька заскрежетала под плохонькими даурскими сапогами. Ноги быстро напитались сыростью.

– Ничо, у костра обсушусь, – Онуфрий присел, зачерпнул в ладони чутка попахивающую воду и плюхнул в лицо. – Теплая…

Дивное дело, уже новый год начался, осень на дворе, а река еще не холодна. Разве сравнишь с Якутском, где, почитай, лета и нету вовсе? Онуфрий разогнул ноющие колени и всмотрелся в сумрачную безветренную гладь реки.

– От же темна ты, амурская водица, – вздохнул он. – И Зея, не в пример, светла, и Шунгал-река… Да, после Шунгала и сам Амур уже мутно-белесый… Но не тут. Тут ты, будто, камень жидкий. Буро-черный. Непроглядный.

Знакомые места. Слишком хорошо знакомые. Сейчас просто народишку побольше, да весь берег дощаниками утыкан. В прошлом разе поменьше было. Чуть более года назад они здесь стояли – как раз на этой безлюдной заболоченной стрелке Амура и Зеи. Тут бунт поляковцев и учинился.

– Проклятое место, – сплюнул на воду Кузнец, развернулся и широко зашагал к лагерю. К тому, где ютились хабаровцы.

Уже на полдороге к своему шаткому балагану, состоящему из одного навеса без стен, Онуфрий вдруг замер. Он же теперь приказной! Значит, и землянка Хабарова теперь его! Сухая, с печуркой без дымохода, которая может согреть ночью. Хмыкнул сам над собой, заново сплюнул и повернул к атаманскому жилью. Идучи по тропинке, петлявшей среди гроздей тальника, увидел вдруг группу охочих, что жадно тянулись к костерку, который мало защищал их от речной сыри. И как назло, он прекрасно знал каждого: Улыбка, Огапка сын Трофимов, Шипуня, Рыта Мезенец, Клим Корела, Лука Гнутой, Панафейка Кыргыз. Все поляковские… вернее, они из братков Костьки Москвитина – ближнего подельника Полякова.

Хотел было пройти мимо, как и собирался, но такой ярый огнь в груди разгорелся, что мокрые сапоги сами повернули к костерку.

– Ну, ссученышы! Понаписали свои изветы? – зло рыкнул он на привставшую ватагу.

Поляковцы смотрели на него исподлобья. Обе стороны понимали: говорить нечего. Понимали, да видать не до конца.

– А что нам было делать, Кузнец? – отчаянно выкрикнул жидкобородый Огапка. – Он же всех нас закабалил, ирод! До портов последних раздел! Весь дуван второй год забирает! Уже и порох со свинцом ссужает!

– На твоем месте, борода козлиная, я бы вино ведрами не пил. Глядишь, и не имал бы долгов, – процедил пушкарь.

Глава 3

– Вот же дурни, – устало закатил глаза Онуфрий, вдруг утратив вкус к драке. – Какие же вы дурни. Да неужто не ведаете, что Хабаров всё для походу у Францбекова в долг брал? И самопалы с пушками, и косы ваши дурацкие с порохом. Всё в долг! На себя! И ему отдавать то надобно. Он же нам всем купил – вот ЭТО!

Он обвел руками всё вокруг: гнилой подлесок, тальник прибрежный, да смурные амурские воды… Вышло как-то малопривлекательно.

– Жизнь новую в земле новой и богатой! Как ты, Рыта, говоришь? Черной да жирной! Всё нам! Надо только всех местных к шерти подвести, ясак исправно собирать, да богдойцев усмирить. А потом – гуляй, рванина! Но только он… Слышите, остолопы? Только Хабаров знал и понимал, как это всё провернуть! Понимаете? – в сердцах Кузнец махнул рукой и пошел дальше. Никто из поляковцев ничего ему в спину не крикнул.

У приказной землянки стоял обжитой бивак, где валялся пяток мужиков. Все они, так или иначе, состояли при бывшем атамане. Высмотрев самого знакомого, Кузнец крикнул негромко:

– Сашко, сбитень есть?

Слегка придремавший Дурной резко вскочил на ноги.

– Да, Куз… Атаман?

– Зови, как звал, – отмахнулся приказной. – Согрей, да неси в избу. Горло дерет от всего этого…

В землянке было темно и душно. Онуфрий не стал притворять криво-косую дверцу. Огляделся. Внутри стоял полный разор: стрельцы перевернули всё, на что раньше налагал лапы свои Хабаров. Загребущие лапы, тут поляковцы не лукавили. Но где иначе? В Якутске всё под себя греб Францебеков, что просыпалось меж его жирных пальцев, дьяки подбирали. А на Амуре Хабаров греб в шесть рук.

Как везде…

Пожав плечами, Кузнец перевернул в богом данное положение опрокинутый стол, сколоченный из неотесанных полубревнышек. Только уселся на чурбак, а толмач Дурной уже согнулся и лез в проход с дымящимся котелком.

– Вот, ягод свежих подбросил, – смущенно пояснил он и добавил. – Полезно…

Кузнец давно хотел забрать болтуна к себе. Сашко Дурной весьма наловчился стрелять, что из самопала, что из пищали, что из пушечки. Хороший вышел бы пушкарь. Только Хабаров всё время держал его неподалеку. Как раз за язык его болтливый. Вернее, уменья его толмаческие. Все дела с ачанами да натками через Дурнова вели.

Кузнец налил горячего сбитня в деревянную чарку.

– Саблей-то рубишь? – укоризненно спросил он. Насколько Дурной хорошо стрелял, настолько плохо же владел копьем и саблей. Видно, батька его, купчишка рисковый, сынка сызмальства к делу не приучил. А теперь ратное дело у парня никак не шло.

– Рублю, – буркнул толмач, враз утративший всю свою словоохотливость.

– Оно и видно: повдоль костра развалился и сопел в три дырки! – хмыкнул Кузнец. – Бери саблю и ступай к реке: ставь руку на тальнике да на воде.

– Вода ж холодная! – возмутился Дурной.

– Поговори мне тут! – рыкнул Онуфрий; былой огонь в груди снова закипел. – Позор рода казачьего!.. А ну, метнулся зайцем!

Дурнова, как ветром сдуло. Подражая ветру, Кузнец подул в чарку. Пригубил сбитня. Вкус был с непривычной кислинкой, но пилось приятно. Теперь-то можно в тишине и покое думку подумать...

– Приказной здеся? – светлое пятно дверного проема загородили почти черные фигуры стрельцов. Онуфрий невольно положил руку на саблю. Стрельцы стояли в своих серых кафтанах, застегнутых на все пуговицы, с пищалями и саблями. Разве что берендейками не обвешались.

– Дмитрий Иванович звал тебя к закату, – пояснил воин постарше. – Пора ужо.

Когда Кузнец выбрался наружу, тот добавил:

– Государев посланник велел тебя привесть и еще какого-то Треньку Чечигина.

– Третьяка? Так он на дощаниках.

Пока нашли Чечигина, пока обернулись до зиновьевской землянки, закат уже давно отгорел. Но дворянин на опоздание не озлился.

– Садитесь, – указал он служилым на свободные места рядом с еще одним неоструганным столом. – Вот что Онуфрий сын Степанов: видел я, что не очень ты обрадовался назначению…

– Господин… – вскинулся в притворном протесте Кузнец, но его остановили нетерпеливым жестом.

– Мне-то не бреши, – скривился Зиновьев. – Вижу я вашего брата насквозь. Но пойми: не мог я никого из ближников Хабарова на его место поставить. Шило на мыло. А про тебя толкуют, что ты – себе на уме. И Степан Поляков за тебя поручился.

«Тьфу! Ммать его… – еле удержался Онуфрий. – Дожил. Паскудина за меня поручается…».

А еще подумал, что не так уж и наобум дворянин действует. Много разузнал, долго готовился ко дню сегодняшнему. Значит, хана Ярофейке…

– Себе-то себе, – выдал он вслух. – Да у меня по пушкарской части дел невпроворот…

– Чай, вспомощнички найдутся, Онушка, – улыбнулся дворянин. – Да ты не кручинься! Долг твой приказной ненадолго. Я, как с вашей дыры в места людные выберусь, сразу на Москву гонца пошлю. С грамотой, где всё обскажу про ваши дела. Как Ярко тут всё попортил, но и как вы без яго всё выправляете… Смекаешь? А на Руси, чай, уже и войско готово – тут его на Амур и пошлют. Так что до следующих льдов будут на Амуре такие воеводы, что тебе о грузе власти беспокоиться ужо непотребно будет.

Царев посланник довольно рассмеялся. А потом враз посерьезнел.

– Но до той поры попотеть придется, пушкарь. Войско то встретить надобно. Да не так, как вы меня приветили. Вот тебе две памяти, – Зиновьев протянул Кузнецу две тонкие стопки пожухлой бумаги. – Тута я подробно обсказал про всё, что тебе потребно. Главное же: на верховьях амурских, в устье Урки велю тебе завести пашню. Чтобы через год уже свой урожай был. Если ниже заведешь – говорят, тут землица получше – то тоже годно. Кроме того, ставьте остроги постоянные, обжитые. Тако же в верховьях – в Лавкаевом или Албазином городке. И тута! – Дмитрий Иванович для убедительности ткнул длинным пальцем в стол.

– Худое тут место, – скривился Онуфрий. – Песок до болотина.

– Глянь на том берегу. Но чтобы острог подле устья Зеи стоял! Место больно важное. Вот… Поставишь остроги и собирай ясак исправно. Объясачивай новые племена, приводи их к шерти…

Глава 4

– Об тате этом печешься?! – Зиновьев тут же разозлился пуще прежнего. – На Москву свезу вора-Ярофейку! Там его дьяки мудрые судить будут. Со мной поедут Поляков с Москвитиным, чтобы живым словом челобитную подтвердить. А еще толмачей и аманатов заберу… Кстати, начеркай мне имена их, дабы не забыть.

– Всех? – тихо уточнил приказной.

– Всех-всех… И мужиков, и баб! Ведаю я, – дворянин на миг по-волчьи оскалился. – Местные тоже на Москве дознавателям свое расскажут. А что люди не расскажут, то бумаги поведают. Мои писчики уже заглянули в ясачную книгу – ой, много тамо интересного! Так что и книгу возьму, и прочие записки Ярофейкины. Всё, что он при себе в торбах да мешках держал, на вас наживаясь. Ну, и рухлядь ясачную уж захвачу: коли я ужо тут и на Москву еду. Собрали-то ясак?

– В низовьях только, – отрешенно ответил Кузнец. – До верхнего Амура в сём годе еще не добирались.

Зиновьев забирал всё. Выгребал подчистую, благо, повод был отличный: Ярофейку-вора изобличил. Значит, хватай всё, что плохо лежит! А что из того до Москвы доедет – одному Богу известно.

«Вотт радости у поляковцев, – не без злорадства подумал Онуфрий. – Наказали лихоимца Хабарова. Ну, теперя нате – получите благодетеля из Москвы…».

– Онофрейка! – Зиновьев возвысил голос; видать, Кузнец так ушел в думы свои тяжкие, что не услышал дворянина. – Ступай, говорю! С памятями ознакомься с усидчивостью. Да то, что велел – утром сполни!

Поклонившись в пояс (пусть гад еще одной костью подавится!) Кузнец махнул головой Чечигину и вышел на свет Божий. Света, правда, не было: небеса наливались чернотой. Реку уже только слышно было. Лишь пятна десятков костров манили к себе мошек и людей.

Туда и пошел.

Странно дело: от дневного противостояния местных и пришлых и следа не осталось. У первого же костра Кузнец приметил серые да синие единообразные кафтаны стрельцов, а супротив – знакомые ряхи казаков Васьки Панфилова.

– Ты на барина-то зря не наговаривай! – со страстью в голосе вещал долговязый воин Сибирского приказа с курчавой рыжей бородой. – Он ведь с Москвы сюда ехал Хабарова награждать! Былой воевода якутский-то в приказ такого напел, что вы тута все радетели дела государева! Как не похвалить. А, когда на Лену прибыли – там уже новый воевода. И ентот Ладыженский Дмитрию Ивановичу ужо совсем другие песни поет. Что немчин поганый Францебеков в Якутске всё разворовал, и что Хабаров – евонный подельник. А на Амуре он не дела вершит, а мошну набивает. Которую они с Францебековым в обвод уводят. Пришли мы, значит, на Урку, опосля, на Амур – и что видим? Пустынь! Албазин городок заброшен, прочие пожжены. Даурцы ваши при виде дощаников в леса бегут. Полей нет. Вот скажи мне: отчего у вас тута так?

– Емеля, вот ты чудной! – усмехнулся амурец-сосед (Онуфрий догадался, что эти бойцы раньше где-то служили вместе, может, в Енисейске или вообще за Урал-Камнем). – Тебе ли не знать! Мы же – вои! Люди ратные. Во! А сюда пришли – и обомлели. Тута Емеля, как нигде на всей Сибири! Дауры, дючеры – народы сильные, гордыи! Городки ставят, у князей дружины конные, да с сабельками, с копьями вострыми! И никто ясак запросто так платить не желает. Пока Ярко в Якутск с докладом ездил, Рашмак малыми силами на Лавкаев улус позарился – что ты! Еле ноги унес. А вот Хабаров с новыми людьми пришел – и мы как пошли походом по реке! Емеля, мы словно воинство ангельское шли – неостановимое! Кажный городок берем! С приступом, с огненным боем. А они нас стрелами жалят, конные наскоки вершат! Лавкаев городок, Албазин, Атуев, Дасаулов, Чурончин… А что в Гуйгударовом было! Только представь: три града, три стены земляные да бревенчатые. А за стенами: дауров сотни многие. Казалось, не сдюжим, но Господь всё сладил – взошли на первую стену. И на вторую, и на третью! Пушки помогают зело. Пушки-то местным неведомы. Побежали даурцы…

Страстно рассказывал казак. Замерший в тени кустов Кузнец сам вспомнил те славные дни побед. Снова перед глазами встал город, дымом окутанный; злые лица дауров, не желающих идти под государеву руку. И Хабаров, как скала, стоящий посреди этого ада. Атаман, зычно орущий: «Вперед!», и ватага пошла на приступ! На врага, превышающего их в разы и разы…

– Ну, а потом чо? – не унимался стрелец Емеля, ратующий за правоту своего начальника; даже историю славную дослушивать не желал.

– А потом богдойцы пришли… – тихо сказал амурец. – Мы тогда как раз в землице ачанской зимовали. А богдойцы, брат, это уже совсем другой разговор. Все вои в бронях, на конях, да знамена полковые у их. Ровно бояре наши или мурзы татарские. И много их… Говорят, хану богдойскому и монголы подчиняются, и никанцы… Они еще и врасплох нас застали. Но Господь и тут смилостивился! Одолели мы их!

– А потом?

– Запотомкал ты, Емелька, по самое горло! – сплюнул казак. – Потом Поляков-иуда бунт учинил! И пришлось Ярку по всему Амуру за ним гоняться да усмирять. Одна война на Амуре… Только зазеваешься – стрелу словишь или на саблю напорешься…

«Верно бает, – вздохнул Кузнец. – Нету мира на Темноводной речке. Мало того, что местные за свои отчины зло бьются. Мало того, что с югов богдойцы нахаживают. Так еще и сами с собой до смерти бьемся».

По счастью, тогда боя настоящего не было. Хотя, Хабаров так зол был, что велел пальбу начать по городку беглецов. Из ружей, да из пушек. Кого-то потом забили палками до смерти, прямо на глазах бунтарщиков. Тут-то поляковцы струхнули. Началось торжище по сдаче. Иуды вымолили себе прощение и безопасность, Но Хабаров все-таки главных «воров» – Полякова, Иванова, да Шипунова с Федькой Петровым – в железа заковал…

«А теперя сам в них сидит… – вздохнул Кузнец. – Вот и гадай, куда сраку опустить, чтобы на ежа не сесть».

Расхотелось ему дальше мужиков слушать. Тихонько, спиной вперед вернулся на тропку и побрел к уже своей землянке. Заплутал слегка. Леший снова колобродить начал, даже здесь, где и леса толком нет. Но стоит солнышку закатиться, как знакомые места враз становятся неведомыми. Ровно в чужие края тебя сила враз закинула. И дерева иными кажутся, и прочие приметы. Это явно нечисть морок наводит. Тута ноги надежнее глаз становятся, лучше им довериться. Правда, здесь, в устье Зеи, отряд Хабарова стоял лишь вторую седмицу – ноги не привыкли еще.

Глава 5

– Поздорову… атаман, – голос был очень хорошо знаком Кузнецу.

– Отчего ж «атаман»? Меня на круге не выкликали…

– А куды ж деваться – коли тебя приказным сам московский дворянин поставил. Ты теперь и царев слуга и воинам атаман…

Онуфрий приморгался к темени и уже мог рассмотреть «гостей». Все ближники Ярковы – писщик Ивашка Посохов, есаул Васька сын Панфилов, Тит Осташковец и…

– Артюха! Ты как тут? – изумился Кузнец. Племянника Хабарова – Артюшку Петриловского – повязали вместе с опальным дядей. А он у Ярофея всей мягкой рухлядью ведал: и казенной, ясаком собранной, и скрытной – что прежний атаман копил помаленьку, обирая кабальных казачков.

– Отпустили, – сипло ответил племяш атаманов. – Как людям про Ярко объявили, так и выпустили. Но ни списков, ни книг не возвернули…

– Онофрейко, ты на нас волком не гляди, – Васька по-хозяйски уселся за стол. – Мы не со злым умыслом пришли. Понимаем, что не ты сего почета просил. Вышло так. Просто теперь понять хочется: как дальше-то жить будем?

– Маловато у меня для вас ответов, братья-казаки, – развел руками сын Степанов.

– Ну, ты с Зиновьевым разговор имел? – низкий Посохов в самые глаза Кузнецу норовил залезть.

– Имел… Ну, ежели по московской воле – то жить мы будем так: надобно до прихода войска царского остроги по Амуру поставить. Один – прямо тута. Пашни завести, ясак собирать, богдойцев замирять, местных шертовать.

– И всё мы? – усмехнулся Панфилов. – А богдыхана им пленить не потребно? Ладно, не об том разговор: как войску дальше жить? Счас стрельцы уплывут – и мы один на один с поляковцами останемся. А они нынче в силе; вишь, Москва теперя им верит.

– Ну, утешься, – хмыкнул Кузнец. – Зиновьев вместе с Хабаровым и Стеньку Полякова забирает. И подельника его, Костьку. Так что иуды без головы остаются. Да и не одни мы будем: дворянин нам почти две сотни годовщиков служилых оставляет.

– Эвон как… – протянул басом Тит. – Третья сила. И за кого она будет?

– Скоро узнаем, – невесело ответил Васька.

– Скажи-ка, Кузнец… А что еще забирает Зиновьев? – неуверенно спросил Петриловский.

– Ой, годно спросил, Артюха! – приказной аж разулыбался дурной улыбкой. – В самую сердцевину заглянул. Всё забирает. Все меха забирает: и ясак, что мы приготовили, и то, что у Ярко в закромах полеживало!

– Сука… – непонятно в чью сторону выдохнул Петриловский.

– Не ной, Артюха! – хлопнул его по плечу Тит. – У вас с дядькой по всему Амуру, небось, схроны поныканы! Чай, не обеднеешь!

– А я еще не всё сказал, – остановил мрачное веселье в избе Кузнец. – Все книги счетные да ясачные наш барин тоже забирает.

– Да как же? – ахнул писщик Ивашка. – И как мы теперь по людям за рухлядью пойдем? Городков и улусов – без счету. Кто помнит, сколько они должны?...

– Помнишь, Артюшка? – поинтересовался Васька Панфилов.

– Что-то помню, что-то нет, – мрачно ответил былой хозяин казны. – На то и книги, чтобы в голове цифирь не держать.

– А ежели мы в новый год меньше прежнего соберем, – ужаснулся Ивашка Посохов. – Что тогда воевода скажет…

– Просто ободрать местных хорошенько! – заявил Тит. – Небось, хватит.

– То ты их раньше не обдирал, – съязвил Кузнец. – Только скока хвостов из того в твоей суме оставалось? А? Ныне также себе откинешь – а ясаку не хватит! Обдирай не обдирай, а жадность меры не знает. Особливо, без ясачной книги…

– Что еще у тебя в рукаве? – оборвал отповедь приказной Васька.

– И еще имею. Всех аманатов, всех толмачей из местных – тоже на Москву забирают.

Тишина повисла в землянке.

– Он что, нарочно? – тихо пробормотал есаул. – Закопать нас в этой земле амурской хочет? Или не ведает, как мы с даурами да дючерами рубимся? Что будет, когда те поймут, что их аманатов за край света увезли?

– …Потечёть по Амуру-батюшке ворожья да наша кровушка, – напевно протянул Тит-здоровяк.

– Ой, не каркай ты! – рявкнул Васька.

Все невесело переглядывались. Каждый ясно понимал, что, как только Зиновьев отчалит, как только призрак властной Москвы скроется за поворотом, беда накроет всех темным покрывалом. Войско на пороге кровавой резни, а вокруг злобные враги, которых держит лишь страх. Страх, который смог посеять Ярко Хабаров. Человек-скала.

Нету боле этого человека.

– Экая поза неудобная, – скривился Артемий Петриловский. – То ли даурская стрела под лопатку залетит, то ли царская дыба руки из плеч выдерет.

– Надо грамоту написать! – оживился Посохов. – В Якутск воеводе. Расписать в ней всё-всё обстоятельно: как Зиновьев всё забрал. Как лишил нас всего, чтобы радеть о воле государевой… Вот уйдут стрельцы – и сразу послать людишек на Лену с жалобами…

– Ты уже советовал! – фыркнул Тит и стал пищать, передразнивая Ивашку. – Напиши первым, Ярофей Павлович, всё обстоятельно про бунтовщиков напиши, все вины на них повесь… Ну и где толк от той писульки? Поляковцы год спустя свой извет накарябали – и Ярко в железах сидит.

– Так то не наша вина, – надулся Ивашка Посохов. – Мы же с Ярофеем… Павловичем еще Францебекову писали, а в Якутске уже Ладыженский сел. Ясно, что он Зиновьеву ту грамотку и не показал даже. А покажи – так другой разговор был бы.

– Бы да бы, – отмахнулся Васька. – Что гадать о несбыточном. Обвалился Францебеков и Ярофейку за собой потянул. Тут что с Зиновьевым, что без оного… Ну, может, на Москву бы Хабарова не повезли. Всё решено уж было…

– Ты напиши, Ивашка, – неожиданно подал голос Кузнец. – Напиши обстоятельно, а завтрева мне покажешь. Я поправлю, что не так.

Все удивились тому, что Онуфрий поддержал вдруг писщика. Да и сам тот понимал, что от грамоты толку не будет. Но ему не нравилось, как хабаровцы строят планы в приказной избе, а самого приказного ни в зуб не ценят. Будто никто он тут. Пустое место.

«Не пойдет так, братцы» – нахмурился Кузнец и решил тут же поддержать слабого, чтобы усилить разлад среди подельников. А Посохов явно слабейший. За есаулом Васькой, за Титом Осташковцем – люди. У Артюхи Петриловского иная сила – мошна и связи торговые. Они все, конечно, нужны Онуфрию. А надобно, чтобы он им был нужен.

Глава 6

Онуфрий тут же выбрался наружу, в чем спал. Резкий свет утреннего солнца полоснул по глазам, приказной сощурился, пытаясь разобраться, что происходит. На биваке толпилось с полдесятка воев, только Дурной семенил с котлом к реке – за водой, видимо.

– Кто орал? – слова из пересохшей глотки вылезали с трудом.

– Я, приказной, – шагнул вперед старый казак. – С дощаника, где аманатов держали, одна девка утекла. Ночью.

– Какая? – тихо спросил Кузнец, уже понимая, про кого они речь ведут.

– Ну, ясно какая. Яркова. Чалганка.

– Черти полосатые, – выдохнул Онуфрий. – Продрыхли всю ночь!

– Господом богом клянусь! – вскинулся старик. – Сторожа всю ночь бдела, как положено!

Кузнец только отмахнулся. Конечно, спали. На берегу ведь шесть сотен русских воинов – огромный табор! Кого сторожиться?

«Вот же непруха, – бегали мыслишки в голове приказного. – Именно нынче! Слава Богу, не подал я еще Зиновьеву списки аманатов. Тадыть совсем беда была бы…».

– Веди к дощанику! – велел он казаку.

Нет, не случайно. Вовсе не случайно пропала полоненная даурская девка именно в эту ночь. Все знали, что Хабаров ее для себя держал. И порою, ночами к себе забирал. Все те крики слышали. И умыкнуть Чалганку раньше было невозможно – Ярко изо всех душу б вытряс… И завтра невозможно – всех аманатов Зиновьев заберет.

«Будто ведал кто», – всё более ясно понимал Кузнец.

А кто ведал? Ночные гости из дружков Ярофейкиных – так оно им надо? Ну, и ближники Зиновьева еще, но тем-то вообще на незнакомую полонянку плевать.

У дощаника, где держали аманатов, всё было пристойно. Остальные сидели крепко связанные, вещей поворовано не было.

– Как в воду утекла, – стенал старый сторож. – Глянь, атаман, на берегу никаких следов нету… Ну, окромя наших, сапожных.

– А ты, дурила, думаешь, что девка даурская не может в сапоги обуться?! – не удержался Кузнец.

– Да где ж вона сапоги найдет… – начал было казак, да не договорил, додумавшись до того, что стразу заподозрил Онуфрий.

«Украли Чалганку… В самую нужную ночь. И сапоги дали! Но кто ж знал?».

Взгляд Кузнеца метался по берегу в поисках догадки. Люди суетились и бродили взволнованными мурашами, шумно переговаривались. И словно одно пятно покоя: сидит себе Сашко Дурной на урезе и песочком котел от копоти чистит. И ничто купченка не волнует…

«Постой-ка!» – замер Кузнец.

И вспомнил минувшую ночь. Как с хабаровскими ближниками прощался. Как храпел у погасшего костра толмач. Так громко и старательно, чтобы все поверили – спит Сашко давно и надежно. Спит! А не подслушивает под стенкой землянки слова тайные. Про то, что московский дворянин собрался всех аманатов на Москву свезти.

«От сука!».

А Дурной ровно в этот миг как бы невзначай покосился на приказного. Пытливо глянул, исподтишка. Да взгляды их взяли и пересеклись. И оба они всё поняли. Толмач отвернулся, встал и начал нарочно неспешно уходить от Кузнеца.

– А ну, стой, падла! – не очень громко прорычал Онуфрий.

Тут-то купченыш и припустил! Вдоль берега, в сторону Зеи, где сплошные протоки да кочкА болотная.

– Держи Дурнова! – заорал уже во всю глотку приказной. – Ловите паскуду!

Народу на берегу была тьма. Сразу кто-то кинулся навстречу Сашке. Тот заметался туда-сюда, понял, что окружают, грянул шапкой оземь и бросился промеж дощаников прямо к Амуру. А плавал Дурной зело быстро – это Кузнец знал. Правда, с самого берега не поплывешь. Пока толмач до глубины доберется, темные воды амурские будут ему ноги хватать да опутывать.

– Бегом! Хватай, пока не утек!

И ведь почти удалось. Дурной уже по пояс вошел, уже занырнул. Но тут какой-то продравший зенки мужик с дощаника, еще не понимая, что происходит, увидел, как все за одним гонятся – и прямо с борта плюхнулся на спину толмачу. Завязалась драка в воде, и Сашка даже одолевать начал. Но тут остальные набежали, скрутили беглеца и потащили к приказному.

– Где, Чалганка, паскуда? – тихо прошипел Кузнец.

Измордованный в короткой стычке Дурной вдруг неожиданно гордо поднял голову, улыбнулся и ответил, глупо шлепая распухшими губехами:

– Уже далеко, атаман… Не найдете.

– Сорок плетей ему! – рявкнул приказной. – И после каждого десятка спрашивайте, куда бабу дел.

Отвернулся, но, опомятуясь, быстро крикнул вдогон:

– Да подальше его уволоките! Не надобно нам, чтоб зиновьевские то видели, да вопросы задавать начали.

Порку Дурнова утаить, конечно, не удалось. Узнавая про то, все охочие и служивые бросали дела и шли на место правёжа. Еще бы: такая веселуха всех ждет! И купченыш не подвел: уже после третьего удара принялся орать, аки баба, которую насильничают в места срамные. Повеселил казачество, нечего сказать! Правда, окромя веселья, толку от порки не было.

– Ну, что сказал-то?

– Ничего, Онуфрий Степанович… Только ревел и отпустить молил.

– Повязать, гниду. Посадите в пороховую – уж оттуда-то никто не убегёт.

А потом Кузнецу не до этого стало. Зиновьеву передали аманатов да местных толмачей без Чалганки – и всё вроде обошлось. Даже к лучшему: уж эта полонянка такого бы наговорила на Хабарова! А так утекла – и, словно, не было ее. Сам же Зиновьев спешно собирался уходить с Амура. Оно и понятно: это здесь еще почти летнее тепло стоит. А на верхнем Амуре уже поди настоящие сибирские холода. А ведь пришлым еще по Урке подниматься, еще дощаники по Тугирскому волоку тащить. Так и до снегов можно застрять, прежде чем в Лену выберутся.

Зиновьев познакомил Кузнеца с есаулами, которых решил оставить на Амуре. И выяснилось, что командовать годовщиками Онуфрий может только через оных. Сам же отдавать новым людям приказы не в праве. И менять есаулов – тоже. Всё меньше и меньше нравилось приказному это пополнение. Будто не в помощь его оставили, а для слежения.

Но всё равно с новыми есаулами – Трофимкой да Симанкой – Кузнец вел себя по-доброму. Хабаровской дружине он нарочно не говорил, но для себя тогда поставил еще одну задачу: крепко подружиться с годовщиками. Потому ни на хабаровцев, ни на поляковцев у него особой надежи не было. Васька Панфилов да Петриловский поди решили, что новый приказной им одним служить будет… Но Онуфрия то не устраивало. Надобно либо с есаулами задружиться, либо самих годовщиков подмять. В обвод.

Глава 7

– Ну, хоть порох да свинец дал…

В землянке Хабарова было тесно. Все набольшие люди старого войска да есаулы годовщиков – все собрались на круг. Кузнец, прямо и не таясь, пояснил, с чем остался амурский отряд. Выросший почти до пятисот человек, кстати. Правда, сейчас такая силища грозила бедою: имевшиеся у казаков запасы еды на все пятьсот ртов уйдут за пару седмиц. И даже щедрые амурские леса да рыбный Амур такую ораву не прокормят.

– Думаю, ни о каком остроге нам и мыслить не надо, – подытожил приказной, когда маты и ругань в сторону уплывшего Зиновьева стихли (даже новые есаулы присоединились к общему хору). – Васька, все ли дощаники у нас вычинены?

– Все, Онуфрий, – степенно кивнул Панфилов. – Хоть, завтра в путь.

– А сколь мы там сможем новых людишек разместить?

Есаул прикинул и загрустил.

– Ну, ежели по тридцать и более пихать… Нет, всё равно человек за сто не влезут! Беда, приказной.

– Тогда, вместо острога рубим плоты, господа-казачество. Соберем лесу сырого, наделаем плотов просторных. Нам бы только до низовий дотянуть. Ну, и глядите: за десять дён не управимся – будем как Васька Поярков.

– Это как? – не понял намека Трофимка сын Никитин, что из новых есаулов.

– Мертвечину жрать! – хохотнул здоровяк Тит.

Годов 20 назад именно Василий Поярков с казаками первым пришел в амурские земли. Сразу, по привычке, стал гнуть местных об колено. Да силенок у него для того маловато было. Зимой, на Зее еще, тунгусы и дауры заперли их всех в зимовье и держали осадою. Казаки так оголодали, что принялись трупы глодать. С тех пор на Амуре местные народцы всех лоча (так здесь русских прозвали) считают людоедами.

То ли эта угроза, то ли святые угодники вспомогли, но плоты смастерили менее чем за седмицу. Хорошо хоть, к западу от лагеря стояла гряда холмов, на которых кое-где рос приличный лес. Пока одни валили сосны, другие с утра до ночи ловили белорыбицу речную, охотились, обтряхивали орешники, искали дупла с пчелами и прочая. Хоть, какая, а еда.

Еще стругали последние вёсла, как Кузнец начал собирать войско и распределять по дощаникам. Решил он сделать так, чтобы старые амурцы вперемежку с новыми сидели. Тут-то и вскрылось.

– Двенадцать служилых пропало, приказной, – растерянно подытожил есаул Панфилов. – И… и Дурной еще.

Онуфрий сын Степанов уже так привык к дурным вестям, что лишь рукой махнул. Сашку-толмача тоже выпускали из пороховной, чтобы он, гад, не отсиживался, а со всеми работал. Ну и вот… Васька Панфилов называл имена беглецов… и всё страннее становилось. Сначала вроде шли в списке одни поляковцы, но потом и хабаровские пошли. А Козьма сын Терентьев так вообще на Дурнова вечно зуб точил.

– Проверьте, что пропало, – устало велел он.

Проверили скоро.

– Иудины выкормыши с собой утащили топоров с десяток. Ну, которыми лес валили, – бодро начал перечислять Артюха Петриловский. – Мешок муки – чуть ли не последний. Два кисета соли, пороху фунта три, свинца отож. Но самое главное – воры в казну влезли и шестнадцать соболей умыкнули да две шапки!

Кузнец посмотрел прямо в ясны очи казначею. Артюшка взгляда не отвел, хотя, любой дурак понимал: на кой в диком лесу им эти соболя сдались! На зиму беглецам больше волчьи шкуры впору пойдут. Или медвежьи.

– Это всё?

– Всё, – кивнул Петриловский. – Ну, не считая своего, что у них было.

– Своего? – вскинулся Кузнец. – Они – служилые казаки! И в поход их за счет казны снаряжали. Так что своего у них: порты да крестик нательный!

Выкрикнул и затих.

«Вот и стал ты, Онушка, Хабаровым» – сообщил себе приказной человек.

Промысловые люди, что с лесом накоротке, легко нашли следы воров, которые уводили куда-то на север. Вдогон идти? Ну, и сколько дён это продлится? Войско-то на пороге голода: рыбу уже вместо хлеба жрут. То разве еда?

– Ну, и нехай в своих болотах сгниют! – сплюнул в сердцах Онуфрий и велел снаряжать дощаники.

Первым делом, решили навестить ближайшего соседа – Кокурея. Этот даурский князец жил немного ниже по Амур-реке, на ее правом берегу. Единственно, в чем отличался этот хитрый старикашка – он был первым, кто не стал противостоять хабаровскому войску, которое в 159 годе с огнем и мечом прошло по всей даурской и дючерской землям. Так что, если выше по Амуру все крепости были основательно порушены и пришли в запустение, то городок Кокурея и дальше жил.

Был он совсем небольшим (не сравнить с крепостью князьца Толги, что ниже по течению), но стоял вдали от реки. Так что внезапно подступиться к нему было непросто. Казаки сошли на низинный берег и крепким отрядом двинулись к даурам. Вокруг них на ветру колыхались озера полей злаковых или пастбищных лугов.

– Ты глянь-ко! – изумленно воскликнул кто-то из служивых. – Они ржу косят!

Вдали, действительно, мельтешили пешие фигурки дауров. При виде русских они начали разбегаться, но в руках у них и впрямь имелись косы да серпы.

– Чево это они? – стали дивиться русские.

Жать злаки было рановато. Особенно, рожь. Ей бы еще пару седмиц постоять, чтобы колос забурел да силой налился.

Хлипкие ворота крепостицы оказались заперты. Но Кузнец был готов к такому повороту, потому велел захватить малую железную пушечку. Она, конечно, стену не проломит, но разве эти дикари что понимают. Онуфрий с любовной неспешностью установил малое орудие, отмерил порох, заколотил ядро и поднес фитиль. Пушчонка грохнула, заполонив понизье дымом, который быстро сдул ветерок с реки.

– Открывай, Кокурейка! Государевы люди к тебе явились! Не перечь воле Белого Царя – худо будет!

В городке поднялся галдеж, бабьи крики, полные страха. Казаки тихо посмеивались. Наконец, створки распахнулись, и к «государевым людям» вышел сам Кокурей в затасканном халате со следами былой роскоши.

– Ясак плачен! Плачен! – замахал он руками.

– Ну, кто ж так гостей встречает? – нахмурился Васька Панфилов.

И казаки толпой повалили в городок, тесня князька с его суматошными попытками остановить «гостей». Дауры, при виде русских, разбегались по низеньким избам. Казаки деловито заглядывали за тыны, во тьму крошечных дверных проемов. Кто-то деловито хватал под мышку курицу или какую-нибудь мелкую утварь.

Глава 8

– К бою! – зычно крикнул Васька-есаул. Конечно, русское войско городок этот раскатает по бревну, но большая часть осталась у кораблей. Внутрь вошли чуть больше сотни, разве кокурееву роду больше потребно?

Оказалось, надо. Словно, в ловушку сами лапу сунули. И даже самопалы не снарядить, не говоря уж о пушчонке.

– Ничо, – с улыбкой протянул Васька Панфилов. – В сабли возьмем нехристей!

«Ох, не надобно драки» – покачал головой Онуфрий. Резко шагнул к Кокурею, схватил его за отворот халата и дернул на себя. Да так, что с евонной головы шапка слетела, разметав пегие волосья. Нож из-за поясницы сам впорхнул в ладонь, и черно-серое железо впилось в куриную шею старика.

– Вели своим палки-то положить, – процедил он даурскому князьцу. – Не доводи до греха, дед.

Кокурей скорчился, задергался нервно, дрожа от холода железного на шее своей. Взгляд его, полный ненависти, буровил приказного человека, но Кузнец с холодом в глазах ждал. Ждал с каменной твердостью в руке.

– Ган Дархан, – прошипел он, пряча страх за злобой, и отдал короткий приказ. Дауры нехотя сложили оружие.

– Пойдем к тебе домой, – усмехнулся Кузнец.

…Дощаники выходили на стремнину темных амурских вод. На головном корабле сидел перепуганный даурский мальчонка: то ли внук, то ли племянник Кокурея. Первый новый аманат, что обеспечит верность и покорность этого даурского рода. Как его провожали! Как оплакивали! Словно, на смерть провожали.

«Может, и правда, они мыслят, что мы полонянников едим?» – подумалось Кузнецу.

Новым утром амурское войско шло уже мимо владений Толги – сильного даурского князя, коему служили ажно несколько родов. Толгин городок стоял высоко и виден был издаля. А вокруг его – широкие богатые поля… Которые теперь зияли мрачными черными пятнами. Кое-где обгорелые колосья еще слегка дымились. С берега несло – сытно и прогоркло.

– Это чево, Кузнец? – опешив, спросил Петриловский. – Напал кто на них?

– Непохоже, – покачал головой приказной. – Это, кажись, на нас напали.

– Как это?

– Сам еще не ведаю… Покричи взад: у Толги к берегу не пристаем. Дальше идем… Неча тут нам делать.

Дощаники гусиной стаей пошли дальше на низ. Темная река утягивала их в горы Малого Хингана. Здесь Амур совсем скукоживался, ужимался, зажатый скалами. То тут, то там каменные стены вырастали прямо из воды, пологие берега встречались всё реже. Какая все-таки упорная река Амур. Не остановилась, не пошла в обход, а проточила себе русло прямо сквозь эти невысокие, поросшие лесом горы.

Ну, а после дощаники выкатились на широкую равнину. Самое райское место в этой стране. Желто-бурый Шунгал вливался в темный Амур, две реки распадались на десятки проток, которые петляли невероятными узорами по плоской, как сковорода стране. Сентябрь близился к завершению, а здесь будто лето еще не закончилось.

И здесь жили дючеры. Не такой свирепый народ, как дауры, но здесь Кузнец приказал быть осторожнее вдвое больше прежнего. Дощаники не спешили, часто таились в заросших протоках, а вперед высылали сторожу. Потому в землях дючеров можно было нарваться на богдойцев, кои себя манджурами именуют. Казаки с ними уже бились. Одолевали, конечно, но богдойцы – такой враг, что лучше его обойти. У них и конное латное войско есть, а, по слухам, и большие корабли имеются. Пищалей мало встречается, зато есть пушки: большие и малые. А к ним ядер и порохового зелья в избытке.

Несколько поятых языков порознь подтвердили, что богдойцев в их землях сейчас нет. Тут-то русское войско и развернулось. Просторные дючерские селища захватывались одно за другим. Где-то местные лезли в драку, где-то укрывались в топких зарослях. Но главное – хлеба здесь вызревали скорее, чем выше по реке – и казакам достался новый урожай. Сжали еще не всё, но русским хватило с избытком. Да что там – на всю зиму хватит!

– Не рубите сильно людишек! – увещевал своих Кузнец. – По весне за остальным урожаем придем. Кто его соберет, коли не они?

Казаки смеялись и прятали сабли в ножны. Далее решили идти на самый низ Амура, на рубеж с землями ачанскими и гиляцкими. Народишко там поспокойнее и посмирнее будет. Река рыбой весьма богата, есть местные осетры ростом более человека. А по берегам много леса древнего: будет из чего и зимовья собрать и строевого леса на новые дощаники запасти.

Удача гналась за Кузнецом: зима удалась тихой и мирной. От болезней и холоду померло совсем немного народу. Дючеры и натки с верхов на рожон не лезли, просто по лесам разбегались. Слава Богу, богдойцы-манджуры тоже не пришли, как то случилось пару годов назад. Охочие промысловики ходили в леса и били пушного зверя. Даже в казну десятину щедро отдавали, пополняя ее рухлядью. Памятуя, что зерна на Амуре становится совсем мало, Онуфрий настрого запретил курить вина. Конечно, по-тихому хлеб в хмельное перегоняли, но до голода не дошло, Господь оборонил.

У кочевых тунгусов забрали сани в олешками и ходили по льду Амура чуть не до восточного моря. Там встретили новы роды гиляцкие, которых еще к шерти не подводили. Пытались объясачить их, но береговые гиляки оказались больно легкими на подъем. Кого-то вынудили поделиться соболями (правда, старыми), но аманатов брать не стали. Те гиляки жили в полнейшей дикости, понимания лучших людей не имели. Обзавелись толмачом, коему обещали подарить самопал – да и всё.

Петриловский изо всех сил пытался восстановить ясачную книгу. По весне-то надо племена обходить. Зимняя охота закончится – и у всех в избытке станет хорошего меха.

Едва дело на весну повернуло, Онуфрий велел из подсохшего леса новые дощаники ладить. Казаки изо дня в день смотрели на бесконечную шугу и ждали, когда уже Амур очистится. Запасы хлеба иссякали, следовало их пополнить. Да и государеву службу нести.

На реку вышло более двух десятков больших дощаников, не считая мелких лодок. Те противу течения плохо выгребали, так что веревками цеплялись. Так, с песнями и шутками, шли в знакомые места. Вокруг мир наливался майской зеленью. Прошли высокую гору, за которой таилась речка Ушура, совсем скоро должен появиться широкий Шунгал. Дощаники неспешно шли по самой широкой части Амура, к северу от целой горсти заливных островов. Вдруг из тесной протоки прямо к ним навстречу рванули суда. По виду – дощаники, только кривослаженые и вовсе без парусов. Гребцы гнули весла от натуги, так рвались к амурскому воинству.

Глава 9 Год 1989. Должник

– Санечка-а-а! Сашочек! – противный голос Шахи (с обязательным ударением на первый слог) раздался совсем близко.

– Твою мать! – подорвался Санька, засевший за орешником и уже, было, успокоившийся.

И тут его нашли, гандоны штопаные! Парень рванул в сопку, но быстро замер – снизу его сразу заметят. Повернул налево и тихонько побежал в распадочек между холмами, заросший тонкими дубками. А ведь верил, что здесь, за двести кэмэ от Хабаровска, его не достанут! Но даже археологичка не спрячет от карточного долга. Воистину священный…

Санька пробежал минут пятнадцать и завалился перевести дух. Заросли колючего шиповника надежно укрывали его от Шахи с компанией.

– Хер вам! – с усмешкой заявил он невидимым преследователям. Да неужели они за ним в настоящий лес попрутся? Как они тут его найдут?

«Ндя, Санечка, продолжаешь бегать от гопоты, как школяр, – вздохнул, зализывая царапины на предплечье, оставленные колючками шиповника. – А ведь уже студент. Такой взрослый…».

Он помнил, как на полном серьезе думал так первые месяцы в пединституте. Сидишь не за партой, а за пюпитром, домашку не задают, двойки не ставят. А когда первую стёпку в руки взял… Ух! Это после успокоился… А может, вообще ему весь этот год в вузе приснился? И он всё та же дворовая пацанва: корешится с нариками у теплотрассы, слушает заунывный мафон с дохнущими батарейками, бегает от пэтэушников. А чо еще было делать мальчишке с окраин Кировского, когда мать еле появлялась дома между тремя работами, а отец… да лучше бы этого козла вообще не было! На «Дальдизеле» ему вообще перестали платить зарплату (или это он так говорил), но батя всё равно ходил туда, чтобы с корешами своими в говно ужраться. Приходилось не то, что деньги – вещи от него прятать… А школа…

А что школа? Когда тебе на уроке рассказывают про героя Павлика Морозова, а по телевизору во весь голос кричат, что был тот паскудой и стукачом. По телевизору такое кричали, что бедные учителя седели на глазах. Они еще пытались заставлять школяров учить законы пионерской жизни, а в толчке школяров поджидала местная гопоть и заставляла макать в унитазе галстуки, срывала значки старших пионеров.

Свобода…

Да не, Саньке свобода нравилась. На дурацком пении они разучивали «Белеет ли в поле пороша…» и глупо хихикали с малознакомого слова, рифмующегося с парашей. А на теплотрассе Булка врубал им «Я бездельник, у-у, мама, мама», «Яву, Яву взял я нахаляву». И это, при всей своей простоте, цепляло. Хотелось, чтобы песни играли еще и еще. Они без устали мотали кассеты на карандаше, чтобы батарейки подольше держались. А еще курили «Родопи», попробовали «Анапу» и «Три топора». Это всё было по-настоящему, по-взрослому. И всё это школа старательно осуждала. Словно, весь мир вокруг уже куда-то шагнул, а школа застряла в своем тщательно-выглаженном вчера.

Поэтому, когда классуха объявила, что нужно писать заявления на вступление в комсомол, что это важный шаг в жизни, шаг, которого достоин далеко не каждый – Санька встал и с усмешкой объявил себя недостойным… Поначалу истерика Горькой доставила веселье, но потом мать вызвали. Стыдили его, обвиняли ее – а мать сидит разбитая и усталая. Руки красные после прачечной, саднят… Совсем невесело стало. Только что поделаешь? Не мог Санька теплотрассу, «Родопи» с «Тремя топорами», «Кино» с «Сектором Газа» променять на комсомольский значок. Это как… собственную кожу содрать! А кровоточащее тело линолеумом облепить.

Нет, Санька жалел мать. Пытался в школе притворяться не собой. А потом Булка взял его на слабо, и он поджег парик химички. Прямо на уроке.

Скандал первостатейный вышел. Пришлось перевестись из 38-й в 51-ю, тамошние приняли его хреново, две недели с распухшими губами ходил. И пацанов не подтянуть – не полезут они в чужой район. Пришлось на поклон, как раз, к гопоте идти. Они через взрослую братву разрулили, подтвердили, что Санька Известь – нормальный поцык. И в школе его бить перестали.

Только мать всего этого не понимала (да и не грузить же ее базаром про понятия). Видела новые синяки – суровела лицом, которое покрывалось неприятными складками. Пару раз пыталась уговорить «быть хорошим мальчиком», один раз отстегала мокрой рубахой, которую стирала. А потом схватила за руку и потащила через пол Хабаровска.

– Николай, помоги! Совсем ничего не могу с ним сделать – улица сына портит!

Санька сразу невзлюбил этого Николая (для него – Марковича). Во-первых, потому что показалось ему, будто Николай Маркович метит к нему в новые папаши (родной отец вообще дома почти не появлялся, хотя, официально родители не развелись). Но это опасение не подтвердилось: они с матерью оказались друзья юности, работали в одном студотряде. Зато осталось «во-вторых». Санька ведь не дурак, фильмы смотрел, книжки порой почитывал. Таких, как он, ведь куда должны были вести отчаявшиеся мамки? На бокс или на самбо – чтобы он через спорт взял и исправился… Маркович даже близко не походил к данной роли. Долговязый, с рыхлым, обвисшим брюшком, висящим над ремнем. Пиджак, затертый до блеска, жидкие нестриженные волосы, как у хиппи какого-нибудь, только старательно расчёсанные на дурацкий пробор.

Был Николай Маркович учителем в школе в центре Хабары. Конечно, Известь с его характеристикой туда ни за что не взяли бы. Больно паршивая овца. Но друг матери пообещал взять Саньку в свой исторический кружок. Тот, мол, для всех. Пришлось давать клятвенное обещание мамке, что дважды в неделю он будет ходить по вечерам на этот дурацкий кружок. Санька поклялся, даже тихонько «зуб дал». Все-таки стыдно было перед мамкой за все ее страдания. А тут как бы косяк отработал…

В кружке он оказался самым старшим, словно, второгодник какой. Остальные кружковцы – ботаники задохлые, так что даже всей толпой они его напрячь не смогли бы. Возникло искушение мелочь с них тряхануть, но Санька таким и раньше никогда не занимался.

А потом Маркович открыл рот – и Санька не заметил, как пролетел час. «Колдун какой-то» – думал он, вспоминая в трамвае рассказы учителя. И не сильно ошибся: позже уже узнал, что в родной школе у Марковича кликуха была Шаман. О, он умел так закамлать, что нижняя челюсть плавно отваливалась, и ты шел за очередной историей, как крыса за дудочкой.

Глава 10

Шаман договорился с автобусом и по первому ноябрьскому снегу повез кружковцев за город. Да не просто за город, а за двести кэмэ, до самого Троицкого! Сбор у школы чуть ли не по темноте устроили, чтобы за день обернуться. У всех в портфелях бутерброды и чай в термосах, да ноки запасные. Лица у ботаников раскрасневшиеся, все весело щебечут, предвкушая удивительнейшее приключение в их унылой ботанской жизни. Санька гордо залез в автобус с настоящим рюкзаком-колобком из брезентухи – наследством мамкиной молодости. И вообще, как потертый жизнью пацан, взял на себя роль старшего в этом курятнике.

После Шамана, конечно, который впервые предстал не в костюме, а крепких рабочих штанах, настоящей «аляске» и синем петушке «Олимпиада-80». Совсем другим стал учитель, как будто, раньше не пиджак на нем был, а смирительная рубашка. Даже моложе выглядел.

В Троицком хабаровчане объединились с местной шпаной, и руководитель кружка уверенно повел всех на горку к западу от села. Деревенские смотрели исподлобья, кто-то тихонько задирал ботаников и предлагал «отойти». Известь уже пожалел, что взялся опекать свой курятник, ибо в грядущем неизбежном махаче его будут первым валить. Но он забыл, что с ними шел Шаман.

– Вот, ребята, – с улыбкой повернулся Николай Маркович к пыхтящим детям, которые еле поспевали за них вверх по горке. – Это мыс Джари. Ученые еще спорят, но, вероятнее всего, именно здесь в 1651 году появился знаменитый Ачанский острог. Еще в 49-м археологи нашего пединститута обнаружили здесь следы древних укреплений…

И началось камлание. Через пять минут запуганные хабаровские ботаники забыли все свои страхи перед местными, а деревенские – о существовании ботаников. Все завороженно слушали историю про могучее войско казаков, которое всю весну и лето брало штурмом город за городом по всему Амуру, а потом решили зазимовать именно здесь.

– Победители дауров и дючеров никого не боялись! Про китайского императора они что-то уже слышали, но совершенно не понимали, кто это. Называли его богдыханом и даже думали обложить его данью в пользу русского царя, словно, какого-нибудь местного князька, – улыбнулся учитель. – Они были сильнейшими в здешних краях! Демонами-лоча, которые никого не боялись. Даже особенно, укреплять Ачанский городок не стали. Как будто, античные спартанцы… Осенью на них напали объединившиеся ачаны и дючеры. Было местных ополченцев вдвое-втрое больше, но казаки разметали их! Сначала ударили огненным боем, а потом пошли в бой с саблями и пиками. А после устроили пир…

Шаман рассказывал, как местные побежали жаловаться на юг, к маньчжуром, которые тогда правили Китаем. Полководец из города Нингута направил лучших воинов прогнать носатых демонов с выпученными глазами! Две роты-ниру знаменитого восьмизнаменного войска. Шестьсот опытных конников в доспехах, с длинными копьями и острыми саблями. Шесть пушек везли с собой маньчжуры, а по дороге собирали дючеров да натков, что хотели прогнать грозных пришельцев. К марту они добрались до низовий Амура.

– Смотрите туда, – Шаман указывал детям на реку, которая виднелась сквозь густую поросль тонких деревьев. – Скорее всего, маньчжуры пришли по реке, зимой ведь иных дорог нет. Их командир Исиней сумел незаметно подвести воинов к самому острогу. Крепость с бревенчатой стеной была совсем маленькой, многие казаки спали в избах и землянках снаружи. И, когда войско Китая напало на Ачан, они выскакивали из своих жилищ и бегом бежали прямо к стенам, лезли через них, чтобы укрыться в крепости…

И тут Саньку окончательно накрыло. Заснеженная горка Джари вдруг обросла золотистым частоколом казачьей крепости, воздух наполнился клубами старинного, еще дымного пороха и душераздирающими воплями атакующих маньчжуров. Сотни врагов с бунчуками, развевающимися на ветру, мчались к крепости, а острожные казаки затаскивали своих товарищей на стены. Кто-то метко стрелял из пищалей по врагам… Но тех было так много! Маньчжуры принялись палить из пушек, да те были махонькими и не могли пробить стену. Надменный Исиней повелел воинам идти на смерть и рубить стены. Те кивнули своему господину, не в силах ему перечить и пошли под самую пальбу из пищалей. Маньчжурские батыры вырубили кусок стены – и командир повелел всем своим сотням идти в пролом на приступ. Маньчжуры, дючеры, ачаны, натки – больше тысячи воинов в радостными криками пошли убивать демонов-лоча… Но храбрый атаман Ерофей Хабаров с пушкарем Онуфрием Кузнецом поставили большую медную пушку прямо на улочке, напротив пролома и выстрелили по врагу в упор. Нападавшие понесли страшные потери, а Ерофей Павлович Хабаров выхватил из ножен засиявшую на солнце саблю и повел казаков в рукопашную схватку. Меньше двухсот русских на тысячу маньчжуров и их союзников…

И всё это происходило прямо тут, вокруг Саньки, притихших кружковцев и деревенских! Лилась кровь, разносились боевые кличи, грохотали пищали…

Новенький ПАЗик спешил вернуться в Хабаровск дотемна, салон звенел от галдежа восторженных кружковцев. А Санька Известь сидел молча, обняв свой «колобок», а глаза его клубились туманом…

Полтора оставшихся ему школьных года с того дня отмерялись только днями занятий в кружке. Он жил до вторника, а потом до пятницы, чтобы снова ехать в чужой район, рисковать встретиться с местными, но попасть в кружок. Корефаны с теплотрассы обижались, что Известь их раз за разом кидает, тот винился, угощал дружбанов сигаретами… а потом снова исчезал. За это время он изучил историю родного края вдоль и поперек. Не все ее периоды были равно интересны. Но все их можно было… пощупать! Как тот бой казаков у Ачанского острога. Не какие-то сухие книжные строчки, а вот эта земля, вот эти улочки Хабаровска. Асфальт спрятал мостовые, но они тут были!

Санька слушал Шамана, впитывая каждое слово. А потом засыпал его вопросами о непонятном. Вскоре Маркович всё чаще разводил руками:

– Саша, пойми, в истории много лакун… Ну, темных мест.

Он стал приносить ему сборники с исторических конференций, авторефераты, вузовские методички. Санька продирался сквозь зубодробительный научный язык, выхватывая то, что ему было интересно. Вскоре стало ясно, что историю Амурской земли в отрыве от общей истории трудно понять. Известь обложился уже толстенными книгами. Все эти цари и князья его угнетали, но надо было усвоить, чтобы понимать картину в целом.

Глава 11

Беда в том, что ответы на новые вопросы искать почти негде. Если по русской истории книг было – за всю жизнь не перечесть, то по китайской – кот наплакал. Плакал Шаман, от сердца оторвавший пару томиков.

– Понимаешь, книги китайских историков не переводят, – пожал он плечами. – Ты же понимаешь: политика. Но скажу тебе так, что в Китае история местами совсем другая. Китай века назад создал какую-то иллюзию и старательно верит, что в ней и живет. Вроде бы сейчас у них у власти коммунисты, а от иллюзий никак не избавятся.

– Может, у каждого народа есть свои иллюзии по поводу собственной истории? – грустно предположил Санька. – А другие их не понимают.

– Очень может быть, – улыбнулся учитель. – Только ты особо на этот счет не распространяйся.

– А чего это? – сразу вздыбил шерсть на загривке Известь. – Вон, по телику чего только не говорят.

– Просто, если ты прав, то эти мысли в любое время людям будут неприятны.

Запертых дверей было много, ключей – мало. Но все-таки Санька постиг немалую часть иллюзорного мира, который проступал теперь вокруг него почти постоянно. И в итоге, когда с матерью сели думать о его будущем, вдруг стало понятно: податься ему особо некуда с его двумя пятерками по физре и истории.

– Не для того мы тебя в десятый класс потащили, чтобы ты теперь в техникум пошел, – заявила мать и постановила. – Будешь в пединститут поступать.

Шаман идею одобрил.

– А что? Времена, когда истфак был для партийных, прошли. Сегодня на отсутствие комсомольского значка даже не посмотрят. И характеристика не так важна. Главное – экзамены сдать так, чтобы им не придраться.

Санька был уверен, что уж экзамен по истории он сдаст. Ведь в кружке он уже год считался первой звездой. Даже среди ботаников. Но, когда Шаман начал с ним индивидуально готовиться, оказалось, что он еще толком ничего и не знает. Всё чаще выпускник слышал от наставника хмыканье, полное сомнения… И это его сильно злило! А злость Саньку кидала в разные стороны: то он две ночи не спал, обложившись книгами, то приходил домой в заблеванных штанах.

Лето пришло неотвратимо и внезапно. Отмахался кое-как от выпускных экзаменов, списав контрольную по математике, и понес документы в хабаровский пед. Там их приняли, но с таким видом, что с бумаг немедленно начнут стряхивать грязь, едва он отвернется.

«Ноль шансов» – тоскливо подумал Известь. Фальшиво-бронзовый Пушкин на входе старательно смотре куда-то в землю – видимо, был согласен. И все-таки на экзамене Саньке фортануло. Отвечать он сел к женщине, которую не могли ввести в заблуждение жалкие попытки причесать с пробором нестриженные волосы и спрятать бунтарское сердце под рубашкой, застегнутой на все пуговицы.

– Фамилия? – строго спросила она.

– Коновалов.

«Училка» пробежала глазами длинный список абитуры и многозначительно постучала обратной стороной ручки по столу.

– Угу… – протянула она, не поднимая глаз.

А у Саньки еще и билет выпал муторный «Формирование феодального абсолютизма в России» и «Триумфальное шествие Советской власти». Боевой настрой спал, но кое-что он все-таки наболтал. «Училка» подумала-подумала, да и решила потопить явно случайного человека в этих академических стенах.

– Давайте, я вас по программе в целом поспрашиваю…

Где ж тут везение? А заключалось оно в том, что «училкой» была Татьяна Яковлевна Иконникова, специализацией которой была как раз история Дальнего Востока. В XX веке, конечно, но сути это не поменяло – из Саньки потоком потекли факты, даты, имена. От героев Гражданской войны и до самого принца Агуды. Когда диковатый абитуриент принялся еще и ссылаться на имена исследователей, у которых он подчерпнул тот или иной факт, завороженная Иконникова поставила «пять», а потом, на комиссии, просто продавила «подающего надежды мальчика».

Счастливый Известь старательно пробухал с дружбанами весь август, восполняя прожитые всуе месяцы – и стал студентом. Только вот в институте ему тоже не понравилось. Их с первых недель начали загружать диаматом и истматом, тогда как за окном вуза буйным цветом распускалась совсем другая жизнь. Жизнь, отвергающая все эти законы и принципы. За окном жирел культ бабла, хотя, сами деньги обесценивались. Открывались кооперативы, процветала форца, а всех их старательно ставила на бабки уличная братва.

«Легкие деньги» – вот он, «Отче наш» новой религии. И Санька, конечно, читал эту молитву каждый раз перед сном. А еще чаще – утром, перед поездкой в пед. Потому что в школе форма, и там легче скрыть своё нищебродство. А вот в институте уже всем всё видно. Вчерашние школьники (кто мог себе позволить) из кожи вон лезли, чтобы показать личное материальное благополучие. Санька уже посмотрел «Курьера» и был «идеологически» готов к проблемам в чужой стае. Но одно дело – понимать, а другое – каждый день чувствовать косые взгляды. И видеть, как девчонки улыбаются не ему.

Он искал подработки, только денег там давали – кошкины слезы. А купить на них можно было всё меньше и меньше. Нужны были именно «легкие деньги». Глупо горбатиться за чирик, когда рядом кто-то в карман кладет сотенные. Бронзовый Ильич на порядки симпатичнее красного. Санька ни разу не видел потрепанной сотки, тогда как все десятирублевки вечно затерты и замызганы. Он сходил несколько раз с пацанами в заброшенные цеха в Кировском. Но много оттуда не унесешь, а потом их всех едва не поймали мильтоны. Спекулировать? Но «чтобы продать что-нибудь ненужное, сначала надо было купить что-нибудь ненужное». Школьный кореш Булка обзавелся двухкассетником и вовсю продавал записи. За свежие альбомы и рубль давали. Санька вступил в «кооператив» и стал приводить к другу клиентов из педа, но 10 копеек с покупателя – не очень жирный барыш.

А потом в жизни Извести, который никогда не чурался новых впечатлений, появился Шаха. Уже здоровый парень. Года на три старше. Когда-то давно он, по блату, тоже поступил на их факультет, с горем пополам пролез сквозь сито первой сессии, но вторая его срезала. В армию Шаху почему-то не взяли, и он частенько заходил в альма-матер. Когда чисто пообщаться, а когда и развести кого. С Шахой не связывались, ибо блат его находился где-то в ректорате, а на улице у него имелись «дружки». Особенно тяжко приходилось абитуре, настал черед и группы Саньки.

Глава 12

Шаха стал периодически зазывать его на такие вечера. Поскольку даже ловкому картежнику, как Санька, нужны были начальные бабки, старший товарищ подкидывал ему какую-нибудь работенку. Причем, аховую: отвезти что-нибудь куда-нибудь или вообще подержать несколько сумок у себя дома с недельку. Известь не был дурачком, понимал, что там что-то незаконное, но его это мало волновало. Зато в кармане шелестели бумажки, с которыми можно было и сотню выиграть и даже больше!

А потом оказалось, что в мире есть еще и покер. Совершенно замороченная игра (сека Саньке больше нравилась), но в покере играли уже на другие деньги. А значит, это то, что ему и было нужно…

Да, ладно, что рассусоливать… Прекрасным майским вечером Шаха позвал Известь в «крутое место». Для того, чтобы «обуть лоха». Санька для такого дела выгреб все запасы – рублей 70. И поначалу быстро удвоил бабки. А потом пошла какая-то полоса неудач. Он стал волноваться, путаться в правилах замудренного покера. А Шаха на ухо сипел:

– Братан, не ссы, удваивай! Накинь сотку-другую! Да пох, что уже нету – ты же такие суммы за вечер выигрывал! Если чо – потом отдашь. Мы тебе верим.

В конце вечера, незаметно для самого себя, Санька оказался должен почти полторы косых. Новый приятель не соврал: лоха, действительно, развели. По дороге из «крутого места» эта падла еще и на Известь гнала, будто, он во всем виноват:

– Капец, ты подвел! Ищи бабки, пацан – этому типу нельзя не отдавать! Понял?

Санька кивал, а пальцы рук оледенели от страха. Где он такие деньги найдет? Сумма из каких-то фильмов про кровопийц-капиталистов! Да, если бы он во время игры понял, что, хотя бы, треть от нее должен – то тут же карты сбросил. Как они его так заболтали?

«Падла… Падла… Падла…» – в голове крутилось только новое имя Шахи. Но злиться на того можно сколько угодно, а деньги проиграл он сам. В карты. При людях. И отдавать надо.

Но как?!

Это была самая бессонная ночь в его жизни. А наутро в педе его уже ждал «добрый друг Шаха» и с улыбочкой потребовал деньги. Даже уже не скрывал, что Санька должен именно ему.

– Я отдам, – с твердостью, за которой ничего не было, ответил Известь. – Только дай сессию закрыть. Я потом найду и отдам.

– Может, мне пять лет подождать? – заулыбался Шоха. – Короче так. С тебя талон на водку и курево. Это будут типа проценты за май.

– Да у меня ж нет! – изумился Санька. – Мне 18-ти нет, у меня вырезают их.

– У матери возьми. Или она пропивает сама?

За май талоны найти удалось. И за июнь. Но понятно, что вечно так отмазываться не выйдет. Да и талоны на алкоголь – это дефицит, который по итогу может дороже карточного долга выйти. Санька продал всё, что у него было, даже зимние вещи отнес на барахолку. Но в жестянке у него лежало чуть больше трех сотен. Корефанов можно попросить – те не бросят. Но что они дадут? Пару сотен, не больше. Матери говорить не стал. Она не поймет и будет права. Да и откуда у матери деньги? Ну, даст еще пару соток – а ему стыда на всю жизнь.

Когда в деканате объявили, что археологическая экспедиция все-таки состоится (деньги на нее нашли) и можно пройти на ней практику – он записался самым первым. Хоть на время свалить из города. Собраться с мыслями. Придумать что-нибудь. И это было правильным решением. Преподы копали неолит, находок было мало, но работа на лоне природе – это чистый кайф! Санька чувствовал себя в своей стихии и на раскопе, и в лагере. За хлебом в деревню отправляли тоже его, так как и с местными он тоже лучше всех общался. Не сразу, конечно, общение заладилось…

– Сашка, не ходи в лагерь, – особенно бледная без макияжа однокурсница Машка встретила его на проселке, когда Известь потел под сумкой с хлебом, закупленным на два дня.

– Чо это?

– Да там… твой дружок приехал.

– Шаха? – догадка сразу резко понизила температуру воздуха в окрестности. – С чего это?

– Он. С дружками. Ну, типа в гости приехал. Старшаки же часто приезжают. Кваса преподам привез. Нашим – пива. Но у всех про тебя спрашивает.

В животе заныло. Санька остро понял, что теперь его в качестве уплаты процентов отмудохают. И уже конкретно на счетчик поставят. Он же типа сбежал.

– Саша, – бледная Машка, не умевшая скрывать эмоций, вся зарделась. – Давай мне хлеб, я отнесу. А ты пока в сопках пересиди. Рано или поздно уедут же.

…И вот он сидит в зарослях шиповника, только усугубляя свое положение. Шаха от кого-то все-таки узнал, что Санька неподалеку, и с подручными активно обследует округу. Если они тут его найдут, без свидетелей… Известь тихо выматерился. Как же хочется отмотать жизнь назад и всё исправить! Да гори они пропадом, эти легкие деньги!

Внизу что-то хрустнуло. Санька встрепенулся и мелко-мелко, стараясь не хрустеть прошлогодней листвой, побежал дальше. «Надо в самые сопки уходить, – сдался он. – Там точно не найдут».

Наверху его ждал совсем другой мир, чем в речной долине. Тут даже трава была какая-то другая: густая, мягкая, отливающая легкой голубизной. А воздух – свежий, сухой. Тревога отступала, Санька всласть повалялся на травяном ковре и подумал, что без проблем даже переночует здесь – ночи были совершенно теплые, а синее небо дождя не обещало. Одна проблема – жрать хотелось нестерпимо. А лес в начале июля катастрофически пустой. Ягоды и орехи еще не созрели, сезон яиц давно прошел, грибы…

Известь машинально хлопнул себя по карману шортов, и медленно достал из него газетный пакетик.

Грибы. Ну… те самые. Целые заросли этих грибов Мишаня Хипан нашел в первый же день, едва они разбили экспедиционный лагерь. Прямо возле сортира, который его и послали копать. Поэтому сортир у археологов заработал нескоро, зато у Мишани на укромной полянке на ниточках сушилось полкило свежайших грибов, показывающих мультики. Хипан был твердо убежден: что легко пришло, должно также и уйти. А потому щедро делился своим промыслом с друзьями, старательно объясняя: сколько надо сжевать грибочков, чтобы не сдохнуть, а сколько – чтобы не спалиться преподам. Санька один раз уже попробовал, но было ссыкотно, и он зажевал совсем чуть-чуть. В итоге просидел два часа на дичайшей измене, потом отпустило, и он сразу пошел спать.

Глава 13 Год неведомый. Приемыш

– Аааааа! – Санька вынырнул из воды и стремительно заполнил воздухом горящие огнем легкие.

В рот затекала какая-то мерзкая жижа, он закашлялся, желудок сжался в рвотном спазме. При этом всём приходилось бултыхать руками и ногами, чтобы снова не уйти под воду. Отплевавшись, Известь старательно задышал, ибо кислород сейчас важнее всего. Прочно закрепившись на поверхности воды, он принялся оттирать одной рукой лицо. Первый же взгляд ввел его в изумление. Беглец находился совершенно точно не в прежнем озерце. Водоем был длинным и дико заросшим всякой дрянью. Либо очень вытянутая старица, либо заболоченная протока. Вокруг почти не было прежних дубков, а всё больше ивняк с вкраплениями подгнивших березок.

Зато берег совсем близко! Отдышавшийся Санька погреб к нему, неуклюже размахивая руками, с которых лоскутами свисала всякая мерзкая гнилость. Вонь стояла отвратная.

Горе-грибоед выбрался на четвереньках на берег и без сил рухнул на траву. Голова, кстати, ощущалась предельно ясной – никаких признаков дурмана. Возможно, от того, что блеванул? Это хорошо… Но вот только где он? Как попал сюда – явно в низинное место – с сопочного «высокогорья»?

– Походу, провал в памяти, – стал размышлять вслух парень, так показалось удобнее. – Долбанные грибы… А когда в воду упал – очухался.

Выходило логично. Но где он? Как далеко от экспедиционного лагеря? И главное – как далеко от Шахи-паскуды?

– Ладно… Если это протока, то она близко от Амура. Я на правом берегу… Если, конечно, под грибами через реку не переплыл, – Санька усмехнулся от этой мысли. Амур здесь уже далеко не Днепр, а он сам птица в еще меньшей степени. – Значит, мне надо на правый берег по течению протоки.

С сожалению, в протоке вода практически не двигалась, и направление течения определить не выходило. Наверное, все-таки старица.

– Ладно, – устало улыбнулся беглец. – Просто пойду туда, где выше.

Пережитый ужас грибного прихода и погружения под воду, как ни странно, вернул ему оптимизм. Банальная возможность дышать уже приносила радость. Страхи отступили: и заблудиться, и нарваться на Шаху. Тем более, что эти опасности взаимоисключали друг друга.

– Двум смертям не бывать! – весело выкрикнул Санька и заставил себя встать.

На свежем ветерке ему вдруг стало нестерпимо холодно. Наверное, потому что он насквозь промок. А еще Известь понял, что умирает от голода.

– Ну, понятно. И так есть хотел, а тут еще и прополаскало, – закручинился потеряшка и начал оглядываться.

Над водой стройными рядами торчали бархатные сосиски. Рогоз! Ну, то, что все в народе зовут камышом. Забавная, кстати, вещь: все ведь поголовно знают, как это растение правильно называется. Но все сначала назовут его в голове «камышом», а потом сами же себя поправят.

Парадокс.

Будучи и так мокрым, Санька без колебаний снова залез в воду и стал рвать камыш-рогоз. Разумеется, не ради «сосисок». Ему нужны были мясисто-водянистые стебли у основания. Еще с детства, из фильма «Завтрак на траве», он четко знал, что они на вкус, как бананы. Очистив с десяток «бананов», он все-таки пошел вверх по берегу, совмещая приятное с полезным. Увы, рогоз вообще не был похож на банан и вонял тиной. Но с приправой в виде голода шел отлично! Дожевывая последний, Санька даже ощутил некую сытость. А ухо уже уловило впереди приятный звук журчания!

Это, действительно, был ручей. Известь припал к чистой воде и окончательно заполнил опустошенный ранее желудок. Потом помылся. Стало даже хорошо. Минут двадцать он шел вдоль берега ручья и набрел, наконец, на чистую уютную полянку у самого бережка.

– Здесь граду быть, – повелел сам себе студент и принялся обживаться.

По счастью, у него был спички. И даже в непромокаемом пакете. Но они, разумеется, промокли. Санька нашел солнечный пятачок, распотрошил под ним коробок и оставил сушиться. Между делом состирнул футболку и шорты, которые нестерпимо воняли, и развесил на ближайшем тальнике. Голышом стало совсем холодно. Беглец упал на изумрудную траву и сделал три десятка отжиманий. Потом два десятка приседаний.

Потеплело.

Поскольку вечер был уже не за горами, всё вело к тому, что ночевать придется в лесу. Оставалось молиться на спички, но даже при наличии костра нужно какое-то минимальное укрытие. Санька решил соорудить навес и направился за палками для каркаса. Схватился за первый попавшийся ему тоненький тополёк, быстро перегнул его… а потом полчаса крутил, вертел, дергал – полное влаги деревце явно одерживало верх в поединке. По итогу, Известь еще сильнее согрелся, но внезапно снова почувствовал голод.

– Нужен топор, – вздохнул «робинзон».

По счастью, студент-историк хорошо знал, что древние люди делали орудия труда не только из «элитных» халцедонов и обсидианов, но и из банальной речной гальки. Еще Шаман им рассказывал, что даже на Дальнем Востоке были целые галечные археологические культуры. Как-то раз, на берегу реки, во время экскурсии они целый час увлеченно колотили камнем по камню, пытаясь сделать нож.

– Нет, ну, нож – это, конечно, слишком, – покачал головой Санька. – А вот топор можно.

Увы, природа снова сложила своему внезапному постояльцу фигуру из трех пальцев. Ручей прорезал песчаный склон, и самые крупные камушки тут были не больше ногтя. Пришлось пробежаться до протоки-старицы. Собрал в футболку десятка два камней, оборвал все доступные взгляду рогозы и пошел «домой». На обратном пути он приметил ландышеобразные листики.

– Черемша! – и карманы шортов быстро были упиханы маленькими стебельками дикого чеснока.

На родной уже полянке Санька занялся ударным трудом. Колотить камнем по камню было весело, и опять же согревало. Пару раз они даже давали искры, что натолкнуло его на мысль о досрочном костре… но потом. В общем, где-то у шестого по счету желвака удалось сколоть не только одну сторону, но и вторую, создав классический чоппинг. Грубейшее оружие, увесистый камень с одной острой стороной. Топором это язык назвать не поворачивался, но рубило быстро разрезало измочаленные волокна тополька. А потом Санька еще четыре стволика приговорил. С помощью острых осколков он быстро нарезал охапку веток. За полчаса соорудил навес с одним скатом, напоминающим хоккейные ворота, и мягкую подстилку.

Глава 14

Утро оказалось намного хуже вечера. Беглый должник со стоном поднял с охапки веток измученное тело. Болело всё! Каждая мышца, каждая косточка (а он еще на армейские ватные спальники жаловался, которые им выдали в археологичке)! Ноги практически свело от холода. Тело чесалось от сотен укусов. И нестерпимо хотелось есть. Нет, уже жрать! Вчера перед сном Санька закинул в себя весь рогоз с черемшой, но и тогда не почувствовал сытости. А сейчас казалось, что пузо практически трется о позвоночник.

Со скрипом встав на ноги, студент быстро проделал ряд операций в зависимости от их срочности и важности: отлил, подкинул веток на седые угли почти умершего костра и до бульканья в горле напился из ручья. Пузо наполнилось, но желудок не дал себя обмануть. Санька напихал полные карманы шортов имеющимися камнями и решительно направился в кусты. Лес, буквально, звенел от множества птичьих голосов, радующихся еще одной пережитой опасной ночи и восхваляющих взошедшее солнце. Добыча даже не пряталась – и Известь начал охоту на диетическое мясцо.

Увы, бросков через тридцать он понял, что навык метания у него, мягко говоря, ниже среднего. Птицы лениво упархивали от попыток лишить их бесценной жизни. Один раз Саньке даже показалось, что он задел потенциальную добычу – но это был либо обман пернатого противника, отводившего угрозу от гнезда, либо самообман. После каждого броска приходилось долго искать укатившиеся в заросли камни. Охотник насквозь промок от росы и трясся от холода, несмотря на начало июля. Еще бросков через 30 он практически лишился боезапаса и раздосадованный вернулся в лагерь.

Раскочегаренный костер согрел его и вернул толику оптимизма.

– Ну, что: можно снова сходить к протоке, – прикинул он план действий. – Нарвать рогоза, собрать побольше камней.

План Саньке не нравился. Ибо камышовая диета его явно не спасет. Да и какой смысл тут торчать? Надо искать дорогу и выбираться в цивилизацию. Там сразу и покормят: кругом же советские люди! Наверное, можно и в экспедиционный лагерь возвращаться: Шаха. Скорее всего, уже в Хабару вернулся. Да и Мишане надо по шее дать за его чудо-грибы.

Мысли о палатке, о кухне из горбыля, где всегда есть горячий сладкий чай, где можно погрызть горбушку черного хлеба, вызвали у Саньки легкое головокружение и обильное слюноотделение. Никогда в жизни он еще не мечтал так сильно о простом хлебушке! Но, прежде чем пойти, беглец решил подстраховаться. Спички почти закончились, и на второй раз трюк с разжиганием костра мог не сработать. Взявшись за «топор», он силой мысли превратил его в мотыгу и принялся рыть землю.

Слой дерна оказался тонким, ниже грунт шел песчаный, так что Санька за 10 минут дорылся до глины. Отколупав кусок на полтора кило, он быстро вылепил из него глубокую чашку с толстым низом и сунул в костер. Долго не ждал, ему ведь не керамика нужна, а просто крепкая емкость. Вынул чашку и, дождавшись, когда та подостынет, накидал в нее углей. Да, он решил взять костер с собой! Гениальная идея, которую Известь подчерпнул во время прочтения «Борьбы за огонь» – тоненькой книжки, которую в Хабаровске издали три года назад – и тираж расхватали, как горячие пирожки!

– Пирожки… вот сука! – вздохнул голодающий студент.

С чашкой в одной руке и «топором-мотыгой» – в другой, Санька пошел вверх по ручью. Тот по-любому выходит из каких-то возвышенностей к югу от Амура, и рано или поздно путь горе-бродяге пересечет какая-нибудь дорога.

– Поймаю попутку в любую сторону… – мечтательно строил планы Известь, отмеряя шаг за шагом и периодически подкармливая угольки в чашке чем-нибудь предельно сухим.

Себя подкормить было нечем: в ручье никакой живности не видно, сухопутные твари разбегались заблаговременно. Даже рогоз не рос, но скулы Саньки сводило от одной мысли о такой еде. Попалась лягушка, но Известь не считал себя настолько ценителем французской кухни.

– Ну, раз брезгую, значит, не такой уж я и голодный, – убедил он сам себя.

Солнце стояло в зените и нещадно жарило. Как быстро утренний холод сменился полуденным пеклом! Беглец снял футболку, обмотал ею голову – стало полегче. А вот на душе, наоборот, становилось всё тяжелее. Санька шел уже несколько часов, отмотал поперек речной долины около десятка километров – и ни одного признака цивилизации!

Ручей уже показывал каменистое дно, заросшие сопки обступили южный горизонт стаей гопников, почуявших тихое позвякивание мелочи в штанах… А Санька всё еще не понимал: где он? Ведь пересек уже немалую часть речной долины. Самой заселенной части края, где бусинами на реку нанизались десятки деревень. А между ними – дороги! Если не асфальтовые, то хоть грунтовые. А еще – густая сеть проселков к покосам, к пасекам, к местам рыбалки…

Беглец поднялся по склону сопки, оглянулся на раскинувшуюся панораму – и ничего! Нет кривых многоугольников полей, нет ниток ЛЭП… И дорог тоже. Похоже, что в обозримых окрестностях нет ни одной деревни. Равно как и археологического лагеря от ХГПИ. И Шахи тоже нет.

Последнее было единственной хорошей новостью в беспросветном мраке открытий.

– Чо за хрень, – выдохнул Санька.

Ноги внезапно дали слабину, и он присел на прогретый солнышком камень.

– Ты чо, Рыбка, в натуре, меня спрятала? – севшим голосом спросил он седые от зноя небеса.

А в голове неожиданно ясно всплыли слова наркоманского волшебного существа: «Что пожелал – отменить уже нельзя…».

– Может, я не оклемался еще? – с надеждой спросил Санька у самого себя.

Надежда была слабой: такого сильного голода, таких назойливых насекомых ни один приход не создаст. Да и время – «робинзон» очень хорошо чувствовал ход времени.

– А в «робинзоне» кавычки-то можно убирать, – вздохнул он.

До вечера Санька так и не нашел никаких признаков людей. Повезло только с едой: в толстом ковре прелой листвы нашел пару десятков лисичек и опят. Дождей не было уже несколько дней, так что грибы были червивые, но у Извести даже тени сомнения не возникло. Он лишь основательно прожарил их на костре и съел вприкуску с черемшой. Всю ночь крутило живот, однако, голодный желудок победил.

Глава 15

Ну, не гном, конечно. Невысокий сухонький человек, которого кто-то, словно, старательно помял. Висящая лоскутами кожаная шапочка, короткая легкая курточка с глубоким запахом, на ноги же намотано вообще не пойми что. А в руках – истертая ладонями до блеска палка с насаженным длинным свиноколом из серо-черного железа, нацеленная прямо на него, на Саньку.

«Пальма», – машинально произнес он «тропическое» название сибирского оружия.

Страшно не было. Гном, по ходу, боялся сильнее робинзона. Потому что ему, явно, было, что терять. А вот Саньке…

– Здорова! – криво улыбнулся он губами, покрытыми коростой. – Будешь Пятницей?

И на всякий случай Известь сложил щепотью грязные пальцы правой руки и потыкал ими в раскрытый рот… А уже через 30 секунд жадно вцепился в длинную полоску вяленого мяса и с рычанием отрывал зубами кусок за куском. Жевать жилистое мясо не было ни сил, ни желания, он глотал куски целиков, а живот урчал диким зверем, поджидая добычу.

– Спасибо, друг! – чуть не плача благодарил он незнакомца, а тот уже сидел у костра и разводил в деревянной чашке какую-то остро пахнущую смесь.

Протянул чашку беглецу, когда тот доел мясо. Санька подозрительно принюхался, но глотнул: в чашке оказалось что-то одновременно кислое и горькое. Но бодрило.

– Большое спасибо, товарищ! – медленно и нарочито членораздельно поблагодарил лесовика Известь. – Я заблудился. У нас где-то тут экспедиция. Меня должны искать.

По глазам гнома явно читалось, что тот не понял ни слова. Разве могут еще жить на Дальнем Востоке такие дремучие туземцы? Санька пытливо осмотрел лесовика и его обильную сбрую. Нигде не видно никаких признаков чего-нибудь современного, заводского, фабричного. Всё – из кожи, дерева или кости. Кустарное, ветхое, сделанное на коленке. Но, с другой стороны, есть железный нож на поясе и длинное колюще-рубящее лезвие копья по имени «пальма».

«Да, куда ж я попал? – отчаянно путался в догадках Санька. – Хотя… Пофиг. Все-таки сыт. И не один в этом пустом мире».

– Я Санька, – ткнул он себя в грудь. – Понимаешь? Сань-ка!

– Саника-саника! – улыбается сморщенный гном и хлопает себя по голове. – Кудылча!

…Утром Кудылча поманил Саньку за собой, и тот охотно пошел, поскольку оставаться в одиночестве не согласился бы ни за какие коврижки! Два дня брели они то с горки, то в горку. Два дня Известь дивился, как лесовик практически из воздуха доставал еду. Потом из тайника достали крохотную берестяную лодочку и дальше поплыли с «комфортом». То ли по реке, то ли по цепи связанных озер. В лодочке имелись лук и стрелы, несколько костяных гарпунов – так что на вечер оба приятеля обожрались свежей рыбой.

Санька жадно выхватывал в щебетании Кудылчи отдельные слова, переспрашивал, уточнял смысл. Слова вроде простые, но разобрать речь было совершенно нереально.

Наконец, лесовик привел найденыша в свое селение – и Санька окончательно убедился, что это не его мир, не его Советский Союз. Потому не могло быть у малых народов СССР такого жалкого местообитания: одно-единственное приземистое деревянное строение, сложенное из тонких почерневших бревнышек. А вокруг – десяток балаганов из коры и бересты и вообще шалаши из веток. Еще несколько единственных крепких сооружений – это маленькие сарайчики, установленные на высоченных пнях. Санька догадался, что эти «избушки на курьих ножках» - амбары, защищающие запасы от зверья – крупного и мелкого.

Кстати, о зверье. В самой деревеньке, в ограде и на привязи сидел медведь. Еще не взрослый, но весом побольше Извести, не говоря уже о мелких аборигенах. Медведь легко мог оборвать привязь и разрушить огородку, но не делал этого.

«Ага, об этом я слышал, – улыбнулся Санька. – Они взяли его прошлой или позапрошлой зимой прямо из берлоги, вырастили, как домашнего. Мишку все считают своей родней, кормят, обнимаются… А на медвежий праздник из луков расстреляют».

Похожие обычаи бытовали у многих племен Дальнего Востока. Медведей здесь любили и боялись одновременно.

Рядом с деревенькой плавно протекала извилистая речка средних размеров. Она так извивалась в заросшей лесом и лугами низине, что окружала поселение практически со всех сторон. Только на разном расстоянии. И именно она (да мелкие озера) были главным источником благосостояния местных жителей. Потому что по всей деревне торчали вешала, на которых сушились, вялились, коптились сотни самых разных рыбин. От россыпной мелочи, которую толкли в муку, до гигантских калуг в полтора человеческих роста.

А ведь деревенька была небольшая совсем. Позже Санька узнал, что жило здесь четыре больших семьи. Все – кроме принятых жёнок – родичи. Осколок большого семейства удинкан, которое неспешно бродило по лесам, лугам и болотам в стране великой реки Манбо. Таковых семейств было несчетное множество. Кто-то часто встречался и обменивался дочерями, кто-то не видел друг друга десятилетиями. Но все они говорили на одном языке и называли себя нани – Люди Этой Земли. Иногда, встречаясь с чужаками, уточняли, что они хэдзэни – Те, Кто из Низовий.

Но всё это Санька узнал гораздо позже. Самое первое время он только ел и спал. Удинкан оказались добрыми людьми: они взяли к себе найденыша и поделились всем, что сами имели. Потому что нельзя оставлять человека в беде. Кем бы он ни был. Всегда надо помочь человеку, ведь однажды им можешь оказаться ты сам. Но через несколько дней горе-робинзону стало стыдно, и он начал всем подряд предлагать свою помощь. Только вот беда: найденыш был такой глупый, что ничего не умел делать! Ни костер развести, ни одежду залатать, ни наколоть из кости наконечников для стрел, ни веревку сплести.

Найденыш был такой глупый, что учился всему, как маленький ребенок. Учился ходить и говорить; учился, как вести себя со старшими и как носить одежду; учился грести веслом и читать следы. Вместе с детьми ходил на болота собирать морошку и голубику, а потом в сопки – обдирать орехи. Глупый большой ребенок очень старался, но многое у него так и не получалось. Например, правильная речь или искусство охоты. Удинкан показывали на него пальцами и смеялись. Но негромко. Потому что найденыш кое-что умел делать весьма хорошо. Например, драться. Вернее, если для него, что копье, что весло в руках – разницы никакой, никакого толка нет, то вот без оружия чужак был сильнее всех в деревне. Даже сильнее могучего Вепря. А Вепрь был великий мужчина. Он без устали рассказывал всем, как уходил в далекое-далеко, где сражался с ужасными речными демонами, которые дышат огнем и пожирают мертвых людей.