Рыжее бедствие

Глава 1

Мирослава, 5 лет назад

Опаздываю. Бегу так, будто за мной черти гонятся. Или, что еще хуже, бабушка с очередной порцией наставлений о том, как «девушке из приличной семьи» следует себя вести. Рюкзак тяжело бьет по спине, внутри громыхает ноутбук — единственная ценная вещь, которая у меня есть. Ну, еще мозги, но их, кажется, в этой семье никто не ценит.

Но сегодня все изменится.

Я влетаю в ворота нашего поселка и несусь по аккуратной дорожке мимо стриженых газонов и чопорных особняков, которые, кажется, презирают меня так же сильно, как я их. Элитный коттеджный поселок «Сосновый бор». Звучит как название санатория для пенсионеров с большими кошельками. Здесь пахнет деньгами, высокомерием и вечными бабушкиными наставлениями, как мне правильно жить.

Бабушка. Отдельная песня. Вернее, целая опера. Тамаре Степановне 65 лет и она держит в ежовых рукавицах всю нашу семью, своих троих детей и троих внуков.

Я люблю ее, правда. Но ее любовь — это цемент, в котором меня пытаются замуровать уже восемнадцать лет. «Мирочка, не ходи туда», «Мирочка, надень юбку подлиннее», «Мирочка, тебе пора замуж за приличного мужчину, а то останешься старой девой с этими своими книжками». А ничего, что я только что школу закончила!

Спасибо, бабуль, но я лучше останусь старой девой с книжками, чем с кем-то из «приличных мужиков», которых она мне сватает. У них у всех одно лицо, один пробор на голове и одна мысль: «Как бы потратить папины деньги на новую машину, пока папа не передумал их давать».

Еще есть кузина Ульяна. Блондинка в ядовито-розовом. О, это отдельный вид насекомых. Вьется вокруг меня, жужжит, и все норовит ужалить. «Мирочка, а ты опять поправилась?», «С такой фигурой тебя точно замуж не возьмут», «Мирочка, а почему у тебя брекеты до сих пор»?

Замуж. Это слово в нашей семье звучит чаще, чем «здравствуйте». Я как-то посчитала: за один воскресный обед бабушка сказала его четырнадцать раз. Ульяна поддакивала пятнадцать. А ее мама, тетя Света, вздыхала шестнадцать.

Я больше так не могу.

Сегодня вечером у меня самолет. Я поступила. Сама. В Москву, на лингвистику. Вопреки всем, кто говорил, что «девочке это не нужно», что «надо идти на экономиста, как все нормальные люди», что «из Москвы ты приедешь никому не нужная, с дипломом, который можно только в рамочку повесить».

Повешу. Пусть висит. А я буду переводить древние тексты, пока они тут будут рожать детей и обсуждать, у кого какой ремонт в гостиной.

Только отец меня поддержал. Мой любимый папуля, тянущий на себе весь нелегкий бизнес нашей семьи.

От мыслей меня отрывает визг тормозов. Резкий, противный, как крик чайки, у которой украли рыбку.

Я подпрыгиваю на месте и чудом не падаю. Прямо передо мной, в сантиметре от моих коленок, замирает огромная серебристая морда. Машина. Дорогая. «Порше», кажется. Я в них не разбираюсь, для меня они все на одно лицо — наглые, квадратные и пахнут деньгами.

Из машины вылетает мужик.

Я не хочу быть грубой, но определение «мужик» здесь самое подходящее. Высокий, плечистый, в дорогом костюме, который, судя по ткани, стоит как годовое обучение в университете. Лицо злое, брови нахмурены, и смотрит он так, будто я ему должна миллион и только что убила его собаку.

— Ты совсем сдурела? — орет он. — Какого черта прыгаешь под колеса?!

И вот тут внутри меня что-то щелкает.

Весь день был тяжелым. Утро началось с того, что Ульяна спросила, не хочу ли я сходить с ней в салон красоты, потому что «Мирочка, тебе бы брови выщипать, а то они как гусеницы», и «укольчики в губы сделать не мешало». А напоследок обозвала меня рыжей толстухой и уехала по своим делам. Потом бабушка полчаса читала лекцию о том, что «девушка без высшего образования все равно что дом без фундамента, но с лингвистикой ты фундамент только для книжек заложишь, а семьи не построишь». В надежде, что я передумаю уезжать от них. Как же, я об этом мечтаю уже несколько лет. Не дождутся!

Поэтому сейчас я на взводе. Я — ходячая пороховая бочка. А этот тип в костюме за тысячу баксов — идеальная спичка.

— Это вам бы получше разуть глаза! — ору в ответ. Голос срывается, но я держу марку. — Я тут вообще-то по тротуару бегу! А вы носитесь как угорелый!

Мужик приближается ко мне. Теперь я могу его рассмотреть. И он меня.

И по его лицу пробегает такая волна... скепсиса, что ли? Он смотрит на меня сверху вниз, и взгляд его скользит по моей фигуре с такой небрежностью, будто я экспонат в музее уродств. Я знаю, что он видит. Рыжая копна, которая никогда не укладывается в приличную прическу, вечно торчит в разные стороны. Веснушки, которые бабушка называет «цыганскими пятнами» и предлагает выводить лазером. Очки в роговой оправе, потому что линзы — это неудобно, а операция — страшно. И брекеты. Самые прекрасные брекеты в мире, которые скоро снимут, но пока они здесь и сверкают на солнце, добавляя мне «шарма».

— Так, — говорит он тоном, от которого хочется спрятаться под лавку, но я не прячусь. Я вызывающе смотрю в ответ. — Я сейчас отведу тебя к твоим родителям и лично попрошу, чтобы тебе задали хорошую трепку.

Я даже рот открываю от возмущения.

— Да кто вы такой?! — выдыхаю я. — Чтобы меня трепать? Я вообще-то совершеннолетняя! А вы лучше потратьте время, чтобы ПДД почитать! Там на въезде знак — двадцать километров в час! Двадцать! А вы летели под сто!

Он прищуривается. Опасный взгляд. Такой бывает у людей, которые привыкли, что им никто не перечит.

— Ты еще учить меня вздумала? Малышка, я за рулем, когда ты еще в песочнице играла. Иди, маме пожалуйся.

Пауза. Он смотрит на мои волосы. Потом переводит взгляд на лицо. И выдает:

— Всегда говорили, что с рыжими лучше не связываться. Они скользкие, злобные, ядовитые.

О-о-о.

Ты серьезно? Ты сейчас реально использовал стереотип про рыжих? В двадцать первом веке?

Кровь приливает к щекам. Веснушки, наверное, становятся ярче. Брекеты начинают светиться от негодования.

Глава 2

Руслан.

Прошло 5 лет

Суббота. Единственный день, когда я могу позволить себе роскошь не открывать глаза до полудня. Единственный день, когда в доме тихо, никто не звонит с дурацкими вопросами, не требует подписать договор, не просит денег на новый проект.

Я сплю. Мне снится что-то хорошее. Кажется, море, но оно какое-то зеленое, с множеством лягушек. Боже, как они громко квакают, облепляют меня с ног до головы.

И тут — БАЦ.

Звук, от которого подскакивает даже моя совесть, а она у меня обычно спит крепко. Дверь в спальню распахивается с такой силой, будто туда влетает спецназ.

— А вот и я вернулась, милый!

Я не открываю глаза. Может, если не открывать, это окажется сном? Кошмаром? Глюком после вчерашнего виски?

— Я тебя что, разбудила? — голос врывается в уши, как дрель соседа в воскресное утро.

Я мычу что-то нечленораздельное.

— Да, твою мать, разбудила. Уйди. Дай доспать спокойно.

Но Инна не понимает намеков. Инна вообще не понимает ничего, что не касается ее лично.

Щелчок. Шторы разъезжаются.

Солнце врезается в мои веки, прожигая глаза. Мои зрачки спекаются в две маленькие изюминки. Инна с утра пораньше —орудие массового поражения. У нее свой режим, и очень часто перевернутый.

Я ныряю под одеяло с головой. Спасаюсь.

— Не надо, Ин, — голос звучит глухо из-под ткани. — Дай мне хоть в субботу выспаться.

Она садится на край кровати. Я чувствую это по прогибу матраса. По запаху ее духов — дорогих, французских, слишком сладких. От них у меня всегда болела голова. Интересно, я раньше этого не замечал? Или любовь действительно слепа?

— Неужели ты не рад меня видеть? — мурлыкает она.

Я выныриваю из-под одеяла ровно настолько, чтобы бросить на нее уничтожающий взгляд. Она сидит в шелковом белом костюме, идеально уложенная, накрашенная, будто не восемь утра субботы, а светский раут.

— Конечно я счастлив, — вру я. — Но не так рано.

Инна игнорирует сарказм. Она вообще его игнорирует последние пять лет после нашего развода и еще три года брака до этого. У нее иммунитет к моему язвительному тону.

— Вот что я тебе принесла, милый.

Она кидает на подушку рядом со мной два белых конверта. Тяжелых, плотных, с вензелями. Такие рассылают только на очень важные мероприятия, чтобы адресат сразу понял: это не просто тусовка, это статус.

— Что это? — я даже не притрагиваюсь. Если не трогать, может, рассосется?

— Приглашения на вечеринку года. — Глаза Инны горят. Она обожает такие вещи. Тусовки, свет, возможность покрасоваться. — У твоей соседки, Тамары Степановны, юбилей. Семьдесят лет, между прочим. Соберется все высшее общество!

Я морщусь. Тамара Степановна. Эта милая бабуля, которая держит в кулаке весь наш тихий коттеджный поселок, не говоря уже про ее собственную семью. Но ко мне она питает особое расположение, иногда приглашает меня на ужины, и любит беседовать со мной по вечерам через забор, в те редкие моменты, когда я нахожу время полить свои туи.

— Представляешь, — Инна входит в раж, — известные бизнесмены, политики, артисты! Бабуля очень богата и имеет обширные связи! Тебе очень повезло иметь такую соседку!

Я сажусь на кровати. Торчать под одеялом, пока Инна вещает, — значит признать свое поражение.

— Семьдесят лет? — уточняю я. — А я думал, ей около шестидесяти пяти, она очень хорошо и бодро выглядит для своего возраста.

— Руслан! — Инна шлепает меня по руке. — Не будь занудой. Это событие! Ты пойдешь со мной.

Утверждение. Не вопрос. Не предложение. Утверждение.

Я смотрю на нее. Красивая. Ухоженная. И абсолютно чужая.

Каждое движение выверено. Она знает, как сесть, чтобы свет падал удачно. Знает, как повернуть голову. Это уже не человек — это инсталляция «Бывшая жена в гостях у бывшего мужа». И я в этой инсталляции — лишний элемент декора.

— Ин, мы развелись.

Голос звучит ровно. Без злости, без претензии. Просто констатация факта, как напоминание о том, что идет дождь или что понедельник — тяжелый день.

Она пожимает плечами. Легко, изящно. Будто я сказал глупость, которую можно простить мужчине с утра.

— Ну и что? — в ее голосе звенит искреннее недоумение. — Это не мешает нам появляться вместе. Мы же не враги.

Я молчу. Потому что враги — это громко сказано. Но и друзьями нас не назовешь. Скорее, я просто устал от нее. Устал от ее вечного «милый», от ее планов, от ее попыток управлять моей жизнью даже после развода.

— Ну что ты такой недовольный с утра? — она склоняет голову набок. — Не рад видеть свою жену?

— Бывшую жену, — поправляю я. — Если ты не помнишь, то мы развелись уже как пять лет назад. И ты никак не привыкнешь к этому.

Я встаю и направляюсь в ванную. На мне только боксеры, но Инну это не смущает. Она видела меня и в более откровенном виде.

— Иди лучше мне что-нибудь на завтрак приготовь, — бросаю я через плечо.

— Я? — в ее голосе искреннее удивление. – Ты меня ни с кем не перепутал?

Я оборачиваюсь. Она стоит посреди спальни, как статуя. Шелковый костюм, идеальный макияж, и на лице написано: «Я? Готовить? Ты серьезно?»

— Вот что меня в тебе удивляет, дорогой, — начинает она свою любимую пластинку. — Почему ты, как только въехал сюда, не нанял целый штат прислуги?

Я захожу в ванную, но дверь не закрываю. Пусть говорит. Я все равно чищу зубы.

— Мне это и не надо, — мычу я с пастой во рту. Высовываюсь. — Ольга приходит убираться пару раз в неделю, а завтракаю я в основном на работе.

— Это неправильно! — Инна стоит в дверях ванной, скрестив руки на груди. — Ты должен нанять постоянного повара! И садовника! А еще надо бассейн построить!

Я смотрю на нее в зеркало. Она серьезна. Она действительно считает, что имеет право советовать мне, как обустраивать жизнь в доме, где она никогда не жила и не будет жить. Я купил его сразу же после развода, и она не имеет на него никаких прав.

Глава 3

Мирослава

— Дальше не проеду, — говорит таксист и тормозит посреди какой-то лесополосы.

Я выныриваю из своих мыслей и смотрю на него. Мужик лет пятидесяти, уставший, с глазами человека, который видел слишком много пассажиров и слишком мало счастья.

— В смысле, не проеду? — Я выглядываю в окно. — Это же элитный поселок! Тут должна быть дорога!

— Была, — философски замечает таксист. — Теперь ремонт. Вон, видите знак? Недавно начали.

Я вижу знак. И яму. И еще одну яму. И грязь. Много грязи.

— И что мне делать? — спрашиваю я риторически.

Таксист уже вытаскивает мой чемодан из багажника. Огромный, тяжелый, набитый добром, которое я покупала все пять лет, живя в Москве. Тут и зимняя одежда и обувь, и летние майки.

— Удачи, — говорит таксист, садится в машину и уезжает.

Быстро так уезжает. Будто боится, что я попрошусь обратно.

Я остаюсь одна посреди дороги. С чемоданом. На каблуках. В новом платье, которое купила специально для возвращения, чтобы все ахнули: «Какая Мира стала шикарная!»

Ага. Сейчас они ахнут. Когда увидят меня, вымазанную в грязи по уши.

Я смотрю на небо. Оно надо мной издевается — синее, чистое, с редкими облачками. Хотя по прогнозу погоды дождь должен был начаться через час. Но нет, он уже прошел. Судя по лужам, только что. И оставил мне дорогу, больше похожую на полосу препятствий в армии.

— Триумфальное возвращение, — бормочу я, хватаю чемодан за ручку и делаю первый шаг.

Каблук проваливается в грязь. Я матерюсь. Вытаскиваю. Иду дальше.

Чемодан скачет по колдобинам. Колеса визжат, подпрыгивают, и я молюсь всем богам, чтобы они не отвалились в первый же километр. Пять лет я не была дома. Пять лет свободы, счастья, независимости. И вот я вернулась.

Зачем? Ах да, бабушка. Юбилей. Вся семья должна быть вместе. Чувство долга. Проклятые семейные узы.

Я иду и вспоминаю.

Отец. Вечно занятой. Вечно в командировках. Он хороший, правда. Он единственный, кто не орал на меня, когда я сказала, что уезжаю в Москву. Он просто вздохнул, погладил по голове и сказал: «Лети, дочка. Я буду скучать». И дал денег на первое время. И снабжал меня деньгами на протяжении пяти лет. И часто прилетал, чтобы увидеть меня. Но встретить? Прислать машину? Ну нет, это слишком. Папа занят, у папы бизнес, у папы важные дела. Хотя, скорей всего просто забыл, забегался на своей работе.

Я понимаю. Правда понимаю. Но все равно немного обидно.

Бабушка Тамара Степановна. Глава семьи. Диктатор в юбке. Та еще штучка. Она меня пять лет игнорировала после моего отъезда. Ни одного звонка. Ни одного сообщения. Ни разу не приехала. Только я поздравляла ее с днем рождения, с Новым годом с 8 марта регулярно.

А теперь, когда ей надо собрать всю семью на юбилей:

— Мирочка, приезжай, я соскучилась!

Честно? Я бы не приехала. Если бы не ее младшая дочка – тетя Марина. Она помогла отцу вырастить меня, заменила мне мать, которой у меня никогда не было. Марина плакала в трубку:

— Мира, бабушка уже старенькая, она нуждается во всех нас, давай сделаем ее юбилей незабываемым!

Ну да, старенькая. Которая до сих пор командует всем поселком, между прочим. Она еще всех нас переживет.

Тетя Света. Средняя сестра отца. Женщина с громким голосом и еще более громкими представлениями о собственной важности. Ни дня в своей жизни не работала, жила за счет семейной компании, куда и устроила своего мужа. Замужем за дядей Альбертом — тихим, незаметным мужчиной, который, кажется, разучился говорить за двадцать пять лет брака. А еще есть их любимая и единственная дочь Ульяна.

Я останавливаюсь посреди дороги, потому что при воспоминании об Ульяне у меня всегда сводит скулы.

Ульяна — моя двоюродная сестра. Мы ровесницы. Только она — лебедь, а я была... кем? Гадким утенком? Нет, гадкий утенок стал лебедем. А я так и осталась рыжей, веснушчатой, правда очки все же сменила на линзы, и похудела, видимо, от жизни в общаге. Да и брекеты мне давно уже сняли.

Ульяна — первая красавица. Длинные светлые волосы, точеные скулы, стройная фигура. Она ходила по подиуму в местном модельном агентстве, пока я корпела над учебниками. Бабушка души в ней не чаяла. Тетя Света молилась на нее. А Ульяна... Ульяна обожала меня унижать.

— Рыжая толстуха! — говорила она, проходя мимо. – И когда же ты похудеешь?

Тогда я особо не воспринимала ее оскорбления. Просто пряталась в комнате. Ела пирожки нашего повара и толстела еще больше. Замкнутый круг.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: я не была толстой. Я была просто... нормальной. С формами. С веснушками. С рыжими волосами, которые в нашей семье считались проклятием.

— Вся в мать! — вздыхала бабушка. — А мы-то надеялись, что в нашу породу пойдет!

Мама, кстати, была у меня рыжей. И умерла молодой, при родах. Отец с горя погрузился в семейный бизнес, да так в нем и остался, завязнув по уши. Я знала, что у него были отношения с женщинами, но в семью папа больше никого не привел.

Я выдыхаю и продолжаю путь.

Чемодан подпрыгивает на очередной кочке. Колеса жалобно скрипят. Я проклинаю все на свете: таксиста, который меня высадил, дорожников, которые начали ремонт именно сейчас, и себя, которая надела каблуки. Надо было ехать в кроссовках, как нормальный человек. Но нет, Мира хотела эффектно появиться.

Эффектно. Сейчас я появлюсь вся в грязи, с чемоданом на перевес, и Ульяна умрет от смеха. Отличный план.

Я смотрю вперед. До дома осталось совсем немного. Пешком — минут пять, если не упаду. Если каблуки не сломаются. Если чемодан не развалится.

Тут сзади раздается шум мотора.

Я оборачиваюсь. По дороге ко мне приближается черный внедорожник. Огромный, наглый, с тонированными стеклами. Какие я очень «люблю». Едет быстро, игнорируя ямы.

Я машинально прижимаюсь к обочине. Тяну чемодан за собой.

Машина равняется со мной и... тормозит.

Стекло опускается. Из салона выглядывает мужчина. Солнце бьет в глаза, я не вижу лица, только силуэт.

Глава 4

Руслан

Стою на дороге, уперев руки в бока, и смотрю, как эта рыжая бестия хватает свой чемодан, резко разворачивается и пускается наутек. Чемодан ее жалобно скрипит, платье все мокрое в пятнах грязи, волосы торчат в разные стороны

— Стоять! — ору я.

Она вздрагивает, будто получила пинком под дых. Замедляется, спотыкается о край чемодана и почти падает. Потом медленно, очень медленно оборачивается. Лицо бледное, в веснушках, на щеках — румянец ярости или стыда. Но глаза… Большие, зеленые, как мокрая трава. В них сейчас гуляет целая буря. Испуг — да, он есть, он виден в дрожании зрачков, в том, как она чуть прикусила нижнюю губу. Но это не страх овцы перед волком. Это страх дикого зверька, загнанного в угол и готового пустить в ход когти. Испуг пополам с вызовом. Она смотрит на меня не снизу вверх, а прямо, в упор, хотя я вдвое шире ее и на голову выше.

— Ты где живешь? — спрашиваю я, останавливаясь так близко, что вижу, как вздрагивают ресницы на ее глазах.

Она отступает на полшага, натыкаясь спиной на свой чемодан.

— А вам какое дело? — бросает она, но в ее тоне уже меньше уверенности. Близость, давление моего роста и, наверное, все еще сердитое выражение лица делают свое дело.

— Отвечай! — мой голос не повышается, но становится тверже, как будто выкован из того же железа, что и калитка, в которую она, по всей видимости, направлялась.

Она молчит секунду, ее взгляд бегает по моему лицу, будто ищет слабое место, щель, куда можно просочиться с колкостью. Не находит. Тогда она выпрямляется, поднимает подбородок.

— Вон там, — она кивает на дом Тамары Степановны. — В доме Романовых, Тамара Степановна – моя бабушка. Уж ее-то вы точно знаете. И знаете, если вы сейчас захотите мне что-нибудь плохое сделать, то будете иметь дело с моей семьей.

Я смотрю на дом. Потом на нее. Потом опять на дом.

Она — внучка Тамары Степановны? И, наверное, дочка Андрея. Точно, та самая, которая уезжала учиться в столицу. Он сам мне с гордостью рассказывал про свою «малютку». И вот, теперь эта бестия вернулась в родное гнездо.

— Ты... — говорю я, задыхаясь от злости. — Я пять лет живу рядом с твоей бабушкой. Добро пожаловать в родной дом, соседка – Говорю я с сарказмом.

Хватаю ее за плечо, чтобы она, наконец, замолчала и прекратила этот спектакль. Оно мокрое, холодное от сырой грязи и, к моему удивлению, какое-то неестественно хрупкое под моей ладонью. Словно тонкие птичьи кости, обтянутые мокрой материей. Но мне плевать. Гнев и досада все еще бьют в висках густой кровью, и жалость тут явно лишний гость.

— Эй! — она взвизгивает, пытаясь резко вывернуться. Ее пальцы, цепкие и холодные, впиваются в мою руку, пытаясь оторвать ее. — Вы с ума сошли? Руки убрали!

— Заткнись, — рычу я, и голос звучит хрипло и глухо, даже для моего собственного уха. Я не отпускаю ее, а, наоборот, сильнее прижимаю к себе, разворачивая к машине. Она упирается каблуками в размокший грунт дороги, оставляя две неглубокие борозды.

Открываю заднюю дверь машины. Замок щелкает с таким четким, деловым звуком, что это, кажется, на мгновение оглушает и ее. Она замирает, и я пользуюсь этой секундой. Подхватываю ее за талию, чтобы засунуть внутрь. Она легкая, черт возьми, легче, чем я ожидал. Не вес взрослой женщины, а почти девичий, почти невесомый. Ее тело напряжено в сплошную пружину, но в моих руках оно кажется хрупким, как у кузнечика. Эта мысль — о хрупкости — мелькает где-то с краю сознания и тут же тонет в волне нового раздражения. Значит, еще и притворяется, стерва.

— Ах ты! — вырывается у нее, когда я заталкиваю ее на заднее сиденье. Она не сдается. Падает не на весь диван, а на край, и тут же брыкается, пытаясь ударить меня ногой. Ее туфля, вся в грязи, чиркает по рукаву моей рубашки, оставляя жирный темный след. — Помогите! Убивают! Насилуют!

Ее крик, пронзительный и истеричный, режет тишину глухой улицы. Он слишком громкий. Слишком отчаянный

Захлопываю дверь. Иду к чемодану. Хватаю его — тяжелый, зараза — и закидываю в багажник.

Сажусь за руль. В зеркале заднего вида вижу ее: растрепанная, злая, с горящими глазами. Пытается открыть дверь, но я все заблокировал. Сейчас мне еще все сиденье испачкает, придется химчистку заказывать.

— Выпусти меня! — орет она.

— Я тебе ничего не сделаю, просто довезу тебя до твоего же дома. Лень тащить на руках. Глядишь, покусаешь еще. Так что сиди смирно, — командую я. — И пристегнись.

— Не пристегнусь!

Слова вылетают из задней части салона, колючие и вызывающие. Я ловлю ее взгляд в зеркало заднего вида. Она сидит, скрестив руки на груди, и смотрит в окно, демонстративно игнорируя ремень безопасности, болтающийся у ее плеча.

— Пристегнешься. Или я тебя сам пристегну. Как ребенка.

Мой голос звучит ровно, но в нем нет места для спора. Это не угроза, а констатация факта. Я поворачиваю голову, чтобы встретиться с ее глазами. Она оборачивается, и ее лицо заливает краска возмущения.

— Я не ребенок!

— Тогда веди себя по-взрослому, — отрезаю я, не отводя взгляда. — В этой машине пристегиваются все. Это правило. Единственное, которое я сейчас готов с тобой обсуждать.

Мы меряемся взглядами несколько секунд. В ее зеленых глазах бушует буря: ненависть, унижение, ярость. Она хочет спорить, хочет кричать, хочет сломать это железное спокойствие. Но что-то, возможно, холодная логика моих слов, а возможно, усталость после всей этой истории, заставляет ее сдаться. Она фыркает, с грохотом отдергивает ремень и с таким неистовством защелкивает прямоту, будто хочет придушить им себя. Звук щелчка раздается оглушительно громко в тишине салона.

— Доволен? — бросает она, снова отворачиваясь к окну.

Я не отвечаю. Просто включаю режим драйва и плавно трогаюсь с места. Машина катится по разбитой дороге, аккуратно обходя самые глубокие рытвины. Скорость минимальна, я еду медленно, почти ползу. Не из-за ухабов. Мне нужно время, чтобы в голове все улеглось. Мысли, горячие и острые, носятся, как осы в стеклянной банке: ее крик, след грязи на пиджаке, хрупкость ее плеча под моей ладонью, имя ее бабки. Это непорядок. Полный бардак. И теперь я везу этот бардак, завернутый в мокрое платье, к ее порогу.

Глава 5

Руслан

Тишина. Потом сверху раздается голос:

— Мирка, ты? А я думал, ты позже приедешь!

Топот. По лестнице спускается парень. Лет двадцать, спортивный, в очках. Дорогие кроссовки, свободные штаны, футболка с принтом какого-то непонятного бренда. Волосы взлохмачены, но не как у деревенщины, а как у человека, который специально их так укладывает.

Узнаю Костика. Внук Тамары Степановны. Нормальный парень. Не пафосный.

Костик спускается, смотрит на нас. На меня, на Миру, которая все еще висит, перекинутая через плечо. Замирает на нижней ступеньке.

— О, — говорит он. Медленно, растягивая. — Руслан? Вот так картина… Мирка с доставкой на дом.

Пауза. Он сканирует ситуацию. Мира у меня на плече, лица ее я не вижу, а вот я взмокший и злой.

— Как же вы быстро познакомились, — добавляет он с кривой улыбкой.

Я скидываю Миру с плеча. Она приземляется на пол, поправляет одежду. Бросает на меня взгляд — убила бы, но брат рядом.

— Привет, Кость, — говорю я. Голос усталый. — Твоя сестра только что разбила мне багажник камнем.

Костик смотрит на Миру. Потом на меня. Потом опять на Миру. И вдруг начинает ржать.

— Мирка, ты чего, в Руслана камнем кинула? — сквозь смех говорит он. — Я думал, это у тебя в детстве прошло!

— Он первый начал! — Мира тычет в меня пальцем. — Он меня грязью облил!

— Она отказалась садиться в машину, — парирую я. — Я предложил!

— А он специально в лужу въехал!

— А она мне багажник разбила!

Костик переводит взгляд с меня на Миру и обратно. Улыбается во весь рот.

— Слушайте, — говорит он. — Вы как старые супруги спорите. Уже лет двадцать вместе, да?

— Заткнись, Костик! — рявкаем мы хором.

Костик ржет еще громче.

— Где все взрослые, Кость, очень хотел бы потолковать с ними о ее поведении?

— Все в компании, вроде бы, у них там какое-то важное совещание.

— Отлично, — усмехаюсь я. — Значит, вечером зайду. И все расскажу. Про лужу. Про камень. Про то, как твоя драгоценная сестра развлекается.

— Не смей! — Мира бледнеет.

— Смею, — отвечаю я. — Очень даже смею.

Разворачиваюсь, чтобы уйти. И тут мой взгляд падает на комод в прихожей.

Старый, резной, явно антикварный. На нем в ряд стоят фотографии в рамках. Семейные, судя по всему.

Я замираю.

Потому что на одной из них — она.

Мира. Только другая. Лет на пять моложе. В дурацких очках, с брекетами, с копной рыжих волос, собранных в хвост. Пухленькая, круглолицая, улыбается во весь рот. Рядом с ней стоит Андрей —отец — и обнимает ее за плечи.

Я смотрю на фото. Потом на Миру, стоящую рядом. Потом опять на фото.

Это же... это... Не может быть…

— Что? — Мира подходит ближе. — Что ты там увидел?

Я молчу. Потому что не знаю, что сказать.

Она изменилась. Сильно изменилась.

С фотографии на меня смотрит неуклюжий подросток с детскими еще чертами лица, в очках, с брекетами, слегка полноватый. А передо мной стоит... стоит...

Я вдруг понимаю, что разглядываю ее слишком пристально. Веснушки — они никуда не делись, но теперь смотрятся не как дефект, а как... как изюминка, что ли. Фигура — стройная, но не тощая, с формами в нужных местах. Волосы — все та же рыжая копна, но теперь уложенная, блестящая. Глаза — зеленые, огромные, с искорками злости и... и чего-то еще.

Черт.

Она похорошела. Очень похорошела.

— Эй, — Мира щелкает пальцами у меня перед носом. — Ты еще здесь? В обморок от моей детской фотографии упал?

Я отмираю.

— Нет, — говорю хрипло. — Просто... узнал.

— Что узнал?

Где-то в глубине памяти щелкает тумблер. Пруд. Лягушки. Типа на голове. И девчонка, которая орет: «Купайся, мажор»!

Нет. Не может быть.

Я прищуриваюсь. Вглядываюсь в ее лицо. Пять лет прошло, она изменилась — похудела, повзрослела, очки исчезли, брекетов нет. Но глаза... глаза те же. Зеленые, огромные, с бесовщинкой.

И тут до меня доходит.

— А ты, значит, та самая рыжая, которая меня в пруд толкнула?

Она молчит. Но по тому, как дергается ее глаз, по тому, как она закусывает губу, я понимаю: я прав.

- А, ты про тот случай… Не думала, что запомнишь.

Я запомнил. Я реально запомнил.

Пять лет назад, стоя в пруду по пояс в тине, с лягушкой на голове, я смотрел, как эта девчонка убегает, и орал ей вслед что-то про месть. А потом пришел домой, вымылся, выпил виски и... и почему-то не забыл.

Я искал ее, между прочим. Пару недель. Спрашивал у соседей, кто такая, где живет.

Странно. Я вообще не должен был запоминать какую-то рыжую малолетку, которая меня искупала. У меня бизнес, проблемы, Инна, развод — куча всего. А я запомнил.

И сейчас стою, и смотрю на нее, и внутри что-то происходит. Что-то странное.

Злость никуда не делась. Она все еще здесь, жжет изнутри. Но к ней примешивается что-то еще. Интерес? Любопытство? Или просто осознание, что эта девчонка — единственная, кто посмел со мной так поступить и остаться безнаказанной?

Я смотрю на ее мокрое платье, облепившее фигуру. На веснушки, которые даже сквозь грязь просвечивают. На рыжие волосы, из которых торчат травинки.

— Ладно, вечером зайду. – бурчу я. – Костик, до встречи.

Мы с парнем пожимаем друг другу руки.

— Не надо!

— Надо, Мира. Надо. Бабушка должна знать, какими делами ее внучка занимается. До вечера, — говорю я и выхожу из дома.

На улице глубоко вдыхаю. Воздух здесь пахнет иначе, чем в городе. Свежестью, травой и... цветами. Из открытого окна доносится запах стряпни ихнего повара

Я сажусь в машину и долго сижу, глядя на дом напротив.

Двигатель молчит. Ключи все еще в замке зажигания, но я даже не поворачиваю их. Просто сижу, откинувшись на водительское кресло, и смотрю на резные наличники, на герань в окнах.

В салоне пахнет кожей и еще чем-то... ее запахом? Остатками той грязи, которая попала в машину, когда я закидывал чемодан? Или мне просто кажется?

Глава 6

Мира

Как только наш сосед скрывается за дверью, мы с Костей начинаем дико смеяться.

— Мирка! — орет Костик и бросается мне на шею.

Я едва удерживаю равновесие. Костик — это мой личный островок нормальности в этом море семейного безумия. Сын тети Марины, младшей сестры отца. Мы с ним дружили с детства, и за пять лет разлуки эта дружба никуда не делась.

— Костик! — я обнимаю его так крепко, что он кряхтит. — Боже, какой ты стал! Возмужал, борода появилась!

— А ты похудела, — он отстраняется и рассматривает меня. — Сильно похудела. Москва, что ли, не кормит?

— Москва кормит, но от нервотрепки худеешь. А ты чего здесь? Я думала, вы с тетей Мариной в городе живете?

— Пытались жить, — Костик вздыхает. — Но сейчас тут торчим. Бабушка же к юбилею во всю готовится. Мама помогает, я за компанию.

— А где тетя Марина?

— Уехала по делам. Вернется к ужину.

Я тащу чемодан в свою комнату. Костик плетется следом, разглядывая меня со всех сторон.

— Чего уставился?

— Думаю, как тебя бабушка в рамку вставит. Она всем уши прожужжала, что ты, наконец, возвращаешься.

Второй этаж. Моя дверь в конце коридора — с табличкой «Мира», которую я сама выжгла паяльником лет в двенадцать. Бабушка не разрешила снимать.

Захожу.

Комната изменилась. Светло-серые стены, одна акцентная — синяя. Пол — светлый дуб. Кровать низкая, широкая, без дурацких балдахинов. Белье итальянское, серое. Рядом тумба с беспроводной зарядкой.

Вместо старого шкафа-монстра — встроенная гардеробная с матовыми дверями.

Письменный стол оставили. Тот самый, за которым я сидела над учебниками. Его отреставрировали, покрыли матовым лаком. Над столом полка с моими старыми фигурками и фотографией — мы с папой, где мне шесть лет.

— Уффф, — я прислоняюсь спиной к стене и закрываю глаза. — Костик, скажи мне, что это был сон.

— Если сон, то очень эпичный, — ржет брат. — Мирка, ты видела его лицо? Я думал, он взорвется! Я впервые видел Руслана Яворского таким злым. Обычно, он – сама душка, кокетничает с бабушкой.

— А он не взорвался, — открываю глаза. — Он загадочно так ушел и пообещал вернуться вечером. Что бы это значило?

— Что ты влипла по полной, сестренка. — Костик хлопает меня по плечу. — Но это было красиво. Честное слово, красиво.

— Заткнись! — я швыряю в него подушку с дивана.

— Ну-ну, — тянет Костик, ловко ловя подушку. — Так, я сейчас за едой, а ты пока душ прими. А то от тебя пахнет соседом и приключениями. И, судя по запаху, приключения были мокрыми.

— Костик! Ты невыносим.

— Ладно-ладно, молчу. — Он встает и направляется к двери. — Я на кухню сгоняю, возьму чего-нибудь вкусного. Отметим твое возвращение по-человечески. А ты пока отмокай и думай о своем Руслане.

— Он не мой!

— Пока не твой, — философски замечает Костик. — Ты окно не занавешивай, — советует брат, направляясь к выходу. — А то вдруг Руслан будет камень в тебя кидать, а ты не увидишь.

— Костик!

— Шучу, шучу. Хотя... — он хитро щурится и исчезает за дверью.

Я остаюсь одна.

Стою посреди комнаты, мокрая, грязная, уставшая, и пытаюсь осознать, что только что произошло. Руслан. Пруд. Лужа. Камень. Багажник. И этот его взгляд...

— Стоп, — говорю я вслух. — Мира, прекрати. Ты просто устала. Тебе нужно в душ.

Иду в ванную. Современную, с новой плиткой и блестящими кранами. Включаю воду. Горячую, почти обжигающую. Раздеваюсь и встаю под струи.

Вода смывает грязь, усталость, но не мысли.

Я закрываю глаза и вижу его. Как он стоял на дороге, злой, уперев руки в бока, но какой-то... живой. Не как эти пластиковые мажоры, которые меня окружали в Москве. В нем есть что-то настоящее. Даже когда он бесит. Особенно когда бесит.

Я тру себя мочалкой с ожесточением, будто пытаюсь стереть не только грязь, но и эти дурацкие мысли.

— Он ужасен, — шепчу я под шум воды. — Он облил тебя грязью. Ты разбила ему машину. Вы квиты. Точка.

Но перед глазами снова его лицо. Как он смотрел на меня, когда я сказала про Москву. Как дернулся его глаз, когда он понял, кто я. Как он сказал: «Я запомнил».

Запомнил. Пять лет. Он запомнил меня на пять лет.

От этой мысли внутри что-то странно жжет.

— Дура, — говорю я себе. — Он запомнил, потому что ты его искупала в пруду с лягушками. Мечтал отомстить. А теперь ты сама ему в руки пришла.

Я выключаю воду. Заворачиваюсь в большое махровое полотенце — пахнет знакомым кондиционером, тем самым, из детства. Смотрю на себя в запотевшее зеркало.

Из тумана проступает лицо. Рыжие волосы, мокрыми прядями падают на плечи. Веснушки. Глаза зеленые.

— Мирослава, ты идиотка, — констатирует отражение.

Я выхожу из ванной, на ходу вытирая волосы полотенцем. Надеваю чистые джинсы и любимую футболку.

Звук открывающейся двери заставляет меня вздрогнуть.

— Я вернулся! — орет Костик из коридора. — И у меня есть жрачка!

Через минуту он вваливается в мою комнату с двумя огромными тарелками. Овощи, пюре, котлеты, печенье, две бутылки колы и, кажется, пицца.

И мы болтаем. Часа два, наверное. Я рассказываю про универ, про сессии, про первую любовь и первое разочарование, про работу, про то, как выживала в столице на стипендию и подработки, когда папочка забывал про меня. Костик слушает, кивает, задает вопросы.

Потом приходит его очередь.

— А у нас тут, — говорит он, — знаешь, как в театре абсурда. Бабушка готовится к юбилею так, будто собирается принимать парад. Заказала шатер во дворе, пригласила полгорода, артистов каких-то. Тетя Света уже неделю в истерике — то платье не то, то прическа не так, то Ульяна недостаточно звезда.

Потом Костик уходит к себе в комнату, а я собираю пустые тарелки и тащу их на кухню.

Прохожу через зал и застываю. В кресле, забросив ногу на ногу, сидит Ульяна.

Я смотрю на нее и вижу ту же картину, что и пять лет назад. Длинные светлые волосы водопадом по плечам. Идеальный макияж — даже после дороги. Белые брюки, обтягивающая майка с пайетками, сумка, которая стоит как моя годовая стипендия в Москве. И выражение лица такое, будто она королева, а я — прислуга, явившаяся убирать за ней посуду.

Глава 7

Руслан

Стою у окна в своей гостиной и смотрю на дом напротив уже битых полчаса.

За моей спиной — пустая комната, дизайнерский ремонт, который я делал два года назад, мебель, которую выбирал так тщательно, и абсолютная, гробовая тишина. Холодильник на кухне гудит еле слышно, часы на стене тикают мерно и успокаивающе, но внутри у меня — настоящий ураган.

В доме напротив горит свет. Во всех окнах. Особенно ярко — в окнах столовой на первом этаже. Я вижу, как за большими панорамными стеклами мелькают тени, слышу (или мне кажется, что слышу?) приглушенные голоса, смех, звон посуды.

Семейный ужин. Как у нормальных людей.

А у меня — пустой дом, остывший ужин в холодильнике – стейк, который я купил два часа назад и так и не съел, потому что пропал аппетит, и навязчивое, сверлящее желание пойти туда и высказать все этому рыжему бесу.

Я смотрю на свою рубашку.

Третья за сегодня.

Первая — та, светло-голубая, итальянский лен — испачкалась, когда я тащил это рыжее недоразумение на плече. Она тогда извивалась, брыкалась и, кажется, специально терлась грязным и мокрым платьем о мою спину. Итог — мокрое пятно от пота – я вспотел, пока дотащил ее до машины, пыль, грязь и какая-то непонятная зеленая трава, которая прилипла к ткани.

Вторую я сам залил кофе. Вернулся домой, налил себе чашку, сел в кресло, пытаясь переварить события дня, и рука дрогнула. Просто сидел и смотрел в одну точку — на дом напротив — пока горячий кофе не потек по штанине.

Третья рубашка пока чистая. Белая, хлопок, свежая. Надеваю ее и думаю: сколько еще проживет? Час? Два? До конца вечера?

— Руслан, ты идиот, — говорю я своему отражению в стекле.

Темный силуэт смотрит на меня из темноты. За моей спиной — пустая комната. В отражении — одинокий мужик, который уже полчаса пялится на чужой дом.

— Просто подойди и поговори с ее отцом. По-мужски. Скажи: «Андрей, твоя дочь разбила мне багажник, искупала в пруду и вообще ведет себя как стихийное бедствие. Прими меры».

Я репетирую эту речь уже раз десять. Вроде все хорошо звучит. Спокойно. Достойно. Никаких эмоций.

Тогда почему я медлю?

Потому что знаю, что увижу ее.

Эту рыжую бестию с веснушками, которые россыпью идут по носу и щекам, и зелеными глазами. Которая смотрит на меня так, будто я последний человек на земле, недостойный даже находиться с ней в одном поселке. Которая при этом умудряется быть настолько живой, настоящей, не как эти куклы из городских клубов, что у меня внутри происходит что-то странное.

Что-то, чему я отказываюсь давать название.

— Хватит, — рявкаю я на себя. Голос разносится по пустой гостиной, отражается от стен. — Ты мужик или тряпка?

Натягиваю туфли, хватаю ключи и выхожу.

Воздух вечерний, прохладный, пахнет свежескошенной травой и чьими-то цветами. В поселке тихо, только где-то лает собака, да светятся окна в домах. Иду через дорогу.

С каждым шагом сердце колотится все сильнее. Глупо. Я просто иду поговорить. По делу. У меня есть все основания.

Нажимаю кнопку звонка у калитки. Металлическая калитка, кованая, дорогая, как и все здесь. За ней — дорожка из плитки, газон, дом с панорамными окнами.

Сердце уже не колотится — оно прыгает где-то в горле, мешая дышать. Я сглатываю, пытаясь успокоиться. С какой стати я вообще волнуюсь? Ну, увижу ее. Ну, посмотрит она на меня своими зелеными глазищами. Ну и что? Главное постараться ее не прибить.

Калитку открывает Костик.

Он в домашних штанах и футболке, на носу очки, волосы взлохмачены, но глаза веселые. Увидев меня, расплывается в такой улыбке, будто я его лучший друг детства, которого не видел сто лет.

— О, Руслан! — говорит он с энтузиазмом. — Вот так сюрприз! А ты к кому?

— К Андрею, — отвечаю я максимально официально. Даже голос стараюсь сделать поглубже и посолиднее. — К отцу Миры. Он дома?

— Дома, — Костик ухмыляется. Ухмылка у него широкая, открытая, но глаза хитрые. — Только у нас там... ну, в общем, семейный ужин.

— Я понял, — киваю я. — Видел свет. Если неудобно, я в другой раз.

— Да нет, ты не понял, — Костик открывает калитку шире. — У нас там эпицентр событий. Все в сборе. Бабушка, мама, тетя Света, дядя Альберт, Ульяна, Мира, дядя Андрей... Ты как раз вовремя.

— Может, не стоит? — я реально колеблюсь. Идти в чужой дом, в разгар семейного ужина, с претензией к дочери хозяев — так себе идея.

— Да ладно тебе! — Костик хлопает меня по плечу. — Бабушка будет рада. Она тебя любит. А Мира... — он делает паузу, ухмыляется еще шире. — Мира тоже будет рада. Только по-своему.

Он ржет собственной шутке. Я вздыхаю. Спорить бесполезно.

Захожу.

Дорожка ведет к крыльцу. Дом большой, современный, с террасой и зоной барбекю. Свет льется из окон, слышны голоса. Чей-то смех, женский визгливый, и вдруг — ее смех.

Звонкий. Настоящий. Заливистый. Как тогда.

У меня внутри что-то екает. И падает куда-то в район желудка, оставляя после себя странный холодок.

— Проходи, — Костик подталкивает меня к двери. — Не стесняйся. У нас тут весело. Особенно когда Мира с кем-то ссорится. А она сегодня в ударе.

Он открывает дверь. Я захожу.

Прихожая — светлая, просторная, с зеркалом в пол и вешалкой, на которой висят несколько пиджаков. Пахнет деревом и едой — жареным мясом, зеленью, чем-то домашним и уютным.

Из гостиной доносятся голоса. Я слышу командный, властный голос Тамары Степановны, которая кого-то воспитывает, визгливый — Светы, спокойный мужской — видимо, Андрея, и снова ее смех.

Костик жестом зовет за собой. Я иду.

Гостиная большая. Очень. Панорамные окна во всю стену, через которые я полчаса назад рассматривал этот дом из своего окна. Дизайнерский ремонт — светлые тона, дерево, камень, дорогая мебель. Огромный стол во главе комнаты, накрытый белой скатертью. Хрусталь, фарфор, свечи в подсвечниках.

За столом сидит человек восемь.

Глава 8

Руслан

— Ульяна — замечательная девушка, — говорю я максимально вежливо. — Но, кажется, у нее карьера, модельный бизнес. Ей не до семейной жизни.

— Карьера карьерой, а замуж надо, — наставляет бабушка. — Вот Мира у нас тоже карьеристка, в Москве училась, теперь будет здесь работать, все дела. Но я ей уже сказала: работа работой, а семья важнее. Ты как думаешь, Руслан?

Я поворачиваюсь к Мире. Медленно. Слишком близко. Вижу каждую веснушку на ее лице — мелкие, золотистые, рассыпанные по носу и щекам. Вижу, как расширяются ее зрачки, когда я смотрю на нее. Вижу, как она закусывает губу — нижнюю, чуть припухлую.

— И как сейчас в Москве? — спрашиваю я. — Тяжело, наверное, одной?

— Я справлялась, — отвечает она. Голос холодный, но в глазах — что-то другое. Теплое? Испуганное? Не пойму.

— Не сомневаюсь. — Я позволяю себе легкую улыбку. — Мира, ты вообще производишь впечатление человека, который со всем справляется. И с неожиданными препятствиями на дороге, и с...

— Руслан! — перебивает она. В голосе — сталь, звон металла.

— ...и с багажниками, — заканчиваю я.

Андрей, ее отец, поднимает голову от тарелки. Смотрит на меня, потом на дочь.

— С какими багажниками? — спрашивает он с легким недоумением.

— Пап, не обращай внимания, — Мира бросает на меня убийственный взгляд. — У Руслана сегодня был трудный день. Он сам не знает, что говорит.

— Я знаю, что говорю, — парирую я. — Просто не хочу портить аппетит уважаемым людям рассказами о...

— О чем? — Андрей уже заинтересовался. Откладывает вилку, смотрит на меня внимательно.

— Ни о чем! — Мира почти кричит. Голос срывается, щеки краснеют.

— Мира, — Андрей смотрит на дочь с легким удивлением. — Что случилось? Руслан, объясни.

— Ничего, пап. Правда. Руслан просто... — она запинается, ищет слова. — Он любит драматизировать. У него такая натура.

— Я люблю справедливость, — поправляю я.

— Справедливость? — Мира фыркает. Зло, искренне. И взрывается. — Ты называешь справедливостью то, что сегодня облил меня грязью с ног до головы? Я шла по поселку, никого не трогала, а ты выскочил из машины и...

— Я предлагал подвезти! — напоминаю я. — Нормально, по-человечески. Увидел девушку на дороге, решил помочь.

— А я отказалась!

— Это не повод кидаться камнями!

— Это повод! Еще какой повод! Ты меня унизил, облил грязью, а потом еще и тащил в дом, как мешок картошки!

— Камнями? — Андрей уже встал. Стоит, смотрит на дочь. — Мира, ты кидалась камнями в Руслана?

Тишина.

Мира краснеет. Опускает глаза. Сжимает салфетку в руках так, что костяшки белеют.

— Было дело, — бормочет она еле слышно.

— Она разбила мне багажник, — добавляю я. — Вдребезги. Вмятина размером с кулак. Придется менять.

— Он первый начал! — взрывается Мира. Вскакивает, стул с грохотом отъезжает назад. — Я была мокрая, грязная, в новом платье! Он меня специально облил из лужи!

— Я извинился! — возражаю я, тоже вставая. Мы стоим друг напротив друга, как два петуха перед дракой. — Сразу извинился, как только понял, что произошло. А ты нет! Ты даже не подумала извиниться за то, что разбила мне машину!

— Ты неискренне извинился!

— А ты разбила мне машину!

— Дети! — Тамара Степановна стучит ложкой по столу так, что хрусталь звенит. — Хватит! Немедленно сядьте!

Мы не садимся. Стоим, сверлим друг друга взглядами.

— Руслан, что значит — разбила багажник? — бабушка смотрит на меня строго. — Мирослава, ты правда кидалась камнями?

Мира молчит. Я смотрю на нее и чувствую странное, нелогичное желание защитить. Хотя зачем? Она сама виновата. Пусть отвечает.

Но молчание затягивается, и мне становится не по себе. Она стоит, опустив плечи, и выглядит такой... маленькой. Несмотря на весь свой характер.

— Было дело, — повторяет она тихо.

— Мира! — бабушка возмущена до глубины души. — Как ты могла? Взрослая девочка, а ведешь себя как хулиганка! Руслан, мы тебе все компенсируем. Завтра же пришли счет из автомастерской. Или Костик съездит, посмотрит, договорится.

— Она вообще неуправляемая, — вставляет Ульяна. Голос сладкий, довольный. — Я всегда говорила. С детства. Помните, как она в школе мальчишкам портфели в лужу кидала? Так и не перевоспиталась.

— Ульяна, заткнись, — рявкает Костик. Он тоже встал, смотрит на сестру зло. — Не лезь.

— Это ты не лезь! — Ульяна вскидывается. — Это семейный разговор! Я имею право высказать свое мнение!

— Твое мнение никого не интересует, — отрезает Костик.

— Хватит! — бабушка стучит снова. Ложка уже жалобно звенит, но Тамара Степановна не обращает внимания. — Все замолчали! Руслан, извини за внучку. Она у нас с характером. Вся в деда. Тот тоже в молодости мог и кирпичом запустить, если что не так.

— Я заметил, — усмехаюсь я. — Характер у Миры действительно... яркий.

Мира поднимает на меня взгляд. В нем — ненависть, злость и... благодарность? За то, что я не рассказал про пруд? Про пять лет назад? Про то, как она меня толкнула, и я вылетел в воду, как мешок с камнями, и лягушка села мне на голову? Или просто за то, что не добиваю ее при всех?

— Ладно, — говорю я примирительно. — Давайте не будем портить вечер. Я зашел по делу, теперь все решил. Не буду мешать семейному ужину.

Я делаю движение, чтобы встать.

— Сидеть! — командует Тамара Степановна. — Раз пришел, сиди. Ты гость. Мира, налей Руслану вина. За знакомство. За то, чтобы вы помирились.

Мира тянется к бутылке. Медленно, будто через силу. Я слежу за ее движениями. Грациозная, даже когда злится. Пальцы тонкие, аккуратный маникюр — нежный бежевый, почти незаметный. Она наливает мне полный бокал. Красное, сухое, дорогое. Ставит передо мной с таким видом, будто это яд.

— Пей, — говорит она. — Может, подобреешь.

— Я и так добрый, — парирую я. — Просто справедливый.

— Справедливый, — фыркает она. — Кто обливает людей грязью, потому что они не захотели садиться в машину?

Глава 9

Мирослава

Просыпаюсь оттого, что солнце светит прямо в глаза. Наглое, яркое, будто специально пробивается сквозь щель в шторах, чтобы сообщить: «Доброе утро, Мира! Ты все еще здесь! В этом доме! С этими людьми»!

Я переворачиваюсь на другой бок и натягиваю одеяло на голову. Пять минут. Еще пять минут я побуду в небытии, где нет Руслана, нет Ульяны, нет бабушкиных нотаций и где я — просто свободный человек, который может делать что хочет.

— Мира! — голос бабушки прорезается сквозь одеяло, как сирена воздушной тревоги. — Вставай! Завтрак стынет!

Я вздыхаю. Небытие отменяется.

Встаю, натягиваю шорты с майкой, и плетусь вниз.

На кухне — штаб-квартира семейного совета. Бабушка восседает во главе стола, вид при этом такой, будто она командует флотом. Тетя Света дает указания повару, дядя Альберт сидит с чашкой чая и смотрит в одну точку. Ульяна — при полном параде, даже в семь утра умудряется выглядеть так, будто собирается на обложку глянца. Мой папа, сидит с газетой и делает вид, что происходящее его не касается. Костик дожевывает бутерброд и подмигивает мне.

— Доброе утро, — говорю я, плюхаясь на свободный стул.

— Доброе, не доброе, — бабушка смотрит на меня оценивающе. — Выспалась?

— Более-менее.

— Более-менее — это не ответ. — Она пододвигает ко мне тарелку с кашей. — Ешь. На юбилее должна быть свежей и отдохнувшей.

— Бабуль, юбилей вечером. Я успею отдохнуть.

— Успеешь, не успеешь... — Она многозначительно замолкает. — Ладно. Пока ты ешь, у меня к тебе разговор.

Я внутренне напрягаюсь. Бабушкины разговоры обычно заканчиваются тем, что меня пытаются пристроить куда-то, где я быть не хочу.

— Слушаю, — осторожно говорю я, жуя кашу. Каша, кстати, вкусная. Бабушкин повар готовить умеет.

— Ты работу искать собираешься? — бабушка смотрит на меня в упор.

— Собираюсь, — киваю я. — С завтрашнего дня обязательно займусь. Разошлю резюме, позвоню знакомым...

— Какой завтрашний день? — перебивает бабушка. — Зачем тебе куда-то звонить и рассылать? У нас своя семейная компания. Будешь работать там.

Я замираю с ложкой у рта.

— Где?

— В семейной компании. Андрей, ты ей не рассказывал?

Папа отрывается от газеты.

— Не было времени, мам. Мира только приехала.

— Ну так расскажи.

Папа вздыхает. Я смотрю на него с надеждой — может, он спасет?

— Мира, — говорит он мягко. — Мы могли бы взять тебя на работу. Переводы, документация — твой профиль. У нас как раз освободилось место.

— Пап, — я аккуратно откладываю ложку. — Я ценю, правда. Но я не хочу работать в семейном бизнесе.

— Почему? — бабушка смотрит на меня так, будто я сказала, что хочу стать космонавтом и улететь на Марс.

— Потому что... — я подбираю слова. — Потому что я и так вас всех вижу дома. Если я еще и на работе с вами буду, я сойду с ума. Мне нужно личное пространство.

— Личное пространство, — фыркает тетя Света. — Выдумала тоже. В семье все должны быть вместе. Это укрепляет родственные связи.

— Теть Свет, у нас и так родственные связи как железобетон. Иногда даже слишком.

— Мира права, — неожиданно вступается Костик. — Человек хочет самостоятельности. Что в этом плохого?

— Тебя не спрашивали, — обрывает его тетя Света.

— Света, не хами, — бабушка стучит ложкой. — Костик, иди уже, занимайся своими делами.

Костик посылает мне сочувственный взгляд и уходит. Предатель.

— Мира, — бабушка возвращается ко мне. — Мы уже решили, что ты будешь работать в нашей компании. И это не обсуждается. Там как раз нужен человек с твоими языками. И квартира тебе не нужна.

— В смысле — не нужна? — Внутри меня закипает паника.

— В прямом. — Бабушка складывает руки на столе. — Ты будешь жить здесь. Дом большой, места хватит. Мы же семья. Должны быть вместе. Видела, как мы комнату подготовили к твоему возвращению.

— Бабуль, я пять лет прожила одна в Москве. Я привыкла к самостоятельности. Я не могу снова...

— Можешь, — перебивает бабушка. — И будешь. Я так решила. Мы все так решили!

Я смотрю на папу. Он отводит глаза.

— Пап?

— Мира, — папа вздыхает. — Ситуация сложная. Бабушка права — нам нужен переводчик в компании. И жить тебе лучше здесь. В безопасности, со своей семьей.

—Нет, так не пойдет. Я хочу жить своей жизнью!

— Жить своей жизнью, — вставляет Ульяна с ядовитой улыбкой. — Это в Москве мужиков охмурять? Или карьеру строить? Ты и карьеру не построила, и замуж не вышла.

— Ульяна, — рявкаю я. — Иди ты со своими советами...

— Мира! — бабушка повышает голос. — Не смей так разговаривать с сестрой!

— Она мне не сестра. Она — двоюродная сестра. И вообще...

— Хватит! — бабушка стучит по столу так, что чашки подпрыгивают. — Андрей, скажи ей!

Папа снимает очки, трет переносицу.

— Мира, дочка, — говорит он устало. — Давай не сейчас. Вечером юбилей, давай хотя бы этот день спокойно проведем. Потом поговорим.

— Потом — это когда? — На глаза наворачиваются слезы. От злости, от бессилия. — Завтра? Через неделю? Когда вы меня окончательно здесь закопаете?

— Мира! — бабушка в шоке. — Что ты несешь? Какое закопаете? Мы о тебе заботимся!

— Забота — это когда спрашивают, чего я хочу! А не когда решают за меня!

Тишина. Все смотрят на меня. В глазах тети Светы — злорадство. У Ульяны — удовлетворение. У папы — усталость. У бабушки — гнев.

— Значит так, — бабушка говорит ледяным тоном. — Андрей, если ты дашь ей хоть копейку на квартиру, я лишу тебя доли в компании. Всей. И передам Свете.

— Мама! — папа бледнеет.

— Я серьезно. — Бабушка смотрит на него в упор. — Ты меня знаешь.

Я смотрю на папу. В его глазах — боль и бессилие. И я понимаю: он не сможет. Бабушка держит все в своих руках. Всех.

— Бабуль, — говорю я тихо. — Это шантаж.

— Это забота о семье, — поправляет она. — Ты должна быть здесь. И точка.

Глава 10

Руслан

Хоть и суббота, но я на работе. Сижу и пялюсь в одну точку уже полчаса.

Передо мной на столе разложены документы, контракты, счета — все, что требует моего внимания. Но мозг отказывается работать. Вместо цифр и графиков перед глазами — рыжие волосы, зеленые глаза и веснушки. Много веснушек. И голос — звонкий, дерзкий, с хрипотцой, который говорит: «Ты — неадекватный мажор»!

— Руслан, ты идиот, — говорю я себе. — Соберись.

Смотрю в окно. Там обычный день, солнце, люди спешат по делам. А у меня в голове — она.

Эта рыжая девчонка, которая ворвалась в мою жизнь пять лет назад и устроила там локальный апокалипсис. Сначала пруд. Потом машина. Потом рубашка.

Я перевожу взгляд на свою одежду. Сегодня на мне темно-синяя рубашка. Белые я больше не надеваю. Травма. Посттравматическое стрессовое расстройство на почве красного вина и рыжих волос.

Вспоминаю вчерашний вечер и кривлюсь. Третья рубашка за день! Третья! И все благодаря одной рыжей бестии. Как ей это удается? Она что, магнит для неприятностей? Или специально тренируется? Может, у нее дома стоит мишень с моим лицом, и она каждый день кидает дротики?

— Это просто исчадие ада, — говорю я вслух. — Чистое, неприкрытое исчадие ада.

Начинаю загибать пальцы. Составляю список обвинений. Для очистки совести.

Раз — пять лет назад. Пруд. Лягушка на голове. Я тогда полдня отмывался от этой зелени. Волосы потом кондиционером восстанавливал. Костюм, между прочим, стоил как половина ее московской стипендии за год. Пришлось выкинуть. Выкинуть! Даже в химчистку не понес — побоялся, что скажут, что такое не отстирывается.

Два — позавчера. Лужа. Грязная вода на моем чистом внедорожнике и на мне. Ладно, я сам виноват, мог бы и не газовать. Но кто ж знал, что она там стоит? И главное — отказалась садиться в машину! Я же по-человечески предложил, по-соседски. А она: «Нет, не надо». Вот и получила.

Три — багажник. Камень. Вмятина. Ремонт обойдется в такую сумму, что можно было купить другую машину попроще. Она даже не извинилась! Просто стояла и смотрела на меня этими своими зелеными глазищами, и в них не было ни капли раскаяния. Одна гордость и вызов.

Четыре — вино. Красное. На белой рубашке. Это вообще за гранью добра и зла. Рубашку пришлось выкинуть. Она не отстирывалась, я пробовал. Замачивал, тер, пятновыводителем заливал — ноль реакции. Вино въелось намертво. Как и Мирослава в мои мысли.

— Четыре преступления за пять лет, — подвожу итог. — И три из них — за последние два дня.

И при этом я не могу выкинуть ее из головы.

Что со мной не так? Может, у меня сотрясение после падения в пруд? Или вирус какой-то? Рыже-веснушчатая лихорадка?

Стук в дверь вырывает меня из размышлений.

— Рус, ты там живой? — В кабинет заглядывает Платон. — Сидишь, в окно пялишься? Работа есть.

— Заходи, — машу я рукой.

Платон входит, плюхается в кресло напротив и вытягивает длинные ноги. Смотрит на меня внимательно.

— Ты какой-то странный сегодня. Задумчивый. Случилось что?

— Нет, — качаю я головой. — Все нормально.

— Ага, конечно. — Платон не верит. — У тебя на лице написано «что-то случилось, но я не скажу». Ладно, пытать не буду. Давай лучше о работе.

— Давай.

— У нас проблемы. — Платон вздыхает. — Крупные.

— Какие?

— Переводчика французского нет. — Он разводит руками. — Тот, с кем мы договаривались, вчера попал в больницу. Аппендицит. Лежит под капельницей.

— А другие?

— Других нет. Все заняты. Я обзвонил всех, кого знаю. — Платон достает телефон, показывает список контактов. — Вот смотри: Ветрова на проекте, Петрова в декрете, Лесков уехал, Кузнецова отказалась — занята. Оказывается, это очень сложно найти переводчика французского языка в нашем городе. Хоть из Москвы вызывай за огромные деньги!

— А из Москвы сколько?

— Дорого, — стонет Платон. — Да и не успеем уже. Раньше надо было думать

— Может, есть кто-то местный? По сарафанному радио?

— Местный? — Платон задумывается. — Не знаю. Буду искать. Может, у тебя есть кто на примете? Знакомые, друзья, родственники?

Я задумываюсь. Перебираю в голове всех, кого знаю. Никого.

— Нет, — говорю я твердо. — Никого.

— Жаль. — Платон вздыхает. — Ладно, буду дальше искать. Пусть отдел кадров подключится. Размещает объявление. До следующей недели еще есть время, может, кого-то найдем.

— Найдем, — соглашаюсь я. — Не переживай.

— Легко сказать. — Платон встает, но в дверях задерживается. — Слушай, Рус. А может, ну ее, эту делегацию? Может, на английском поговорят? Французы же вроде учат английский.

— Платон, ты серьезно? — смотрю на него с укоризной. — Это деловые переговоры. Контракты на миллионы. Ты хочешь, чтобы они на ломаном английском обсуждали условия? А если нюанс какой упустят?

— Ладно-ладно, понял. — Он поднимает руки. — Буду искать.

Уходит. Я остаюсь один.

Смотрю на телефон. Потом на документы. Потом в окно.

Она там. Где-то там в поселке, в том доме напротив. Собирается на юбилей. Наденет что-то красивое. Будет смотреть на меня своими зелеными глазами.

Интересно, что она наденет? Вчера была в простых джинсах и футболке — и даже так выбивала из колеи. А сегодня...

— Стоп. — Я трясу головой. — Руслан, не смей. Вы ненавидите друг друга. Точка.

Звонит внутренний телефон. Секретарь.

— Руслан Олегович, вам звонят. Ульяна. Говорит, срочно. Соединять?

Я вздыхаю. Ульяна. Это имя теперь звучит для меня как синоним слова «проблема». Хотя раньше было просто «надоедливая соседка». После появления Миры все обострилось.

— Соедини, — говорю я.

— Руслан! — щебечет Ульяна в трубку таким сладким голосом, что у меня зубы сводит. — Как хорошо, что я тебя застала! Ты уже собираешься на юбилей?

— Собираюсь, — осторожно отвечаю я.

— Вот и отлично! Я подумала, мы могли бы пойти вместе. Вместе веселее, правда? Бабушка будет так рада! Она все время говорит, что мы отлично смотримся.

Визуализация

Мирослава Андреевна Романова, 23 года

Яворский Руслан Олегович, 37 лет

Инна Яворская, бывшая жена Руслана

Глава 11

Мира

Стою перед зеркалом и не верю своим глазам.

Нет, я верю. Я просто надеюсь, что это дурной сон, и сейчас я проснусь в своей студенческой общаге, и никакого юбилея, никакой Ульяны, никакого розового кошмара не существует.

Но зеркало безжалостно.

Из него на меня смотрит нечто. Нечто в ярко-розовом платье. С рюшами. С оборочками. С бантами на плечах. Я похожа на свадебный торт, который неудачно покрасили и забыли съесть. Или на кекс, который решил, что он принцесса. Или на...

— Это последняя коллекция Валентино, — раздается за спиной голос тети Светы.

Она стоит в дверях моей комнаты, сложив руки на груди, и смотрит на меня с гордостью. С ума сойти можно — она реально гордится этим уродством. Глаза сияют, на губах довольная улыбка. Она ждет благодарности, наверное.

— Оно прекрасно на тебе смотрится, Мирослава.

— Прекрасно, — эхом вторит Ульяна, выглядывая из-за плеча матери.

Она просачивается в комнату, обходит меня кругом, рассматривая со всех сторон. На ней самой — нежно-голубое платье в пол, с открытой спиной, волосы уложены волнами, макияж безупречный. Она выглядит как модель с обложки. И рядом с ней, в этом розовом недоразумении, я чувствую себя клоуном.

— Очень нежно, — продолжает Ульяна. — Очень женственно. Тебе идет розовый, Мира. Правда-правда. Он подчеркивает твою... наивность.

Я слышу насмешку в ее голосе. Наивность. То есть глупость. То есть «смотрите все, какая она деревенщина, даже платье нормально надеть не может».

Розовый цвет мне никогда не шел. Никогда! С моими рыжими волосами и веснушками это просто катастрофа. Я выгляжу так, будто меня выкрасили в цвет жевательной резинки и забыли стереть. Веснушки на этом фоне горят как пожарные сигналы, волосы кажутся еще более рыжими, почти оранжевыми. А банты на плечах создают эффект, что у меня раздались плечи, и я теперь как шкаф с украшениями.

— Ты в нем очаровательно выглядишь, Мирослава, — продолжает тетя Света. — Давай, спускайся вниз, гости уже собрались. Бабушка будет рада.

— Да, — добавляет Ульяна с плохо скрываемым злорадством. — Ты будешь звездой вечера.

Я читаю в ее глазах: «Ты будешь посмешищем вечера, и все увидят, какая ты на самом деле. Деревенщина, которая не умеет одеваться».

— Идите, — говорю я как можно спокойнее. — Я сейчас приду. Поправлю макияж.

— Не задерживайся, — тетя Света бросает последний взгляд на свое творение и уходит.

Ульяна задерживается на секунду. Смотрит на меня в зеркало, встречается взглядом с моим отражением.

— Удачи, Мира, — говорит она с улыбкой. — Она тебе понадобится.

И выплывает за дверь.

Дверь закрывается.

Тишина.

Я стою перед зеркалом и смотрю на это розовое недоразумение.

— Ну уж нет, — говорю я своему отражению. — Только не сегодня. Только не в этом.

Дергаю молнию. Платье падает на пол, и я остаюсь в нижнем белье. Хорошо хоть белье нормальное, черное, кружевное — мое любимое. Тетя Света пыталась мне всучить какое-то бежевое уродство с рюшами — у них вообще пунктик на эту тему.

Смотрю на розовую тряпку у ног. Валентино, надо же. Столько денег — и на такую безвкусицу. Хотя, может, оригинал выглядел нормально, а тетя Света с Ульяной просто выбрали самую уродливую модель в коллекции? Зная их, вполне возможно.

И тут меня осеняет.

Беру платье в руки. Рассматриваю. Рюши, оборки, банты — все это пришито поверх основы. А основа — обычный топ. Белый, шелковый, дорогой. Валентино, не врут. Ткань приятная на ощупь, струящаяся.

— А что, если... — шепчу я.

Через пять минут я сижу на полу с ножницами в руках.

Рюши летят в одну сторону, оборки — в другую, банты отправляются следом. Чик-чик-чик — и от пышного уродства не остается и следа. Я отрезаю все лишнее, оставляя только гладкий белый топ. Простой, элегантный, без единой рюшечки. С идеальным вырезом, с тонкими бретельками.

Примеряю. Смотрю в зеркало.

— Уже лучше, — говорю я.

Теперь это не платье, а отдельный топ. Дорогой, качественный, стильный в своей простоте.

Потом смотрю на свои джинсы. Обычные синие джинсы, любимые, затертые, в которых я объездила пол-Москвы. Они сидят на мне идеально — не слишком свободно, не слишком узко, подчеркивают то, что нужно подчеркнуть, и скрывают то, что нужно скрыть. И кеды. Белые кеды, удобные, родные, разношенные до состояния второй кожи.

— А почему бы и нет? — спрашиваю я свое отражение.

Надеваю джинсы. Смотрю на себя.

Из зеркала на меня смотрит не розовый торт, а я. Настоящая. С рыжими волосами, распущенными по плечам, с веснушками, с зелеными глазами. Свободная. Уверенная. Та, которая выжила в Москве, которая сама пробивает себе дорогу, которая не боится ни тети Светы, ни Ульяны, ни даже бабушки с ее королевскими замашками.

— Вот теперь можно и в люди, — говорю я.

Выхожу из комнаты.

В коридоре пахнет цветами — бабушка заказала целые охапки пионов и роз, их разнесли по всему дому. Снизу доносится музыка — тихая, приятная, джаз. Голоса гостей гудят, как пчелы в улье.

На лестнице сталкиваюсь с Костиком.

Он в пиджаке, при галстуке, волосы прилизаны, но вид имеет такой, будто его заставляют есть острый перец. Целиком, не жуя.

— Ого! — он останавливается и рассматривает меня. Глаза округляются. — А тебе одобрили такой прикид? Бабушка в курсе?

— Ага, конечно. — Я усмехаюсь. — Тетя Света с Ульяной купили мне розовое чудовище с рюшами. Я его переделала.

— Сама?

— Ножницами.

— Прямо здесь? В комнате?

— А что мне, в ателье бежать? Праздник уже начался.

Костик смотрит на меня с восхищением. В его глазах — гордость пополам с уважением.

— Ну тогда все сейчас будут в шоке. — Он вдруг решительно стягивает с себя пиджак и бросает его на перила. Остается в белой рубашке, рукава закатывает до локтей. — Раз тебе можно, то и мне тоже. Ненавижу пиджаки. Чувствую себя в них как пингвин. Императорский, блин.

Глава 12

Мира

Я рассматриваю ее. Красивая. Ухоженная. Холеная. Такая женщина, наверное, много времени проводит в салонах и спортзалах, чтобы сохранять такую форму. Но в глазах — что-то неприятное. Цепкое. Собственническое. Как у кошки, которая метит территорию.

— Говорят, она ему изменяла, — добавляет Костик, понизив голос. — Пока он бизнес строил. Он узнал и вышвырнул ее в один день. Без разговоров. Просто собрал ее вещи и поставил чемоданы у двери. Жестко, но справедливо.

— Откуда знаешь?

— Поселок маленький. Здесь все всё знают. — Костик усмехается. — Сплетни распространяются быстрее интернета.

Я смотрю на Руслана. Он оглядывает зал, сканирует взглядом гостей. И вдруг его взгляд на секунду задерживается на мне.

Я вижу, как он замечает мой наряд. В глазах мелькает удивление — быстрая вспышка, которую он тут же гасит. Потом — усмешка. Легкая, едва заметная. И что-то еще... одобрение? Интерес?

Не могу понять.

— Он на тебя смотрит, — говорит Костик.

— Кто?

— Руслан. На тебя смотрит. И улыбается.

— Не улыбается. Это у него нервный тик.

— Ага, конечно. — Костик поворачивается ко мне. — А тебя, сестренка, я смотрю, он заинтересовал. Ты на него уже пять минут пялишься.

— Сейчас в нос получишь за эти слова, и я не посмотрю, что ты мой двоюродный брат. И что у нас бабушка-королева за спиной.

— Ладно-ладно, извини. — Костик поднимает руки в примирительном жесте. — Но ты сама на него смотрела. Это медицинский факт.

Я пихаю Костика локтем. Он смеется.

— Ох, — вдруг говорит он. — Бабушка нас с тобой заметила. И, кажется, не в восторге от твоего прикида.

Я поднимаю глаза.

Тамара Степановна действительно смотрит в нашу сторону. И по выражению ее лица я понимаю: мой наряд оценен. Не в ту сторону.

Она смотрит на мои джинсы. На мои кеды. На белый топ, который когда-то был частью розового кошмара. И на лице у нее появляется то самое выражение — снисходительно-ледяная улыбка, которая страшнее любого крика. Это улыбка королевы, которая заметила, что фрейлина явилась на бал в ночной рубашке.

— Ой, — шепчу я. — Кажется, сейчас будет разнос.

— Держись, сестренка. — Костик сжимает мою руку. — Я с тобой. Вместе умрем, но красиво.

Бабушка, как величественная королева, оставляет гостей и направляется прямо к нам. Тетя Света и Ульяна плывут следом, предвкушая зрелище. У Ульяны на лице такое довольное выражение, будто ей уже вручили подарок на день рождения.

— Мирослава, — говорит бабушка, подходя. Голос ледяной, но на лице улыбка для окружающих. Она не позволит себе устроить скандал при гостях. Но я знаю этот тон — он означает «потом поговорим, и тебе не поздоровится». — Дорогая, что это на тебе?

— Платье, бабуль, — отвечаю я как можно невиннее. Даже реверанс делаю, легкий, шутливый. — То самое, которое тетя Света с Ульяной купили. Валентино, между прочим.

— Но оно было... другим.

— Я его немного улучшила. — Я улыбаюсь самой милой улыбкой. — Убрала лишнее. Знаешь, как в скульптуре: берешь камень и отсекаешь все лишнее. Вот и я отсекла.

— Лишнее? — тетя Света задыхается от возмущения. Глаза выпучиваются, лицо краснеет. — Ты отрезала все рюши? Все оборки? Все банты? И Юбку! Это же Валентино! Это же деньги! Это же эксклюзив!

— Очень удобно, кстати, — киваю я. — Теперь не жмет, не трет, не стесняет движений. Можно танцевать, можно пить шампанское, можно даже в случае чего убегать от нежелательных поклонников.

Ульяна смотрит на меня с такой ненавистью, что, кажется, сейчас испепелит взглядом. Ее идеально накрашенные губы сжимаются в тонкую линию. Она явно представляла себе мой позор в этом розовом уродстве, а я взяла и все испортила.

А я стою и улыбаюсь. Потому что мне уже все равно.

— А джинсы? — бабушка обводит взглядом мои ноги. — Почему джинсы?

— Потому что в них удобно. Бабуль, я пять лет в Москве прожила. Там джинсы — это норма. Это комфорт. Это стильно. Это, в конце концов, мой стиль.

— Это не юбилейный наряд, — отрезает бабушка.

— А, по-моему, очень даже. — Костик вступается за меня. — Мы с Мирой решили, что сегодня будет неформальный дресс-код. Я тоже пиджак снял. И рукава закатал. Мы теперь — группа поддержки молодёжи.

— Ты — мужчина, тебе можно. А она — девушка.

— Бабуль, — я беру ее за руку. Смотрю прямо в глаза. — Честное слово, мне очень комфортно. И я чувствую себя красивой. Разве не это главное? Чтобы я была счастлива на твоем юбилее?

Бабушка смотрит на меня долгим взглядом. Я вижу, как в ее глазах борются раздражение и... что-то похожее на уважение? Она не привыкла, чтобы ей перечили. Но и не привыкла, чтобы с ней говорили так искренне.

— Ладно, — говорит она наконец. — Живи пока так. — Она делает паузу. — Но завтра поговорим. О твоем гардеробе. И о твоем будущем.

— Договорились, бабуль.

Она разворачивается и уходит обратно к гостям. Тетя Света и Ульяна плетутся за ней, бросая на меня убийственные взгляды. Ульяна даже оборачивается на ходу, чтобы послать мне воздушный поцелуй — издевательский, конечно.

Костик выдыхает.

— Жива?

— Жива.

— А она реально могла убить. Взглядом.

— Могла. — Я смотрю вслед бабушке. — Но сегодня юбилей. Она не будет портить праздник. И устраивать прилюдную порку. Для нее самое главное — репутация. Чтобы все видели, какая у нее дружная семья, а не то, как она внучку воспитывает.

— Значит, завтра устроит разнос.

— Завтра будет завтра. — Я беру Костика под руку. — А сегодня мы гуляем. Пошли к пирамидам. Надо же проверить, какое там шампанское.

— Дельная мысль. — Костик оживляется. — Я слышал, там «Кристал» от бабушкиных поставщиков. Не чета тому, что в магазинах.

— Тогда тем более.

Мы идем к ближайшей пирамиде. Она стоит на отдельном столике, украшенном цветами, и сияет огнями. Я беру бокал. Костик берет два — себе и, видимо, на будущее.

— За бабушку, — говорит он, поднимая бокал.

Глава 13

Мирослава

Я стою, смотрю вслед Руслану и Инне. Внутри закипает непонятное раздражение. С какой стати меня вообще волнует, с кем он там ходит? Он мне никто. Источник проблем. Человек, который чуть не задавил меня машиной, облил грязью и вообще ведет себя как типичный мажор.

— Успокойся, Мира, — шепчу я себе. — Выпей шампанского. Посмотри на цветочки. Порадуйся за бабушку.

Беру еще один бокал с ближайшей пирамиды. Делаю глоток. Шампанское вкусное, пузырьки щекочут нос.

— За бабушку, — бормочу я. — Пусть у нее все будет хорошо. А у меня... у меня и так все будет хорошо, как только я свалю из этого дурдома. Беру еще один бокал.

Оглядываю зал. Гости разбились на группки, обсуждают что-то, смеются, стреляют глазами друг в друга. Местный бомонд во всей красе. Дамы в бриллиантах, мужчины в дорогих костюмах, и все такие важные, будто от них зависит судьба мира.

— Мира! — слышу я голос Костика. Он пробирается ко мне сквозь толпу с двумя бокалами. — Ты как? Держишься?

— Держусь, — киваю я. — А ты где пропадал?

— Да общались тут с одним... — он машет рукой. — Слушай, а ты видела лицо Ульяны, когда ты в джинсах вышла? Я думал, у нее удар будет.

— Жаль, что не случилось, — вздыхаю я. — Хотя бы повеселились.

Костик ржет. Мы чокаемся. Настроение немного поднимается.

— А Руслан где? — спрашивает он, оглядываясь.

— А тебе зачем?

— Да просто интересно. Он все время возле тебя ошивался...

— Костик!

— Что? Я ж ничего плохого не говорю. Просто констатирую факт. Мужик на тебя смотрит. Красивый мужик, между прочим. Богатый. Одинокий. Чего еще желать?

— Чтоб он провалился, — бурчу я. — Желаю, чтоб он провалился. В прямом смысле. Чтоб под ним земля разверзлась.

— Жестоко, — качает головой Костик. — А если он упадет и разобьется?

— Туда ему и дорога.

— Мира!

— Ладно, не разобьется. Просто... исчезнет. Испарится. Уедет в другую страну. Женится на Инне или на Ульяне и уедет.

— Ты правда этого хочешь?

Я задумываюсь.

— Не знаю, — признаюсь я честно. — Просто он меня бесит. Бесит, что я о нем думаю. Бесит, что он везде мерещится. Бесит, что...

Я замолкаю. Потому что не знаю, как объяснить.

— Что он тебе нравится? — заканчивает за меня Костик.

— Сейчас в нос получишь.

— Ладно-ладно, молчу. — Он поднимает руки. — Пойду я, пожалуй. А то опять от тебя достанется. Выпей лучше.

— Иди уже.

Костик уходит. Я остаюсь одна. Стою, потягиваю шампанское и наблюдаю за гостями.

И вдруг понимаю, что на меня опять смотрят.

Руслан. Он стоит в другом конце шатра, уже без Инны, и смотрит прямо на меня. В руке бокал, на лице — непонятное выражение.

— Что ему надо? — шепчу я.

Отворачиваюсь. Делаю вид, что разглядываю цветы. Но спиной чувствую его взгляд. Прожигающий, настойчивый, от которого по коже бегут мурашки.

— Не оборачивайся, — приказываю я себе. — Не смотри на него. Игнорируй. Делай вид, что его не существует.

Легко сказать.

Я допиваю шампанское и понимаю, что мне нужно срочно отсюда уходить. Подальше от этого шатра, подальше от бабушки, подальше от него.

— Так, — шепчу я. — План такой: я тихонько пячусь назад, потом разворачиваюсь и иду в дом. В свою комнату. Посижу там до конца этого цирка. Отличный план.

Начинаю пятиться. Медленно, осторожно, стараясь никого не задеть. Еще шаг. Еще. Я уже почти у выхода. Сейчас развернусь и...

Резко поворачиваюсь.

И в ту же секунду врезаюсь во что-то твердое. Нет, не во что-то — в кого-то. В крепкую мужскую грудь. Да с такой силой, что мой нос встречается с этой грудью лицом к лицу. Буквально.

— Ай! — вскрикиваю я, хватаясь за лицо. Глаза мгновенно наполняются слезами — от боли, от неожиданности, от обиды.

Перед глазами все плывет. Я слышу чей-то удивленный возглас, чувствую, как чьи-то руки хватают меня за плечи, но поздно — равновесие потеряно, гравитация работает безотказно, и я лечу вперед.

Вместе с тем, в кого я врезалась.

Мы падаем. Все происходит, как в замедленной съемке. Я вижу, как надо мной проплывает шатер, как мелькают лица гостей, как чьи-то руки взметаются вверх. А потом — треск. Звон. И ощущение, что я приземляюсь на что-то мягкое. И одновременно — на что-то очень твердое и очень холодное.

Шампанское.

Тысячи брызг взмывают в воздух и оседают на нас, на гостей, на цветы, на скатерти. Стекло звенит, бокалы катятся по полу, и я понимаю, что мы только что уничтожили одну из бабушкиных пирамид.

— Черт! — вырывается у меня.

Я лежу на чем-то мокром, липком и сладком. И на ком-то. Потому что мужчина, в которого я врезалась, оказался подо мной. Он смягчил мое падение. Своим телом.

— Вы живы? — раздается откуда-то сверху голос отца. Кто-то склоняется надо мной, но я не вижу — все в шампанском.

Вытираю лицо рукой. Смотрю вниз. И вижу Руслана.

Он лежит подо мной, раскинув руки, весь мокрый, в шампанском, с осколками стекла в волосах. Его темно-синий костюм промок насквозь, рубашка прилипла к груди. А глаза... глаза смотрят на меня с таким выражением, что я не могу понять — убьет он меня сейчас или засмеется.

— Руслан? — выдыхаю я.

— Опять ты, Мира? — выдыхает он.

Тишина. Только шампанское капает с моих волос ему на лицо.

— Ты... ты что, преследуешь меня? — вырывается у меня.

— Я? — он даже приподнимается от возмущения. — Это ты в меня врезалась! Я просто стоял!

— Стоял? Прямо у меня за спиной?

— Я искал Инну! Она сказала, что пойдет к бару! А тут ты — разворачиваешься и прыгаешь на меня!

— Я не прыгала! Я уходила!

— Уходила задом наперед? Оригинальный способ!

— Я пятилась, чтобы никого не задеть!

— А в итоге задела меня! И всю пирамиду!

— Это ты меня задел! Ты стоял на пути!

— Я имел право стоять!

— А я имела право пятиться!

Мы смотрим друг на друга. Он мокрый, я мокрая. Он злой, я злая. Между нами шампанское, стекло и полное взаимное недопонимание.

Глава 14

Руслан

Мира ушла, а я стою посреди шатра и пытаюсь понять, какого черта только что произошло.

Шампанское течет по лицу, по волосам, по рубашке. Темно-синий пиджак промок насквозь, штаны тоже. Синяя рубашка меня никак не спасла. Вокруг — осколки стекла, лужа, которая быстро растекается по белому покрытию пола, и десятки изумленных взглядов.

Эта девушка. Эта рыжая девчонка. Она просто врезалась в меня. С разбегу. Со всей дури. И мы рухнули в пирамиду из шампанского, как два идиота.

Я отряхиваюсь, смахиваю с плеч осколки. В голове гудит — кажется, я приложился затылком о пол. Или о край стола. Хорошо хоть, не разбил ничего. Череп, судя по ощущениям, цел.

— Это не женщина, — шепчу я себе. — Это просто ураган всех бед и несчастий, который в прямом и переносном смысле свалился на мою голову.

В прямом — потому что я до сих пор чувствую, как моя голова встретилась с полом. В переносном — потому что с момента ее появления в моей жизни я только и делаю, что падаю, мокну и порчу одежду.

Что дальше? Она подожжет меня? Утопит? Сбросит с крыши? Я уже ничего не исключаю.

Смотрю на свои руки. Они до сих пор помнят, как я схватил ее в последний момент. Когда мы падали, я успел развернуться так, чтобы она упала на мою грудь, а не разбила свои зубы о край стола. Хотя, если честно, был бы ей неплохой урок. Надо смотреть, куда идешь, а не пятиться задом наперед, как слепой котенок.

Но я поймал ее. Прижал к себе. И на секунду, на одну безумную секунду, мне показалось, что это правильно. Что так и должно быть. Что это место — у моей груди — создано именно для нее.

— С ума сойти, — бормочу я, отряхивая пиджак.

Гости вокруг оборачиваются, перешептываются. Кто-то смеется, кто-то снимает на телефон. Отлично. Теперь мы с ней звезды Интернета. «Двое устроили погром на юбилее богатой бабушки». Хит сезона.

— Руслан! Руслан, милый! — Инна до сих пор прыгает рядом, вцепляется в мою руку. — Боже, ты весь мокрый! Ты не ушибся? Не ударился? Может, вызвать скорую?

Она суетится, ощупывает меня, пытается стереть шампанское с моего лица салфеткой. От нее резко пахнет духами — приторно, сладко, слишком много. В ушах сверкают бриллианты, на губах — идеальная помада.

— Инна, отстань, — отмахиваюсь я. — Все нормально.

— Но ты мокрый! Твоя рубашка! Это же любимая!

— Это просто рубашка, Инна. Просто кусок ткани.

Тут же подходит Андрей, отец Миры.

— Руслан, ты как? — Андрей протягивает мне руку. — Сильно ушибся?

— Нормально, — встаю я, отряхивая мокрый пиджак. Под ногами хрустит стекло. — Все хорошо. Бывало и хуже.

— Извини за дочку, — вздыхает он. — Она у нас... эмоциональная. С детства. В кого только — ума не приложу.

— Я заметил. Ваша мать сказала, что в деда…

— Ты не держи зла. Она на самом деле добрая, просто характер.

— Андрей, все нормально, — успокаиваю я его. — Ничего страшного не случилось. Подумаешь, шампанское. Главное, что все живы.

Андрей благодарно кивает и растворяется в толпе.

А я остаюсь стоять посреди лужи из шампанского и битого стекла. Гости расходятся, кто-то еще шепчется, кто-то уже забыл и обсуждает свои дела. Джаз-бенд играет что-то легкое, беззаботное.

— Руслан! — Инна снова вцепляется в меня. — Ты весь мокрый! Пойдем домой, переоденься!

— Пойдем. Только выпью с Тамарой Степановной и пойдем.

Мы идем к бабушке. Она стоит под цветочной аркой, величественная, как королева. Рядом с ней Света и Ульяна. Ульяна смотрит на меня с таким выражением, будто я вдруг стал еще интереснее. Наверное, мокрый и растрепанный, я выгляжу более... доступным?

— Руслан, дорогой, — Тамара Степановна берет мои руки в свои. — Ты как? Сильно ушибся? Мы сейчас вызовем врача, у нас есть свой, он здесь...

— Не надо врача, Тамара Степановна. — Я улыбаюсь ей самой теплой улыбкой. — Все хорошо. Просто небольшая неприятность.

— Мира... — бабушка качает головой. — Я не знаю, что с ней делать. Совсем от рук отбилась.

— Она не специально. Просто неловко вышло.

— Ты ее защищаешь?

— Я просто констатирую факт. — Я пожимаю плечами. — Неловкость. Бывает.

Тамара Степановна смотрит на меня внимательно. Кажется, она что-то задумала.

— Ну, иди переоденься, — говорит она. — И возвращайся. Вечер только начинается.

— Вернусь, — обещаю я. — Только домой сбегаю.

Инна тянет меня к выходу. Я позволяю себя увести, но на пороге оборачиваюсь. Смотрю на дом.

Там, на втором этаже, в одной из комнат, сейчас она. Мира. Мокрая, злая, красивая.

И вдруг понимаю, что не могу уйти. Не могу просто так оставить это. Мне нужно... что-то. Сказать? Объяснить? Хочется вытрясти из нее всю эту дурь.

— Инна, подожди здесь, — говорю я.

— Но Руслан...

— Я быстро.

Разворачиваюсь и быстрым шагом направляюсь не к выходу, а к дому.

Вхожу. Внутри тихо, темно. В прихожей горит только дежурный свет.

Лестница на второй этаж. Я поднимаюсь быстро, перепрыгивая через ступеньку. Коридор. Несколько дверей. Где ее комната?

Прислушиваюсь.

Из-за одной из дверей доносится шорох. Шаги. Звук падающей ткани.

Я останавливаюсь у этой двери. Смотрю на часы. Даю ей пять минут. Пусть переоденется, успокоится, придет в себя. Потом зайду и выскажу все, что думаю.

Пять минут проходят медленно. Я считаю секунды. Стою, прислонившись к стене, шампанское продолжает противно течь по спине. Надо бы самому переодеться, но сначала — это.

Потом открываю дверь. Без стука. Потому что я имею право. Потому что она должна меня выслушать. Потому что...

Я вхожу и застываю на пороге. Мира стоит посреди комнаты. На ней — только трусики.

Маленькие, черные, кружевные. Они сидят низко на бедрах, подчеркивая тонкую талию и плавный изгиб. Ноги длинные, стройные, с легким загаром. Кожа светится в полумраке комнаты — на ней еще блестят капли шампанского, стекают по плечам, по груди, по животу. Волосы растрепаны, рыжие пряди прилипли к шее, к щекам, к губам.