Рыцари. Романтическая новелла

1.

На далеком французском Юге, в очень близком тринадцатом веке — в его самом начале — шла война. Она шла уже несколько лет и порядком устала. Иногда спотыкалась, задевая крылом за далекие холмы. Особенно весной. Тогда она садилась и отдыхала где-нибудь в придорожных камнях или даже в трактире.

Так и случилось в тот солнечный май на широкой равнине между Адуром и Гаронной — двумя гордыми реками, берущими свое начало в местности, где высятся более грозные замки, чем все воздвигнутые людьми — в горах Пиренеях, близ скалистых башен пика Ането. А внизу, в предгорье стояли другие замки, считавшие себя равными благородной твердыне гор.

В маленьком селении Ланмезан, похожем на множество прочих селений Гаскони, стояло даже три весьма почтенных сооружения: замок барона де Ланмезан, большой трактир и церквушка с провалившейся крышей. Ее бы давно починили, если бы не война. Но и сейчас, раскинувшееся на живописных холмах селение, выглядело очаровательно.

Однако, обводя взглядом горизонт и весенние ландшафты предгорий, жители Ланмезана часто подавляли вздох и с грустью думали, что у окружающей их идиллии всё же есть один существенный недостаток. Они не могли не жалеть втайне, что неприступная стена Пиренеев высится с южной стороны. Вместо того, чтобы преграждать путь с севера. Ведь если бы эта каменная, труднопроходимая стена вздумала чуть-чуть переместиться относительно сторон света, была бы надежда, что вряд ли кто из завоевателей притащится на землю Аквитании через горы. А с художественной точки зрения, урона ландшафту — ни малейшего.

Но увы, путь на эту равнину с севера был открыт. И для друзей, и для… для тех, кто пришел. А узнав северян поближе, многие поняли: их никакие горы не остановят. Эти — везде пройдут, только шепни им на ухо, что где-то есть благословенная земля, где их не ждали. Сразу притащатся. Мигом.

*****

Дочь барона де Ланмезан, донна Инезильда, сидя перед зеркалом в своей спальне, расчесывала свои прекрасные длинные волосы. Они были совсем светлыми, цвета золотистой травы в степи, отбеленной солнцем. Ровным пушистым плащом они ниспадали почти до колен. На ночь, если не очень устала, донна любила расчесывать косы сама без помощи служанки. И сама заплетала их перед сном. Мать учила ее, что если это делать не торопясь, то ничто не успокаивает женщину лучше и после снятся прекрасные сны.

Мать Инезильды была испанкой, отец — гасконец. Дочка, очень местная по характеру, внешне удалась в мать — белокожая, с ясными зелеными глазами и ресницами такими красивыми и густыми, что когда девушка опускала глаза, их тень, казалось, закрывает лицо точно вуалью. Но Инезильда была очень бойкой, веселой, а в детстве так просто неугомонной девчонкой.

Балкона ее комнаты почти касались ветки одного из трех старых вязов, росших вместе во дворе замка. В детстве маленькая Зизи¢ спускалась по дереву вниз и убегала играть со своим другом Берни. Позже, он сам тем же путем поднимался к ней на балкон, и они могли говорить и смеяться всю ночь. Только с рассветом Берни уходил, а Зизи едва успевала расстелить постель и лечь, как уже снова надо было вставать. Она даже не чувствовала усталости, ведь с Берни ей всегда было так весело. Честно сказать, сейчас она ждала его. Не знала почему, но что-то подсказывало Инезильде, что друг может сегодня прийти.

Зашуршали ветки, цепляясь за мраморные перила балкона, и трубадур появился из ночи так, как она ждала. Мягко спрыгнул на балкон, придержав рукой лютню. Толкнул решетчатую дверь ведущую в комнату — видел, что открыта. Инезильда сидела спиной к нему. Даже не подумала обернуться, а, склонив голову набок, наблюдала за ним через зеркало. Улыбнулась Берни.

Трубадур изящно поклонился ее отражению.

— Приветствую самую прекрасную хозяйку замка из всех обитающих в этом мире. Скучаешь одна, красавица?

— Я никогда не скучаю, тем более, когда одна, — надменно ответила Инезильда, обернувшись.

Берни опустился на одно колено и поцеловал ей руку.

— Боже, ты как ледышка! — она провела рукой по его волосам. — Почему мокрый? Дождь что ли?

— Был, прошел уже. Не слышала?

— Я ничего не слышала, я мечтала, — с достоинством ответила девушка.

Берни усмехнулся:

— Тогда все понятно.

— Да встань ты! Садись к огню. Я сейчас принесу тебе что-нибудь, согреться.

— Да я…

— Не спорь, делай, что велят! Я тебе госпожа или не госпожа?

Берни тяжко вздохнул и пересел ближе к камину. Прекрасная донна ушла и вскоре вернулась, неся стакан с арманьяком.

— Пей. И молчи! — перебила она Берни, только открывшего рот, чтобы выразить ей благодарность за заботу.

Он выпил крепкий напиток и почувствовал приятное тепло, разлившееся внутри. Переждав пару секунд, Инезильда забрала у него стакан и продолжала допрос.

— Где ты болтаешься по ночам? Ты не только не появлялся уже три дня, так сегодня имел наглость присниться мне! У меня плохое предчувствие, Берни. Где ты пропадал?

— Занят был.

— Это так ты отвечаешь дочери своего сеньора?!

Берни кисло поморщился:

2.

*****

Разноцветные стекла витражей раскрашивают лучи света, и лоскутная тень лежит на столе, словно пестрая нарядная скатерть. Такую только дорогим гостям стелют, но главное ее достоинство: стирать не нужно, и вина можешь лить сколько хочешь — пятен не будет.

Придорожный трактир в Ланмезане — не какой-нибудь грязный кабак. Старше замка барона, он — двенадцатого века постройки и уже считается памятником старины. Да, ему больше ста лет. Строили тогда на совесть, чтобы вместить в случае несчастья всех жителей деревушки. Он — огромный, с черными балками потолка, украшенный длинными полосами копоти по стенам — художество большой печи, в которой можно в один прием изжарить на вертелах полсотни крольчат, или пять барашков, или — если клиенты желают — целого быка. Верхние окна, размещенные в полукруглых нишах — люнетах, украшены витражами. Трактир строился когда-то как форт — вдруг разбойники нападут — и сейчас укреплен он был лучше да и стратегический запас оружия и еды в нем был больше, чем у любой другой постройки в округе. Но двери оставались открыты настежь: здесь уже никто не воюет. Не то чтобы некому и не с кем, но…

В ранний час трактир почти пуст. День; люди работают. За длинным дубовым столом посреди зала, на том конце, где падает разноцветная тень от окна, сидят двое рыцарей. Пьют доброе вино с берегов Гаронны, ждут приятелей. Эти двое — краса здешнего гарнизона. Северян в Ланмезане не так уж много — человек тридцать, но все на счету. И никто не жалел бы, если б их стало меньше.

Два приятеля — белокурый великан Уго Саргемин из Эльзаса и лотарингец Гийом де Тьонвиль — менее представительный, но не менее северянин — эта парочка завсегдатаи трактира. Здесь бывал весь их полк, но частями, не все сразу, и не было случая, чтобы один из этих, а нередко — оба, не присутствовали в любом составе компании. Разве что, их отправили в караул. Но и это не страшно: Уго — десятник, непосредственный начальник своего дружка, и вот сейчас, когда их отправили дозором бродить по деревне в такую жару, де Саргемин просто приказал Гийому и себе заодно, заглянуть в трактир. Сейчас время обеда и лучше обоим нести свою службу именно здесь.

Господа уже отобедали и лениво играют в карты. Они доиграются: эта игра через двести лет станет называться "ландскнехт" по названию немецких наемников-ландскнехтов, которые хоть и занимаются еще грабежом и разбоем, но кажется, что сидение в трактире за картами и бутылкой — их основное занятие.

А вино, кстати, подходит к концу.

— Нет, Гийом, это всё дрянь, — глубокомысленно заявил Уго, переворачивая бутылку и убедившись, что в ней не осталось ни капли. — Возьмем лучше эту… как ее? Она будет покрепче.

— Эй, девка! Тоза, куда ты прячешься? — окликнул Гийом служанку, вполне уловив желание своего командира. — Неси-ка нам быстро андайской водки! И чего-нибудь нежненького на закуску.

— Себя, например, — буркнул Уго, но не громко, чтобы сидящие в углу бродяги не слышали его слов.

— Эй, тоза!..

За дверью кухни их крик конечно был слышен.

— Иди же, зовут, — толкала локтем трактирщица молодую девицу.

— Я не пойду, мама. Там опять эти рыцари. Я их боюсь.

— Дура. Ступай в погреб, отнесешь им водки.

— Сами несите.

Хозяйка раздраженно пожала плечами.

— Ты дура, Анет, — убежденно повторила она. — Не видишь разве, что они уже хороши, не время отказывать. Убери эту кислую мину с лица и не возмущайся особо, если господа попробуют тебя поцеловать. Хвала Господу, большего им здесь не надо, только выпить и вкусно поесть, девок им хватает в деревне. Так что не зли меня, иди в зал!

Девушка сердито развернулась и сбежала по лестнице в погреб. Через полминуты она принесла на подносе две кружки, бутылку водки и тарелку с толстыми ломтями копченого окорока. Поставила заказ на стол перед рыцарями и быстро-быстро собрала пустые бутылки, надеясь незаметно сбежать. Но Гийом протянул руку и обнял ее за талию.

— Не спеши, тоза, посиди с нами.

Анет задрожала, но старалась не показывать виду.

— Мне надо на кухню, жаркое сгорит.

— Мамаша присмотрит. Не сгорит, — заверил Уго, жуя сочный окорок. — Сядь, тоза. — Он жестом показал на скамейку рядом с де Тьонвилем.

Анет пренебрежительно дернула локтем, отстраняясь от их рук. Ее раздражали их манеры вообще, и в частности то, что, выучив твердо одно провансальское слово "тоза" — милашка, девица — они постоянно ее так называли. И не только ее, всех без исключения молодых местных особ женского пола, чтобы не путаться в именах.

Не выпуская из рук поднос, девушка повторила, что ей надо идти.

— Да будет тебе ломаться, сядь же! — дернул ее за руку Гийом.

Анет неловко покачнулась, пытаясь сохранить равновесие и не разбить бутылки.

— Оставьте ее, — сказал мужской голос у них за спиной.

Уго недовольно нахмурился; Гийом обернулся и огонек интереса в его взгляде погас.

— А, трубадур… Чего лезешь не в свое дело? Хочешь по шее?