С юга на север.

Франсуаза.

Франсуаза расположилась на низеньком пуфике перед туалетным столиком, с нетерпением ожидая, пока Изабо закончит колдовать над ее прической. Молодая женщина то барабанила пальцами по мраморной столешнице, то вдруг начинала перебирать украшения в тяжелом резном ларце, нервно надевая на тонкие пальцы изящные кольца и тут же снимая их, прикладывала к мочкам ушей изумительной работы серьги, а к белоснежной груди — роскошные колье. Было очевидно, что ее совсем не интересует то, что она видит в зеркале, скорее, она желала отвлечься от тягостных мыслей, владеющих ею. Наконец, раздраженно захлопнув крышку шкатулки, Франсуаза произнесла:

— Изабо, мессир граф у себя?

— Нет, мадам, его светлость изволили отбыть еще рано утром, — голос горничной звучал ровно, но графине послышалась в нем скрытая издевка.

— Он просил что-то передать мне? — она изо всех сил сжала подвернувшийся ей под руку черепаховый гребень, борясь с желанием запустить им в гладкую поверхность зеркала, в отражении которого видела невозмутимое лицо Изабо. О, как она ненавидела эту дылду, которую муж приставил к ней, словно соглядатая!

— Нет, госпожа графиня, — «как и всегда», словно насмехаясь, крутилось в голове у Франсуазы окончание этой фразы.

— Ты закончила? — она аккуратно отложила гребень в сторону. Только бы суметь сдержаться, только бы не закричать и не отхлестать дуреху по щекам…

— Да, ваша светлость, — Изабо отступила на шаг назад и застыла, сложив перед собой руки. На ее лице невозможно было прочесть никаких эмоций, она молча стояла, ожидая дальнейших распоряжений.

— Позови девушек, пусть они помогут мне одеться. А ты можешь быть свободна.

— Как будет угодно госпоже, — горничная слегка склонила голову и скрылась за дверью.

— Дрянь, — прошипела ей вслед Франсуаза. — Вот бы ты грохнулась с лестницы и сломала себе шею, чертова гугенотка.

В комнату, словно дуновение легкого ветерка, впорхнули две хорошенькие девушки-камеристки, которых молодая графиня наняла сразу же по приезде в Париж.

— Ваша светлость, вы сегодня ослепительны! — прощебетала одна, а другая восхищенно прижала руки к груди. Франсуаза милостиво им улыбнулась. Приятное разнообразие после постного лица Изабо.

На кровати лежало приготовленное горничной платье из гладкого итальянского атласа светло-зеленого цвета с легким бело-розовым узором в виде пышных цветочных букетов, с пеной белоснежных кружев на рукавах и вышитым золотом и драгоценными камнями корсажем. По подолу тоже шла вышивка, к которой добавлялись маленькие жемчужинки, создающие изящный рисунок и придающие наряду некую воздушность. Платье было восхитительным, но совсем не нравилось Франсуазе. Муж в который раз проявил свое пренебрежение к ней, заказав гардероб, совершенно не согласуясь с ее желаниями. Вместе с тем, она не могла упрекнуть супруга в отсутствии вкуса, зная, что будет выглядеть в этом наряде обворожительно. Ее захлестнуло раздражение: как же изысканно Люк дал ей понять, сколь мало для него значит ее мнение, и что доставить ей удовольствие не входило в его планы, а скорее наоборот, в его поступке сквозило откровенное неуважение к ней.

Когда же это произошло? Отчего так вышло, что теперь они с мужем стали чужими людьми, словно не было того счастливого времени, когда Франсуаза была для него королевой, Прекрасной дамой, когда он предугадывал каждое ее желание, исполнял любой каприз, убеждая в своей неизменной преданности?

Пока девушки осторожно надевали на нее роскошное платье, Франсуаза вспоминала тот вечер, когда узнала, что Люк собирается уехать в столицу.

***

Это случилось вскоре после визита его величества Людовика XIV в Тулузу, когда молодой король гостил у них в замке, который Люк, подражая традициям аквитанских трубадуров, чьей культурой безмерно восхищался, прозвал отелем la gaya scienza*. Монарх оказывал Франсуазе весьма красноречивые знаки внимания, восторгаясь ее красотой, грацией, остроумием, утонченными манерами и выражая настойчивое желание в самом ближайшем времени увидеть их с супругом при дворе. Вслед за сюзереном неоспоримые достоинства юной графини начали превозносить и остальные члены его свиты, заставив голову Франсуазы слегка кружиться от столь явно демонстрируемого ей поклонения.

Она была так счастлива, упиваясь бесконечным потоком комплиментов, льющихся на нее со всех сторон, словно золотой дождь, что не сразу заметила изменения в поведении мужа, который вдруг стал с ней холодно-вежлив и отстранён. Молодая женщина знала, что ревность не могла быть тому причиной, поскольку внимание к ее персоне со стороны многочисленных кавалеров всегда льстило Люку, с удовольствием отмечающему полные неподдельного обожания взгляды, обращённые на его жену. Поэтому Франсуаза решила, что все дело в увлечении мужа наукой, которое, хоть и было весьма необычным для потомка могущественных некогда графов Тулузских**, нисколько не противоречило его гремящей на весь Лангедок славе оригинала и сумасброда. Он стал подолгу уединяться в своей алхимической лаборатории, все чаще оставаясь там до самого утра и напрочь забывая о прелестях юной супруги. Но это не сильно волновало ее до того момента, пока по Тулузе пожаром не пронеслась весть о его скором отъезде.

Франсуаза тогда вбежала в его кабинет, гневно сверкая глазами, и быстро заговорила:

— Почему вы не сказали мне, что уезжаете?

Люк нехотя оторвал взгляд от разложенных перед ним бумаг и с намеренно подчеркнутым недовольством посмотрел на жену. Та обиженно вздернула подбородок. Нет, ему не удастся заставить ее уйти без ответа! Она имеет право знать, куда и зачем он отправляется. Осознав, наконец, что отделаться от нее не удастся, он встал из-за стола и неторопливо пересек комнату, остановившись в шаге от Франсуазы. По его губам скользнула саркастическая улыбка, которую она так ненавидела, и, лениво цедя слова, он проговорил:

— С каких пор, госпожа графиня, я должен ставить вас в известность о своих планах?

Франсуаза задохнулась от возмущения.

Люк.

Люк де Валанс-д'Альбижуа, граф Тулузский старался избегать встреч со своей молодой женой, один вид которой в последнее время вызывал у него резкую неприязнь. Он взял ее с собой в Париж в напрасной надежде на то, что их разногласия уладятся, но оказалось, что пропасть, образовавшаяся между ними в Тулузе, стала непреодолимой. Люк с удивлением вспоминал, как был очарован супругой, ее красотой, остроумием, как засыпал подарками, оказывал ей внимание большее, чем какой-либо из своих прежних женщин. Все они меркли перед его женой, ослепительной красавицей с сапфировыми глазами, умеющей держаться с таким поистине королевским достоинством, что перед ней невольно склонялись даже самые заносчивые и горячие гости его дворца. Словно ювелир, которому в руки попал редкий драгоценный камень, Люк придавал достойное обрамление красоте Франсуазы, не жалея для этого ни времени, ни средств. Ему было приятно видеть, каким восторгом загораются глаза жены при виде новых нарядов и украшений, наблюдать, с каким изяществом она их носит, отмечать восхищенные взгляды, обращенные к ней…

Увы, он слишком поздно понял, что за роскошной оболочкой скрывается тщеславная и лживая натура, жаждущая только удовольствий, и ради удовлетворения своих амбиций готовая переступить через многое. В том числе и через то, что было важно и дорого для него, ее мужа, а, главное, через их общее будущее. Это окончательно оттолкнуло Люка от нее, и теперь примирение казалось невозможным. Ему оставалось только сохранять видимость приличий и исполнять те обязательства, которые долг предписывал его нести по отношению к своей жене. Единственное, что он мог позволить себе — это дать Франсуазе почувствовать, как сильно может отличаться его формальное отношение к ней от того, что было вызвано искренним интересом, который он испытывал к ней в Тулузе, и который ей удалось погасить в нем за считанные месяцы. Что ж, увы, он не стал исключением в череде супругов, женившихся по расчёту и со временем осознавших, как крупно они просчитались…

В светских гостиных Парижа царило относительное спокойствие, вызванное тем, что королевский двор сейчас находился в Эксе, где король ожидал окончания переговоров о свадьбе с испанской инфантой. Это было на руку графу, поскольку избавляло его от необходимости сопровождать жену на официальные приемы, куда она наверняка желала бы попасть. Сейчас, проводя время в приятной компании своей давней любовницы, Лусии д'Эстрад, Люк постепенно снова становился собой прежним — эпикурейцем и гедонистом, избавленным от привязанностей, сомнений, и предавался всем мыслимым и немыслимым удовольствиям, которые только могла предложить ему страстная испанка.

Пользуясь отсутствием своего мужа, герцога д'Эстрада, который состоял в свите кардинала Мазарини и участвовал в переговорах о свадьбе, ведущихся на острове Бидассоа, Лусия принимала любовника у себя в любое время дня и ночи, нисколько не стесняясь ни пересудов слуг, ни осуждения соседей. Граф тоже не делал тайны из их связи. Его нисколько не волновало ни то, что подумает об этом его жена, ни то, насколько будет оскорблен герцог, узнав о том, что ему наставили рога в его же собственном доме. Вернуться к своим старым привычкам и наслаждаться жизнью — вот чем Люк намеревался заниматься в ближайшее время.

Лусия прижалась к мужчине всем телом, потом скользнула рукой по его груди и, прильнув губами к шее, жарко прошептала:

— Я снова голодна…

— Как кстати! — глаза графа весело сверкнули, он накрыл ее губы своими губами и опрокинул женщину на подушки. — Я тоже проголодался, моя дорогая, — его руки сжали талию любовницы, заставляя ее прогнуться в пояснице. — Думаю, сейчас самое время подкрепиться, — он потянулся к столику около кровати, на котором стояли бокалы с вином, и, отпив глоток, тонкой струйкой вылил оставшееся на грудь Лусии. Она вскрикнула, а Люк тут же приник губами к покрывшейся мурашками коже, осушая ее и чувствуя, как напрягается роскошное тело Лусии, раскрываясь ему навстречу.

Ее горячность передалась и графу. Эта женщина всегда умела разжечь пламя его страсти, довести своими ласками до пика наслаждения. Стоило признать, что никогда у него не было столь изобретательной и жадной до удовольствий любовницы, не признающей в любви запретов и полумер. С ней, напрочь лишенной стыдливости и не отягощенной никакими нормами морали, он мог претворять в жизнь все свои фантазии, зная, что они будут с восторгом исполнены.

Видя, что Лусия уже возбуждена сверх всякой меры, Люк приподнял ее бедра и медленно овладел ею, наблюдая за тем, как глаза женщины заволакивает томной негой, пухлые чувственные губы приоткрываются, а дыхание учащается. Конвульсивным движением она сжала его плечи руками и откинула голову назад. С ее губ сорвался еле слышный стон. Люк усмехнулся.

— Вы горячи, как испанская кобылица, мадам, — он властным поцелуем коснулся ее губ и почувствовал, как страстно она отвечает ему. — И мне безумно хочется вас объездить, — граф прижал ее колено к своему бедру и ускорил темп.

Лусия ловила каждое его движение, подстраиваясь под заданный любовником ритм, жарко отвечала на каждую ласку, возвращала каждый подаренный им поцелуй, и вот уже по ее телу начали пробегать легкие волны приближающегося наслаждения, которые все учащались, становились сильнее, пронзительнее, доводя женщину до сладостного безумия, и вот, наконец, последней штормовой волной ее захлестнуло головокружительное блаженство — невероятное, пьянящее, ослепительное… Она громко застонала, тело ее содрогнулось в высшем проявлении страсти, а Люк, с удовольствием созерцая тот чувственный восторг, до которого сумел довести любовницу, склонился к ней и прошептал:

— Думаю, пришла моя очередь вкусить ваших прелестей, Чиа*, — и граф, крепко прижав женщину к себе, перевернулся на спину. Теперь она оказалась сверху, обнаженная, с непокорной гривой черных волос, струящихся по спине, дразнящая своим бесстыдством, выставляемым напоказ. Лусия облизнула губы, похотливо глядя на любовника, и начала двигаться сначала томительно медленно, а потом все быстрее — то откидываясь назад, то наклоняясь к мужчине, позволяя ему ласкать губами свою совершенной формы грудь, покатые плечи, чуть припухшие от яростных поцелуев губы. В глазах графа стремительно разгоралось настоящее пламя, и она видела, что скоро он достигнет пика удовольствия. И действительно, одним быстрым движением притянув ее к себе, Люк дал волю своей до этого сдерживаемой страсти, и они, на этот раз вместе, пережили самый восхитительный, самый упоительный любовный восторг, который только могут подарить друг другу мужчина и женщина…

Анженн.

Приехав в Париж, Анженн была буквально оглушена шумом, гамом, невероятным количеством людей на улицах. С превеликим трудом ей удалось разыскать дом королевского прокурора, мужа ее сестры Полин, который, как и большинство судейских чиновников, жил неподалеку от Дворца правосудия, на острове Сите, в приходе Сен-Ландри.

Улица называлась улицей Ада, и здесь еще сохранились старинные серые дома с остроконечными крышами, редкими окнами, лепными украшениями и водосточными трубами с головами чудовищ.

Дом, около которого остановилась потрепанная карета, запряженная двумя мулами, был не менее мрачен, чем соседние, несмотря на наличие на каждом этаже трех довольно высоких окон. На первом этаже находилась контора, на дверях которой висела табличка: «Мэтр Гроссо д'Арсе. Королевский прокурор».

Анженн ударила в дверь бронзовым молотком и с волнением стала ждать, когда ей откроют.

Аккуратно одетая толстая служанка в белом чепчике провела ее в прихожую, и почти тотчас же на лестнице появилась Полин. Она увидела карету в окно.

Девушке показалось, что в первое мгновение сестра хотела броситься ей на шею, но спохватилась, и лицо ее приняло отчужденное выражение. Впрочем, в комнате царила такая темень, что сестрам даже трудно было разглядеть друг друга. Они расцеловались довольно холодно.

Полин выглядела еще более сухопарой и длинной, чем прежде.

Госпожа Гроссо, кивнув в сторону служанки, провела Анженн в свою спальню. Это была большая комната, служившая одновременно и гостиной, потому что вокруг кровати с красивым пологом, покрытой одеялом из дамасской* ткани цвета янтаря, стояли кресла, табуреты, стулья и скамеечки. Анженн подумала, уж не принимает ли ее сестра гостей лежа, как парижские «жеманницы». Полин и в самом деле когда-то слыла умной и острой на язык девушкой.

— Отец писал мне, что отправляет тебя в Париж на поиски выгодной партии, — не дав Анженн даже оглядеться, перешла сразу к делу сестра. — И как он себе это представляет? Что я буду бегать с тобой по столице и знакомить с мужчинами? И чем ты сможешь заинтересовать их, кроме хорошенького личика и титула баронессы?

— Перестань, Полин, — скорчила недовольную гримаску Анженн. — Отец выделил мне небольшое приданое.

— Со своей торговли мулами? — презрительно сморщила нос прокурорша.

— Нет. Один граф из Тулузы взял у него в аренду серебряный рудник Мальезер, помнишь, который был заброшен долгие годы? Теперь там вовсю кипит работа.

— И зачем этому графу понадобился рудник нашего отца? — сестра села в одно из кресел и жестом указала Анженн на соседний стул.

— Кормилица рассказывала мне, что он колдун, и у него полный замок золота, — щеки Анженн раскраснелись от возбуждения. — Он делает его при помощи всяких стеклянных шаров, колб, трубок и дьявольских зелий. В Тулузе, в его красном, как кровь, дворце, есть флигель, куда никому не дозволено входить. Его охраняет черный страж, такой черный, как днище чугунов на кухне Арсе.

— Какие глупости, — дрогнувшим голосом ответила Полин и перекрестилась.

— И еще… — Анженн наклонилась к сестре. — Говорят, в его дворце такое творится… просто срам. Даже сам монсеньор архиепископ Тулузский в своей проповеди осудил его, сказав, что в его гнусных делах замешан сам Сатана. После этой проповеди граф приказал своим людям поколотить пажей и носильщиков архиепископа, и завязалась такая драка, что дрались даже в самом соборе.

— Какой ужас! — живые карие глазки Полин заблестели — она всегда обожала сплетни.

— А Жак, ну ты помнишь Жака Шерро — он теперь служит конюхом в Арсе, — продолжала Анженн, — так вот, он рассказывал мне, что видел этого графа своими глазами. Он ездит на черном, как ночь, жеребце и уродлив, как Дьявол из Преисподней!

— Господи Боже, да замолчи ты, наконец, негодница! Нагнала страху! — воскликнула Полин и закатила глаза.

Анженн так и покатилась со смеху — настолько уморительный у сестры был вид. В этот момент в комнату вошел мужчина лет тридцати. Каштановый парик окаймлял его полное, тщательно выбритое лицо, на котором были написаны важность и в то же время внимание, как у служителя церкви или судейского чиновника, коим он и являлся.

По его темному суконному костюму, добротному, но украшенному лишь черным галуном и роговыми пуговицами, по белоснежным скромным брыжам Анженн догадалась, что перед ней ее зять — прокурор. Она встала со стула и присела перед ним в реверансе. Он подошел к ней и торжественно расцеловал в обе щеки, как полагается близкому родственнику.

— Рад приветствовать вас в своем доме, мадемуазель. Полин уже показала вам вашу комнату? Я распорядился отнести туда ваш багаж.

Анженн отрицательно помотала головой.

— Тогда идемте. Вы, наверное, устали с дороги.

Девушку провели в большую комнату на третьем этаже, и она испытала истинное блаженство, когда села в лохань, уже наполненную горячей водой. Она даже вымыла голову и с грехом пополам причесалась, глядя в металлическое зеркальце, висевшее над камином. Комната была мрачная, обставленная уродливой мебелью, но все необходимое здесь было.

У дверей уже стоял ее сундук, в котором было несколько туалетов, сшитых специально для поездки в Париж. Анженн не без доли ехидства отметила, что на бедняжке Полин было надето платье, больше подходящее монашке, а его серый суконный корсаж был отделан лишь несколькими бантиками и бархатной лентой. Анженн же могла похвастаться несколькими роскошными, конечно, по меркам провинции, нарядами, а одно платье было даже украшено золотой вышивкой. На нем она и остановила свой выбор, чтобы спуститься вниз к обеду. Конечно, нехорошо было дразнить сестру, но уж очень Анженн хотелось показать себя настоящей знатной дамой. Ей надо было привыкать к этой роли — ведь наверняка у нее будет муж получше, чем этот толстый прокурор!

Накинув на плечи шелковый платок, она перехватила яркой лентой уже подсохшие золотистые волосы и степенной походкой спустилась вниз. Лучшей наградой ей был восхищенный взгляд зятя и кислая физиономия сестры.

Атенаис.

Франсуаза решила навестить сестру, с которой, несмотря на большую разницу в возрасте, у нее всегда были доверительные отношения. Молодая женщина была уверена, что Габриэла* сможет дать ей хороший совет — сестра состояла в крайне неудачном браке с бравым воякой маркизом де Тианж, который с завидной регулярностью одаривал ее очередной беременностью и отбывал в расположение своей части, где вел разгульную и полную скандалов жизнь.

Карета с гербом графа де Валанс-д'Альбижуа, запряженная четверкой лошадей, быстро катила по оживленным улицам Парижа, и не прошло и получаса, как экипаж остановился у парадной лестницы скромного особняка. Скрытый, словно стеной, от любопытных глаз прохожих буйно разросшимся садом, он совсем не походил на принадлежавший мужу Франсуазы роскошный отель Паради, который, казалось, лучился великолепием, выставляя напоказ тщательно ухоженные зеленые лабиринты за белокаменной оградой, необычайной красоты античные статуи, украшающие парк, и сам дом, построенный из светлого тесаного камня по последнему слову современной архитектуры.

Сёстры расцеловались прямо на пороге и прошли в гостиную, где с удобством расположились в креслах, обтянутых дорогим лионским шелком, на гладкой поверхности которого серебром были вытканы цветочные гирлянды. Над камином, закрытым экраном с золоченым литым орнаментом, висел пасторальный пейзаж кисти Лоррена** в массивной раме. Внутреннее убранство особняка было дорогим, но не вычурным: каждая деталь интерьера была тщательно подобрана и находилась на своем месте — ничего лишнего, все выдержано в едином стиле. Дома сестер удивительно напоминали своих хозяек: одну — ослепительную и жадную до развлечений светскую красавицу, и другую — спокойную и рассудительную мать семейства.

— Чудесный туалет, — заметила Габриэла, с восхищением разглядывая Франсуазу.

Молодая графиня улыбнулась уголком рта и аккуратно расправила пышные складки платья.

— Его заказал для меня Люк. Впрочем, как и весь мой гардероб, — в голосе Франсуазы скользнуло раздражение.

— Ты чем-то недовольна? — проницательно спросила сестра. Она заметила нервозность молодой женщины сразу же, как только та приехала.

И вдруг так долго сдерживаемые обиды хлынули из Франсуазы, как из рога изобилия. Она рассказала Габриэле о том, что муж уже давно охладел к ней, что намеревался уехать в Париж без нее, что все эти месяцы, проведенные здесь, она видела его хорошо если дюжину раз, так как он вечно пропадает по своим делам, а вчера она узнала, что Люк ей изменяет…

— И еще эти платья… Габриэла, ты не поверишь, но ни одно из них мне не нравится, — с дрожью в голосе продолжила Франсуаза. — Да, они изысканны, красивы, сшиты по последней моде, но отделка, ткани — все не то! И поверь мне, он сделал это нарочно, чтобы уязвить меня!

— То есть, — насмешливо проговорила сестра, — его измены волнует тебя меньше, чем неудачный гардероб?

Франсуаза резко захлопнула веер.

— На чьей ты стороне, Габриэла? — глаза молодой женщины сощурились, и она с вызовом посмотрела на сестру.

— О, только не надо устраивать сцен, Франсуаза, — мадам де Тианж лениво откинулась на спинку кресла. — Ты знаешь, что на меня это не действует.

— Меня волнует и то, и другое! — Франсуаза раскраснелась и повысила голос. — Он не смеет пренебрегать мной и моими желаниями! И он не должен обманывать меня.

— Чем ты лучше других? — пожала плечами сестра. — Все мужья рано или поздно начинают изменять, это неизбежно. Думаю, тебе просто надо смириться с этим. Я, например, давно махнула рукой на похождения Клода. Меня даже забавляют слухи о его интрижках.

— В Тулузе все было по-другому, — покачала головой Франсуаза. — Люк относился ко мне, как к королеве, и, поверь мне, о таком внимании, такой обходительности можно только мечтать. Мой муж знает толк в том, как доставить удовольствие женщине — многие тулузские дамы завидовали мне и мечтали заполучить его себе в любовники. А какие он устраивал приемы, Габриэла! Даже в королевском дворце, я думаю, никогда не видели подобной роскоши, и Люк всегда делал так, чтобы я почувствовала, что все эти фейерверки, расставленные повсюду букеты цветов, выступления лучших музыкантов — все это для меня, и только для меня. А какие я тогда носила платья! Он продумывал каждый нюанс, чтобы сделать меня неотразимой: изысканные ткани, подчеркивающие редкий оттенок моих глаз, самые смелые фасоны, разнообразные украшения… 

Она на секунду замолчала, взволнованная внезапно вспыхнувшей в памяти картиной такого прекрасного недавнего прошлого.

Самые знатные сеньоры Лангедока и Гаскони восседали за двумя длинными банкетными столами, которые были накрыты в гостиной их с Люком замка в Тулузе. В пламени свечей и факелов сверкали их украшения из золота и драгоценных камней. Чтобы отпугнуть комаров, в курильницах жгли листья лимонной мяты и фимиам, и этот пьянящий запах смешивался с ароматами изысканных вин. Франсуаза была в платье из гладкого французского гласе*** цвета спелого персика, на котором при каждом блике свечей словно оживали царственные плоды граната. На корсаже и пышных рукавах искусные руки камеристки закрепили несколько алых бантов с прикрепленными к ним каплями рубинов совершенной овальной огранки. Точно такие же покачивались и в роскошных серьгах-шандельерах при легчайшем движении белокурой головки их обворожительной хозяйки. Франсуаза де Валанс-д'Альбижуа  была самой прекрасной дамой на этом приеме и, конечно же, она знала об этом. 

Сидя на противоположном конце огромного стола, Франсуаза смотрела на мужа — он был в бархатном темно-красном камзоле, расшитом золотом. Черная, как тулузская ночь за распахнутыми в сад окнами, маска на его лице и темные волосы уроженца Юга оттеняли белизну широкого воротника из фламандских кружев, манжет и длинных подвижных пальцев, унизанных перстнями, в которых он небрежно сжимал гитару, собираясь петь для общества, собравшегося сегодня здесь. 

— Сударыни, — донесся до нее пленительный голос Люка, — и вы, судари, будьте желанными гостями отеля la gaya scienza. Здесь мы будем вести беседы и пировать все вместе за одним столом. В этом доме для вас приготовлены комнаты, где вас ожидают тонкие вина, сласти и шербет. И удобные постели. Если характер у вас угрюмый — спите в них одни. А пожелаете, пригласите к себе друга на час… или на всю жизнь. Ешьте, пейте, любите друг друга, но будьте скромны, ведь, «чтобы сохранилась сладость любви, ей нужна тайна», — с этими словами он устремил взгляд на Франсуазу и чуть заметно улыбнулся, словно призывая ее разделить эту тайну с ним...

Люк. Встреча у Нинон.

— Моя сестра, Анна-Женевьева д'Арсе де ла Ронд, — раздался рядом с де Валансом женский голос, который отвлек его от приятной беседы с прекрасной Нинон.

Имя показалось графу смутно знакомым. После недолгих раздумий, услужливая память вернула Люка к событиям пятилетней давности, когда его поверенный в делах Жаккар предложил ему приобрести серебряный рудник некоего барона Адемара д'Арсе. Маленькие трудолюбивые мулы, которых барон, задавленный крайней нуждой, разводил у себя в поместье, уже весьма продолжительное время способствовали незаконной торговле графа золотом и серебром с Испанией, позволяя беспошлинно перевозить из Англии в Пуату и из Испании в Тулузу драгоценные слитки, переплавленные с пиритом, отчего те становились похожими на каменистый штейн черно-серого цвета и не вызывали никаких подозрений даже у самых ревностных таможенников.

Мысль о разработке месторождения показалась де Валансу весьма удачной, ведь это наверняка заставило бы замолчать тех, кто открыто сомневался в честности нажитого Люком состояния, а, кроме того, удовлетворило бы его интерес к исследованиям и экспериментам в области рудного дела. Никто тогда и предположить не мог, что владелец — почти разоренный отец многочисленного семейства — откажется от продажи заброшенного клочка земли, желая сохранить Мальезер в качестве приданного для одной из своих дочерей. В конце концов, Жаккару удалось убедить барона сдать рудник в аренду Люку на долгий срок за весьма внушительную сумму, что вполне удовлетворило обе стороны. И сейчас незнакомая девушка своим именем неожиданно напомнила графу о столь важной для него сделке, и его вдруг одолело любопытство — а не ее ли пришлось бы взять ему в жены, если бы владелец рудника оказался менее сговорчив? Забавно, если так. И, невольно улыбнувшись, он любезно осведомился:

— Мадемуазель д'Арсе? Скажите, а кем вам приходится барон Адемар д'Арсе?

— Это мой отец, сударь, — тихо ответила она и подняла на него зеленые, как весенняя листва, глаза.

«Удивительно красива», — молнией пронеслось в голове у графа. Темное золото роскошных волос, тонкий изящный профиль, совершенной формы губы с играющей на них легкой улыбкой, которая, впрочем, тут же угасла, едва незнакомка внимательнее рассмотрела его лицо. Что ж, Люк уже давно привык к тому, что его внешность всегда шокирует новых знакомых, но страх, промелькнувший в глазах этой девушки, почему-то задел его. Графу редко когда доводилось сожалеть о своем уродстве, скорее, он бравировал им, выставляя напоказ, а тут вдруг неожиданно почувствовал досаду оттого, что глаза красавицы смотрят на него с неприязнью, а не с интересом, который обычно сквозил в обращенных к нему взглядах салонных кокеток, наслышанных о его богатстве и эксцентричном образе жизни.

Желая произвести на девушку более благоприятное впечатление, Люк склонился к ее руке и произнес:

— Граф де Валанс-д'Альбижуа, сеньор де Вильфор и де Бюск. Весьма рад нашему неожиданному знакомству.

Она молча кивнула и опустила ресницы. Нинон, видя, что он заинтересовался незнакомкой, понимающе улыбнулась и увлекла сестру очаровательной баронессы к буфету, предоставив графу возможность побеседовать с девушкой наедине. Грех было не воспользоваться этим шансом, и Люк со всей возможной галантностью спросил:

— Не составите ли вы мне компанию, мадемуазель?

— Как вам будет угодно, ваша светлость, — покорно проговорила она и направилась следом за ним к низкой кушетке, умостившись на самом ее краешке, чтобы быть как можно дальше от своего неожиданного и пугающего нового знакомого.

Граф сделал знак рукой, и слуга сию же секунду с поклоном протянул им поднос, на котором искрилось в бокалах белое вино, от которого девушка, впрочем, отказалась.

— В добром ли здравии ваш батюшка? — Люк задумчиво крутил в пальцах хрустальный фужер, внимательно глядя на склоненный профиль баронессы.

— Да, мессир, — пробормотала она и бросила быстрый взгляд в сторону своей сестры, стоящей на противоположном конце комнаты, словно взывая к той о помощи.

Его внезапно охватило веселье. Черт возьми, какая скромность и пугливость, кто бы мог подумать! Ему вдруг захотелось растормошить ее, услышать что-то кроме односложных ответов и по-светски учтивых фраз. Он наклонился к ней и заговорщицки прошептал:

— Бьюсь об заклад, мадемуазель, что вы наслышаны обо мне и о тех странных делах, что творятся на руднике, который я взял в аренду у вашего отца.

Еле заметно вздрогнув, она тут же выпрямила спину. Девушка была предельно напряжена, и синяя венка у основания ее шеи билась с неистовой скоростью, выдавая волнение мадемуазель д'Арсе. «Ещё чуть-чуть, и она бросится от меня со всех ног», — усмехнулся про себя де Валанс и все так же негромко продолжил:

— Говорят, что теперь там вход в саму Преисподнюю, а Дьявол в моем лице бродит по округе и соблазняет юных красавиц.

Неожиданно она резко обернулась к нему и с вызовом произнесла:

— Я наслышана о вас, мессир. Но не настолько глупа, чтобы верить досужим сплетням.

Теперь девушка смотрела на него в упор, не отводя взгляда. Ее изумрудные глаза потемнели, а губы сурово сжались. Граф невольно залюбовался ею, настолько она была хороша в этот момент. «А она не так застенчива, как могло показаться на первый взгляд», — со все возрастающим интересом подумал он.

Поединок скрещённых взглядов — одного ироничного, а второго негодующего — наконец был прерван словами де Валанса:

— И все же, увидев меня впервые, вы были напуганы, не отрицайте, — он примирительно улыбнулся. — Значит, вас все же впечатлили рассказы о страшном колдуне, которые ходят обо мне в ваших краях.

Сбитая с толку его доброжелательным тоном, она, немного помедлив, ответила:

— Думаю, в ваших краях они тоже ходят, иначе архиепископ Тулузский не клеймил бы вас и ваш образ жизни со своей кафедры во время проповеди.

Вот это поворот!

— Прежде всего душа! — гремел архиепископ Тулузский с соборной кафедры. — Прежде всего душа, дерзкое вы чудовище! Произываю вас прийти — я не могу сказать вернуться, ибо слишком давно вы покинули материнское лоно Церкви — прийти, заявляю я, и стать верной опорой религии, в которой были крещены и которую обязаны защищать согласно тому господствующему положению, которое имеете по праву рождения в нашем городе!

Анженн. Перекресток судьбы.

— Ты ведешь себя просто неприлично! Тебя что, совсем не учили манерам в монастыре? Да ты просто сошла с ума, если позволила себе так непристойно пялиться на мужчину! Ей-богу, как дурочка на деревенском празднике! — выговаривала сестре Полин, пока они шли по узким парижским улицам, возвращаясь домой на остров Сите.

Анженн, погруженная в собственные мысли, почти не слушала ее. Она готова была поклясться, что этот граф-колдун, который сперва насмехался над нею, а затем самым возмутительным образом обсуждал ее с хозяйкой салона, с язвительной улыбкой кивая на мелькающую в толпе фигуру Анженн, почему-то потом резко изменил свое отношение к ней. Во время исполнения одного из мадригалов он повернулся к девушке и взглянул на нее с каким-то странным выражением, словно изучающе, и при этом от его обидного сарказма уже не осталось и следа. Анженн закусила губу. Не нужно ей было ввязываться в этот идиотский разговор о колдовстве, религии и церкви, но граф де Валанс-д'Альбижуа застал ее врасплох своими вопросами, и Анженн говорила первое, что приходило ей в голову, наверняка неимоверно веселя его своей непроходимой глупостью.

— Надо быть скромнее, уметь держать себя в руках, — раздавался над ухом противный голос Полин, вторя внутреннему голосу самой Анженн. Господи, ну почему она сначала делает, а потом думает? Отец же говорил ей, что граф ученый, занимающийся рудным делом, и Анженн собственными глазами видела паровую машину на руднике Мальезер, которая была построена по его чертежам. Так с чего вдруг она стала говорить ему о проповедях архиепископа Тулузского и пособничестве Дьяволу?!

— Куда мы едем, отец?

— На старый свинцовый рудник Мальезер. Он много лет был заброшен, но теперь его взял в аренду граф де Валанс-д'Альбижуа из Тулузы, и уже три года как там буквально кипит работа. 

И действительно, черный карьер неподалеку от Ньельского монастыря, каким его помнила Анженн,  изменился до неузнаваемости.

По желобам сюда подавалась проточная вода, которая с помощью колес приводила в движение несколько вертикальных каменных жерновов. Чугунные рудодробильныe песты с неимоверным грохотом дробили большие глыбы породы, которые рабочие откалывали от скалы кувалдами.

В двух печах жарко пылало пламя, раздуваемое огромными кожаными мехами. Рядом с печами высились черные горы древесного угля, все остальное пространство было завалено кучами породы.

Группа рабочих лопатами бросала размельченную жерновами породу в деревянные желоба, по которым тоже текла вода, другие скребками подгребали ее против течения.

Несколько поодаль высилась какая-то довольно солидная постройка, двери которой были затянуты сеткой, забраны железной решеткой и заперты на большой замок.

Два человека, вооруженные мушкетами, стояли у входа в это помещение.

— Здесь хранятся слитки серебра и свинца, — пояснил барон.

Потом он повел ее к ближайшему карьеру, который спускался высокими террасами, метра в четыре каждая, образуя нечто вроде римского амфитеатра.

Тут и там под скалой зияли черные дыры туннелей, и из них время от времени появлялись ослики, которые тянули небольшие тележки.

— И сколько же рудник приносит дохода в год? — спросила Анженн.

— Откровенно говоря, я никогда не задумывался над этим, — несколько смущенно признался барон Адемар д'Арсе.— Граф регулярно вносит мне за него арендную плату, а также взял на себя все расходы по оборудованию. Кирпичи для печей привезены из Англии и, наверно, даже контрабандой из Испании, через Лангедок.

— У него весьма необычные интересы для дворянина, - негромко проговорила девушка.

— Возможно. Но, говорят, он крупный ученый и рудное дело - его страсть. Кстати, граф сам сделал чертеж вот этой паровой машины.

Барон подвел дочь к входу в одну из штолен. Он показал ей огромный железный котел, под которым был разведен огонь. Из чана в штольню тянулись две толстые, чем-то обмотанные трубы, и время от времени из штольни вздымался фонтан воды.

— Это одна из первых паровых машин, которые пока что существуют в мире. Она выкачивает из штолен подземные воды. Ее сконструировал граф де Валанс-д'Альбижуа после одной из своих поездок в Англию. 

Анженн застыла столбом посреди улицы и проговорила:

— Я больше никогда не пойду к Нинон.

Полин тоже остановилась и развернулась к ней.

— Конечно! Там тебе делать нечего, ты уже достаточно опозорила меня, — язвительно процедила она.

— Перестань, Полин, ну что я такого сделала? — попробовала изобразить непонимание Анженн. — Там все смотрели на графа, когда он пел. Я слышала, как люди вокруг восторженно ахали! Никто ничего и не заметил.

— Если бы ты перед этим не сидела с ним в обнимку на кушетке, а потом не подскочила, как ужаленная, то да, никто бы ничего не заметил, — с гадкой улыбкой кивнула ей сестра. — А так ты привлекла к себе ненужное внимание. Теперь только и разговоров будет, что о тебе и твоих кошмарных манерах!

— Я не сидела с ним в обнимку! — запальчиво воскликнула Анженн. — Он сам придвинулся ко мне и разговаривал со мной самым возмутительным образом. Поэтому я и ушла.

— Он что, говорил тебе непристойности? — в голосе Полин сплелись негодование и жадное любопытство.

— Нет, нет, — поспешно проговорила Анженн. — Он просто… я даже не знаю… Это, наверняка, все мои фантазии. Или я неправильно его поняла, — и она закончила растерянным тоном: — Он очень странный…

— Нет, это ты странная. Дикарка. Всегда такой была и такой же осталась, — вздохнула Полин. — Пошли домой.

***

В этот вечер, несмотря на усталость, Анженн долго не могла уснуть. Она прислушивалась к доносящемуся с узких сырых улочек шуму незнакомого города, а в голове у нее мелькали картины знакомства с загадочным графом: его безупречный профиль сменялся видом ужасающего шрама от ожога у него на щеке, темные, словно бездна, глаза — насмешливой улыбкой, одни воспоминания о которой вгоняли девушку в краску. 

Атенаис. Салон Мадлен де Скюдери.

— Атенаис… Моя дорогая, вы поразили меня до глубины души! — прощебетала Мадлен де Скюдери и поднесла руку к декольте, словно желая удержать рвущееся из груди сердце.

Старая жеманница, одетая по моде прошлых лет, смотрелась на фоне ослепительной Франсуазы де Валанс-д'Альбижуа немного смешно, но молодая женщина не позволила себе отпустить ни одной колкости, вертевшейся у нее на языке, в адрес хозяйки дома. Слишком велико было в свете уважение к литературному таланту Сафо*, ее влияние было огромно, и пожилую даму стоило числить среди своих друзей. Поэтому Франсуаза с милой улыбкой поддерживала слегка тяжеловесный диалог, утомлявший ее нагромождением аллюзий, иносказаний и постоянных отсылок к античной истории. Впрочем, ей почти ничего не надо было говорить — мадемуазель де Скюдери сама прекрасно справлялась и с ролью рассказчика, и с ролью оппонента в споре. Франсуазе же досталась роль благодарного слушателя, которую она с блеском исполняла. Не прошло и получаса, как их окружили гости салона, восторженными возгласами и аплодисментами встречающие каждую фразу Мадлен или остроту восхитительной мадам де Валанс.

Сегодня в уютном салоне мадемуазель де Скюдери аристократического квартала Маре, расположенном на пересечении улиц Бос и Дез-Уазо, почти напротив древней башни Тампль, взошла новая звезда. Франсуаза упивалась всеобщим вниманием, благосклонно принимая выражения безграничного восхищения ее красотой, остроумием, и охотно пускалась в споры о литературе и искусстве, старательно избегая тем политики. Фронда, принц Конде, Мазарини были слишком опасными предметами для обсуждения, и мадам де Валанс-д'Альбижуа предпочитала вовсе не говорить о них. Желание попасть на свадьбу короля и быть принятой при дворе стоили в ее глазах много дороже сомнительной славы вольнодумицы и бунтарки.

— Позвольте склониться пред вами, Прекрасная дама! — воскликнул один из молодых людей, с обожанием глядя на Франсуазу.

Молодая женщина непринужденным жестом закрыла веер.

— Ах, сударь, я совсем не желаю преклонения! И если передо мной предстанут рыцарь, готовый сразиться с драконом ради моих прекрасных глаз, или надушенный щеголь в лентах, сочиняющий вирши в мою честь, — она с иронией взглянула на смущенного юношу, — то им обоим я предпочту ученого, который сумеет занять мой разум.

Слыша одобрительный гул, сопровождающий ее слова, Франсуаза неторопливо проследовала к дивану с причудливо изогнутой спинкой, стоявшему в глубине комнаты. Она была довольна собой. Завтра о ней заговорят во всех парижских салонах, и наверняка эти разговоры дойдут и до Люка. Франсуаза была уверена, что ее успех вызовет его интерес, и что в самом скором времени муж вернется к ней… И вот тогда наступит час ее триумфа!

По ее запястью скользнула чья-то настойчивая рука, и над ухом раздался приятный мужской голос:

— Неужели и вправду такая красавица предпочтет скучные беседы о математике красоте изящного мадригала? — Франсуаза повернула голову к говорившему и натолкнулась на внимательный взгляд пронзительных черных глаз незнакомца.

— Простите, мессир, не имею чести быть знакомой с вами, — холодно произнесла молодая женщина и отдернула руку.

— Луи Анри де Пардайан де Гондрен, маркиз де Монтеспан, к вашим услугам, прекрасная Атенаис, — мужчина чуть склонил голову, не отводя взгляда от лица Франсуазы. — Так что же вы ответите мне, действительно ли ученый предпочтительнее поэта?

— Думаю, вы — ни тот, ни другой, господин де Монтеспан, — язвительно ответила она. — Так что мое мнение по данному вопросу не внесет никакой ясности в наш с вами разговор.

— Отчего вы так уверены, что я не умею слагать стихов? — маркиз склонился к ней. — Ради вас я способен и не на такие подвиги!

— И даже сразиться с драконом? — Франсуаза невольно улыбнулась, представляя лицо своего мужа, который, будь он здесь, наверняка вызвал бы нахального молодого человека на дуэль.

— С тысячей драконов! — пылко ответил новый знакомый, поднося ее руку к губам.

Графиня с интересом посмотрела на него. Что ж, стоило признать, что он невероятно хорош собой, этот наглец, и Франсуазе было приятно его общество.

Тем временем мужчина начал декламировать:

Атенаис очарованье,
Ее прелестные черты!
Молю, несчастный, о свиданье
У ног богини красоты.

И от лица ее отныне
Я отвести не в силах взгляд —
Чуть приоткрыты губ рубины,
Зубов жемчужины блестят.

Ее глаза — как два сапфира,
И выше всех сокровищ мира
Венец из золотых кудрей.

К чему жестокость, ангел милый,
Прекрасный и неповторимый,
Что мне на свете всех милей? **

Его голос, до этого шутливый, вдруг преисполнился неподдельным чувством, и Франсуаза с удивлением поняла, что тоже отчего-то взволнована.

— Определенно, мессир, вы — поэт, — молодая женщина одарила его глубоким взглядом своих небесно-синих глаз, а он снова почтительно коснулся губами ее руки. — И готова признать, что такие стансы способны затмить любой научный диспут.

— Атенаис, я могу надеяться на новую встречу с вами? — голос молодого человека стал вкрадчивым, а в глазах зажегся страстный огонек.

— Все в руках Провидения, маркиз, — Франсуаза увидела входящих в комнату знакомых, кивнула Монтеспану и встала с дивана. — Прощайте.

— Виконт де Гриньян***, — весело проговорила она, приблизившись к мужчине лет тридцати, любезно склонившемуся ей навстречу. — Какая неожиданная встреча!

— Я уже имел честь видеться с вашим супругом, мадам де Валанс-д'Альбижуа, не далее, как неделю назад, — господин де Гриньян выпрямился, — а теперь испытываю несказанное удовольствие, любуясь вашей поистине божественной красотой.

Франсуаза кокетливо улыбнулась. Несмотря на свою отталкивающую внешность, мужчина был не лишен своеобразного обаяния, блестяще образован, а главное — умел говорить женщинам комплименты, что всегда привлекало к нему внимание противоположного пола. В этом он напоминал Франсуазе ее мужа, хотя виконту — к счастью или к несчастью — недоставало ореола таинственности, который любил напускать на себя граф де Валанс-д'Альбижуа.

Люк. Ночной разговор.

После приема у Нинон Люк вернулся домой около полуночи. Проходя мимо покоев жены, он увидел, как из-под плотно закрытой двери пробивается тонкий лучик света. Франсуаза не спала. Поздно вернулась? Ждала его? В последнее время они так катастрофически отдалились друг от друга, что Люк внезапно словил себя на мысли, что не может найти повода, чтобы открыть дверь в спальню собственной супруги. Он опустил ладонь на ручку двери и, после недолгих колебаний, повернул ее. Франсуаза, уже полностью готовая ко сну, сидела около зеркала в свете единственной горящей в комнате свечи, которая стояла на туалетном столике, и расчесывала свои длинные светлые волосы. По губам женщины блуждала легкая улыбка, она полузакрыла глаза и, казалось, грезила в полумраке спальни. Повинуясь внезапному порыву, Люк шагнул внутрь и тихо прикрыл за собой дверь. Услышав за спиной шаги, Франсуаза вздрогнула и резко обернулась.

— Вы? — с оттенком недоумения произнесла она.

— А вы ожидали увидеть в своей спальне в такое время кого-то другого, сударыня? — граф по-светски любезно кивнул ей, но не двинулся с места.

— Я удивлена, что вы решили посетить меня, мессир, ведь уже долгое время я была лишена вашего внимания, — Франсуаза снова повернулась к зеркалу и продолжила причесываться. Тон ее был спокоен, но руки слегка дрожали, что не укрылось от внимательного взгляда Люка.

Он медленно пересек комнату и опустил ладони ей на плечи, словно желая успокоить ее.

— А вы скучали без меня, мадам? — граф поймал в зеркале настороженный взгляд жены, и его губы дрогнули в полуулыбке.

— Нет, у меня достаточно развлечений в столице, — Франсуаза с вызовом посмотрела на него. — Как, впрочем, и у вас, сударь.

Люк словно не слышал холодного тона супруги.

— Признаюсь вам, дорогая, — проговорил он задумчиво, — что ни один из приемов здесь не идет ни в какое сравнение с праздниками, что мы устраивали в Тулузе, в нашем отеле. Увы, Париж не оправдал моих ожиданий…

— Вы хотите уехать? — глаза Франсуазы вдруг вспыхнули лихорадочным огнем. — Сейчас?

— А вы? — он склонился к ней, почти касаясь щекой щеки жены, и заглянул в отражение ее глаз в зеркале.

— Я? — Люк видел, как она смущена, взволнована. Интересно, чем? — Не знаю, что вам ответить… — наконец произнесла Франсуаза. — Я соглашусь с вами насчет блеска и пышности приемов, которыми славится наш дворец, но общество, собирающееся в столичных гостиных, мне больше по вкусу.

— Вы хотите сказать, что Тулуза слишком провинциальна для вас, мадам? — он слегка усмехнулся. — А мне всегда казалось, что, напротив, грубые нравы северян, их образ мыслей не идут ни в какое сравнение с изысканностью и утонченностью южной культуры.

— Вы снова противопоставляете Лангедок Франции, словно это не одно королевство, — невольно поморщилась Франсуаза. — Пора бы уже забыть о тех пожарах, что полыхали столетия назад.

— Забыть? Нет, сударыня, воспоминания связывают меня с моими предками, они часть меня, — Люк выпрямился и чуть сильнее сжал ее плечи. — Я потомок графов Тулузских и склонен считать, что Париж — просто грязное захолустье, в котором едва ли наберется десяток человек, при общении с которыми можно хотя бы не умереть от скуки.

— Неужели? — возмутилась Франсуаза. — А как же мадам де Рамбуйе, мадемуазель де Скюдери?

— Глупые жеманницы, которые не заслуживают ничего, кроме насмешек, — граф язвительно улыбнулся. — Но, возможно, вам по душе их идеи?

— Я была сегодня у Мадлен, — с вызовом произнесла Франсуаза. — И все, кто были там, восхищались мною и моим новым именем… — она поспешно прикусила язык, но было уже поздно — глаза Люка заискрились весельем.

— Новым именем? Я заинтригован… Скажите же, как мне вас теперь называть?

— Я не хочу обсуждать это с вами! — воскликнула женщина.

— Отчего же? Вы думаете, что я не смогу оценить его по достоинству, как гости салона мадемуазель де Скюдери? — он насмешливо приподнял бровь.

— Перестаньте же! Я совсем не это имела в виду! — она попыталась встать с пуфика, но руки мужа удержали ее.

— Клянусь, я не имею намерения смеяться над вами, — голос графа стал вкрадчивым. — Но вы, сударыня, разбудили мое любопытство.

Франсуаза немного поколебалась, прежде чем тихо произнести:

— Атенаис…

— Атенаис, — повторил Люк, полузакрыв глаза и словно пробуя ее новое имя на вкус. — Вы удивили меня, не скрою. Что, позвольте узнать, привлекло вас в этой воинственной деве?

— Умение дать отпор своим обидчикам, — вздернула подбородок Франсуаза и сверкнула глазами.

«Значит, она уже знает о Лусии», — пронеслось в голове у де Валанса. Так вот почему у нее сегодня такой гордый, полный решимости взгляд и вызывающий тон! Признаться, граф был немало удивлён тем, как молодая супруга отреагировала на слухи о его измене — выбрать себе новое имя было крайне необычным решением. Этим жестом она, видимо, хотела дать ему понять, что намерена перечеркнуть все, что прежде их связывало, и начать жизнь с чистого листа, следуя новым правилам, которые будет устанавливать сама. Поистине поступок неординарной женщины! Что ж, тем интереснее…

Люка вдруг охватил азарт: ему захотелось снова завоевать ее, подчинить своей власти, сделать так, чтобы эти сапфировые глаза перестали излучать холод и в них загорелся страстный огонек, из которого — он не сомневался в этом! — через какое-то время ему удастся разжечь настоящее пламя.

— А вас кто-то обидел? — он легкими ласкающими движениями прошелся по ее плечам и кончиками пальцев провел по вырезу ночной рубашки, чувствуя, как кожа Франсуазы покрывается мурашками, а сама она вздрагивает от его прикосновений. — Кто же осмелился на подобную дерзость?

— Вы прекрасно знаете, кого я имею в виду, сударь. И не думайте, что я буду удовлетворять ваши желания после того, как узнала о вашей скандальной связи, — гневно бросила ему жена и попыталась выскользнуть из его объятий.

Анженн. Драгоценный дворец.

После достопамятного посещения салона Нинон, Анженн с утроенным вниманием стала прислушиваться к наставлениям Полин. С удивлением она поняла, насколько умна ее сестра, с какой ловкостью умеет вести разговор, сыпать остроумными фразами и язвительными остротами. В это момент ее некрасивое лицо преображалось, и она становилась почти хорошенькой. Анженн же старалась все больше помалкивать, боясь допустить какую-нибудь оплошность, ведь темы, на которые сочинялись эпиграммы, мадригалы или сонеты и которые с увлечением обсуждались в светских гостиных, были бесконечно далеки от нее. Полин ежедневно внушала сестре: для того, чтобы достичь успеха и найти себе хорошего мужа, ей нужно произвести благоприятное впечатление в салонах квартала Маре, где правил разум, а не дворянский титул, и где честолюбивые мещанки на равных общались с аристократками, а бесприданницы, обладающие красотой и острым умом, вполне могли конкурировать с самыми богатыми невестами.

Вместе с Полин Анженн начала посещать Драгоценный дворец, за три пистоля записавшись в число его постоянных гостей.

Во Дворце собирался весь цвет Парижа: дамы среднего достатка, духовные лица, молодые ученые, провинциалы.

Афиша сулила заманчивые перспективы:

«Мы обещаем всего за три пистоля целых три месяца забавлять вас всяческими развлечениями, которые только может вообразить здравомыслящий человек.

По понедельникам и субботам: бал и комедия; подаются бесплатные лимонад и апельсины из Португалии.

По вторникам: концерт. Лютня, вокал, музыкальные инструменты.

По средам: лекция по философии.

По четвергам: чтение газет и новых пьес. Обсуждение.

По пятницам: любопытные теории. Обсуждение».

Чтобы дамы не тревожились по поводу позднего возвращения домой, организаторы предусмотрительно сообщали:

«Особам, которые заботятся о сохранности своих денег, драгоценностей и генуэзских кружев, мы предоставим надежный эскорт. Мы обсудим эту проблему с парижскими мошенниками, которые выдадут нашим гостям надежные пропуска, позволяющие гулять по городу в любое время суток в полной безопасности. Ведь эти господа давно показали, что если снабдить их деньгами, у них хватит богобоязненности, чтобы сдержать свое слово».

Здесь говорили о разливах Нила, сердечных привязанностях, а также природе света и поднимали крайне интересующий всех вопрос о том, окружает ли нас пустота или же воздух имеет вес.

Анженн заметила, что во время научных дискуссий она страдает, как грешница в аду. Несмотря на то, что все обсуждаемые темы были ей безумно интересны, девушке не хватало образования и элементарных основ, чтобы уловить суть физических явлений, о которых толковали знаменитые профессора из Королевского колледжа. Ах, если бы они изъяснялись чуточку проще и без этого невыносимого снисходительно-презрительного тона, то, возможно, она могла бы хоть что-то уразуметь…

В монастыре урсулинок в Пуатье воспитанниц учили танцевать, изящно приседать в реверансе, играть на лютне и клавесине, поддерживать с двумя или тремя подругами беседу на заданную тему и постигать искусство обмахиваться веером и накладывать румяна. Кроме того, они получали элементарные знания из истории и географии, изложенные весьма сухо, из мифологии, арифметики, теологии и латыни, но больше всего внимания уделялось стилистике, поскольку эпистолярным искусством в основном увлекались женщины, и переписка с подругами и любовниками считалась одним из главных занятий светской дамы. Таким образом, покинув стены обители, Анженн могла похвастаться разве что умением безупречно прямо держать спину, которое она приобрела, ежедневно безропотно снося пытку тесного корсета на китовом усе, который был неизменным атрибутом всех девушек ее сословия.

Мучительное ощущение, будто в монастыре ей не хватает воздуха, было связано не только с ношением ненавистного корсета, но и с тем, что ее вдруг лишили привычного ей простора. Стены, кругом одни стены и решетки на окнах! Воспитанницы урсулинок не понравились Анженн: она привыкла играть с деревенскими мальчишками, которые неизменно восхищались ею, повсюду следовали за ней. А здесь, среди знатных и богатых барышень, место Анны-Женевьевы д'Арсе оказалось где-то в последних рядах. Потому она, как будто назло окружающим, делала все, что взбредет ей в голову: например, просиживая часы напролет одна где-нибудь в укромном уголке огромного монастыря и не отзываясь на настойчивые призывы монахинь. В наказание ей запрещали ходить в огород и в сад, но она все же ухитрялась пробираться туда, сбегая с уроков. Уже подумывали о том, чтобы отослать ее домой, но барон д'Арсе, несмотря на денежные затруднения, которые испытывал в связи с гражданской войной, очень аккуратно вносил плату за обеих дочерей, чего нельзя было сказать о многих других родителях. Кроме того, Полин обещала стать одной из самых примерных воспитанниц своего выпуска. Из уважения к старшей сестре оставили и младшую. Но махнули на нее рукой…

— Я слишком глупа, — пожаловалась Анженн однажды Полин. — Все эти серьезные вопросы выше моего понимания, и я бы предпочла ходить в Драгоценный дворец только на балы и концерты.

— Господи, ну что мне с тобой делать? — всплеснула руками сестра. — Как же ты собираешься блистать в салонах, если не поймешь, о чем там беседуют? Ты не желаешь разбираться ни в философии, ни в механике, ни в астрономии, ты не умеешь даже слагать стихи! Что же тогда остается?.. Пожалуй, только благочестие. Надеюсь, ты внимательно слушала урсулинок в монастыре?

На это Анженн только вздыхала. А еще украдкой изучала «Трактат о жеманстве и об умении хорошо выглядеть» мадемуазель де Кентен и «Искусство нравиться при дворе» мадемуазель де Круасси. Она пыталась понять, что за публика посещает светские салоны с их загадочным церемониалом, собственной иерархией и непостижимым для непосвященных этикетом, этот незнакомый мир, который оказался так бесконечно далек от ее собственного, простого и понятного. Иногда Анженн задавалась вопросом — к чему все это, неужели люди не устают притворяться и играть чужие роли день за днем, год за годом, никогда не показывая ни своих истинных эмоций, ни настоящего лица, пряча все под непроницаемой маской лицемерной учтивости? Можно ли назвать это настоящей жизнью? И — главное — хочет ли она сама стать такой же?

Атенаис. Утро добрым не бывает...

Проснувшись утром, Франсуаза первым делом подумала, а не приснилась ли ей эта ночь, полная любовных восторгов. Сначала пылкие признания маркиза, затем жаркие ласки Люка… Потянувшись, словно сытая кошка, молодая женщина спустила ноги с кровати и, как была, полностью обнаженная, подошла к зеркалу. Из глубины зеркальной глади на нее глянули сияющие радостью глаза, яркие, словно рассветное небо. Ее тело, совершенное, с длинными стройными ногами, узкой талией, безупречной формы грудью, было снова желанным, любимым, и Франсуаза чувствовала легкую эйфорию от осознания своей победы. Теперь все будет по-другому: муж снова станет исполнять все ее прихоти, она настоит на том, чтобы заказать себе новые платья, распорядится устроить роскошный прием в Паради… И у нее будет свой салон, несомненно, самый посещаемый в Париже, который затмит славу отелей Нинон и Мадлен…

Накинув халат, она позвала служанку. Изабо, слегка помедлив на пороге, быстрым взглядом окинула беспорядок, царивший в комнате: смятую постель, валяющуюся на полу ночную рубашку хозяйки и небрежно висящий на спинке стула камзол Люка, который он, видимо, позабыл, уходя. Франсуаза со злорадством наблюдала, как тень удивления пробегает по лицу этой долговязой дурехи, которая — молодая женщина была уверена в этом! — ненавидела ее и наверняка желала, чтобы муж навсегда отвернулся от нее.

— Ну, чего застыла? Причеши меня и скажи девушкам, чтобы они приготовили мне домашнее платье. Господин граф уже распорядился насчет завтрака?

— Да, мадам, — кивнула Изабо, подходя к туалетному столику и беря в руки инкрустированную перламутром и оправленную в серебро щетку для волос.

— Не стоит делать ничего сложного, сейчас я хочу лишь как можно скорее спуститься в столовую, — Франсуаза села перед зеркалом и, когда горничная закончила расчесывать струящийся вдоль спины водопад белокурых локонов своей госпожи, небрежным жестом подала ей два черепаховых гребня, которыми Изабо ловко приподняла с двух сторон волосы графини, открыв свежее личико молодой женщины и обнажив высокую шею.

Пока камеристки суетились вокруг Франсуазы, горничная приводила в порядок комнату, перестилала постель, но, когда она протянула руку к камзолу Люка, ее остановил властный голос хозяйки:

— Оставь. Господин граф сам заберет его. Можешь идти.

Изабо, присев в реверансе, молча вышла из комнаты. Едва за ней закрылась дверь, девушки восхищенно заохали:

— Ваша светлость обворожительны сегодня! Вам так идет этот цвет!

И действительно, голубое шелковое платье с корсажем из плотного муарового атласа и молочного цвета нижней юбкой, переливающейся всеми оттенками белого при каждом движении Франсуазы, было ей необычайно к лицу и подчеркивало глубокую синеву ее глаз.

Бросив на себя последний взгляд в зеркало, молодая женщина улыбнулась своему отражению, обнажив в улыбке ровные белоснежные зубы. На память ей пришли слова сонета, сочиненного вчера для нее господином де Монтеспаном, и она еле слышно повторила запомнившуюся ей строфу:

— И от лица ее отныне
Я отвести не в силах взгляд —
Чуть приоткрыты губ рубины,
Зубов жемчужины блестят.

Франсуаза перекинула один светлый тугой локон себе на грудь и слегка подкрасила губы. Теперь она была готова спуститься вниз и встретиться с мужем во всеоружии своей поистине всепобеждающей красоты.

***

Не удостоив даже взглядом распахнувшего перед ней двери столовой лакея, графиня прошла к роскошно сервированному столу и опустилась на услужливо отодвинутый слугой стул. Милостиво кивнув вскочившему ей навстречу Жерару де Палераку, приятелю Люка, глаза которого при ее появлении округлились от восхищения, словно два блюдца, она обратилась к мужу, сидевшему на противоположном от нее конце стола:

— Как приятно, что сегодня мы завтракаем вместе, не так ли, мессир?

— Несомненно, мадам, — он скользнул по ней равнодушным взглядом и вернулся к прерванному ее приходом разговору с Жераром.

Закусив губу, Франсуаза сняла удерживающее кольцо с туго скрученной накрахмаленной салфетки, лежавшей около тарелки, расправила ее на коленях и жестом подозвала слугу. Ей была непонятна столь резкая перемена в муже, но она решила пока просто понаблюдать за ним со стороны, прежде чем делать далекоидущие выводы.

— И что же было дальше, мой друг? — тем временем с насмешливой улыбкой осведомился у де Палерака Люк.

Жгучий брюнет с торчащими пиками усов и горящими глазами, в двухцветных желто-оранжевых рингравах, которые искусно скрывали полноту этого весельчака и неутомимого кутилы, возбужденно воскликнул:

— Что дальше? Ах, да! Дальше мы с Лозеном* проследовали мимо отеля мадам де Рамбуйе…

— Надеюсь, вы не заходили внутрь?! — в притворном ужасе воскликнул де Валанс. — Говорят, там запросто можно заразиться жеманством и после изъясняться только на манер древнегреческого хора из трагедий Эсхила**.

— Мы недостаточно изысканны для наших Драгоценных***, граф, — хмыкнул Жерар. — А Лозен после известных вам событий и вовсе персона нон грата в этом приюте муз. Так вот, около отеля всегда стоит огромного роста нищий. Настоящий Геракл, головой заслоняющий солнце, которому место на галерах или, на худой конец, на разбойничьем тракте, но уж никак не на улице в компании беззубых старух и орущих младенцев.

— Возможно, мадам де Рамбуйе держит его под своими окнами в качестве аллегории поверженного судьбой могущества? — предположил Люк. — А вы не знаете, дорогой маркиз, — доверительно осведомился он, склоняясь к де Палераку, — не стоит ли у нее на заднем дворе обезображенная оспой нищенка, как символ мимолетности красоты? Или же там обретается катящий в гору камень Сизиф****, как олицетворение тщетности бытия?

— Меня вряд ли пустят дальше порога этого негостеприимного к подобным невеждам, как я, дома, поэтому мне не удастся удовлетворить ваше любопытство. Не хотите ли сами проверить свою догадку? — Жерар отвесил своему собеседнику шутливый поклон.

Люк. Лусия.

Люк обернулся к маркизу де Палераку и, стараясь не показать рвущееся наружу недовольство, сказал:

— Жерар, друг мой, вы слышали, о чем просила меня госпожа графиня? К обеду здесь должны быть ювелир и портной. Я могу на вас положиться?

— Да, конечно, я все сделаю, как вы просите, — пробормотал мужчина, поспешно вылезая из-за стола.

Кивнув маркизу на прощание, Люк направился в прихожую, где у дверей топтался лакей герцогини  д'Эстрад.

— Ее светлость велела передать вам лично в руки, — с низким поклоном слуга протянул графу запечатанный конверт.

Граф молча взял послание и, не читая, положил его в карман камзола.

— Это все? — осведомился он.

— Мне велели дождаться ответа.

— Ответа не будет. Ступай.

После ухода посыльного Люк поднялся на второй этаж. Приблизившись к комнате жены, он услышал горькие рыдания, доносящиеся из-за двери. Острая жалость к Франсуазе сжала его сердце. Пусть он не любил ее, пусть его поведение по отношению к ней не всегда было безупречным, но все же она была его женой, и ее слезы не могли оставить его равнодушным. Как некстати Лусия напомнила о себе, и именно тогда, когда в его отношениях с Франсуазой наметилось едва уловимое потепление. Внезапно его охватила холодная ярость, и, подозвав к себе проходящую мимо Изабо, он проговорил:

— Передай мадам де Валанс-д'Альбижуа, что я буду дома через несколько часов, как мы и условились. А сейчас мне нужно отлучиться по неотложному делу.

Горничная понятливо кивнула и приоткрыла дверь в спальню хозяйки. Спускаясь по лестнице, Люк услышал дрожащий голос жены: «Убирайся вон! Слышишь? Немедленно!», и затем снова приглушенные рыдания. Руки графа непроизвольно сжались в кулаки.

Их отношения с Лусией никогда не были простыми, виною чему зачастую служила горячая испанская кровь любовницы, но ее строптивость и крутой нрав были пикантным дополнением к ее красоте, и этот взрывной коктейль разжигал интерес графа к ней, будил темную страсть, поднимающуюся из самых глубин его существа. Возможно, именно поэтому он возвращался к ней вновь и вновь, несмотря на другие увлечения и с его, и с ее стороны. Но на этот раз она перешла всякие границы: сначала оскорбительные сплетни в адрес его жены, а теперь эта возмутительная выходка с посыльным. Ну уж нет, он никому не позволит так бесцеремонно вмешиваться в свою жизнь и унижать его супругу! Вчера он сказал Нинон, что положит конец тем грязным слухам, которые распускает его любовница, но сейчас он был решительно настроен положить конец и их слишком затянувшейся связи.

***

Лусия стремительно поднялась ему навстречу, едва он переступил порог гостиной ее дома, обставленной в испанском стиле, мрачность интерьера которой с лихвой компенсировалось богатством отделки. Затканные золотом гобелены, низкая темная мебель, обитая плотным малиновым бархатом, спадающие тяжелыми складками портьеры, подхваченные толстыми витыми шнурами, служили словно декорациями для разворачивающегося перед глазами Люка спектакля. Испанка выпрямилась во весь рост, гордо вскинула подбородок и одарила любовника поистине убийственным взглядом. Ее пышная грудь бурно вздымалась, глаза метали молнии, а с губ срывались возмущенные упреки:

— Я прождала вас весь вечер и всю ночь, а вы были у Нинон, этой распутницы! И не смейте отпираться, мне все известно! — голос герцогини сорвался на фальцет, но, увидев хмурое лицо де Валанса, она слегка смутилась.

Обычно Люк всегда находил нужные слова, чтобы усмирить ее гнев, прибегал к изысканным комплиментам и нежным признаниям, охотно принимая участие в излюбленной игре любовницы, но сейчас женщина ясно почувствовала, что на это раз он не расположен к подобным забавам.

 — Вы могли хотя бы предупредить меня? — теперь в ее голосе проскользнули просительные интонации, на которые, впрочем, граф не обратил никакого внимания, продолжая хранить молчание. — Ну скажите же хоть что-нибудь! — воскликнула она, снова приходя в негодование.

Некоторое время Лусия пристально всматривалась в его глаза, ища там причину такого несвойственного ему поведения, а потом вдруг скользнула к Люку и положила руки ему на грудь.

— Да, я послала к вам посыльного, — начала она чуть дрожащим голосом, которым, видимо, желала разжалобить его, — но вы сами виноваты в этом! Если бы хоть немного думали обо мне и моих чувствах… Что мне еще оставалось? Я так страдала… Но теперь вы здесь, со мной, — и она, обвив руками шею мужчины, потянулась к его губам.

Граф отвел обнимающие его руки и медленно проговорил:

— До меня дошли кое-какие слухи о моей жене, мадам. Слухи настолько отвратительные, что будь тот, кто распускает их, мужчиной, я вызвал бы его на дуэль. Но как в таком случае поступают с женщиной?

Испанка побледнела, как мел, и воскликнула, сложив ладони в умоляющем жесте перед собой:

— Я не понимаю, о чем вы говорите!

— Прекрасно понимаете, сударыня, — тон Люка был холоден, но во взгляде так явно читалось едва сдерживаемое раздражение, что черные, широко расставленные глаза герцогини наполнились ужасом — она поняла, что проиграла…

— Я просто хотела, чтобы она уехала, — начала быстро говорить Лусия, захлебываясь словами. — Чтобы вы были со мной… Всегда… Зачем вы только взяли ее с собой? — она начала цепляться за его камзол, просительно заглядывая в глаза. — Франсуаза просто глупая девчонка и никогда не сможет оценить вас по достоинству.

Граф с презрением оттолкнул женщину от себя.

— Оскорбляя ее, мадам, вы оскорбляете меня, — чеканя каждое слово, произнес де Валанс. — Вы мне отвратительны. Думаю, вы понимаете, что отныне между нами все кончено, — с этими словами он направился к дверям, но женщина бросилась следом и, упав перед ним на колени, обхватила его ноги руками.

— Простите, простите, простите меня, — твердила она, как молитву. — Говорите, что хотите, делайте, что пожелаете, но только не покидайте меня!

— Встаньте, — бросил он нетерпеливо. — Я ни минуты больше не останусь в вашем доме!

Анженн. "Приют Безденежья".

— Собирайся, сегодня мы идем в «Приют безденежья», — проговорила Полин, поднявшись после завтрака в комнату к Анженн.

— Зачем? — удивленно посмотрела та на сестру. — Раздавать суп бездомным?

— Нет, глупая, — снисходительно глянула на нее Полин. — Так называется салон одного аббата, очень известного писателя.

— Аббат, который держит свой салон? — не удержалась от смешка Анженн. — Надеюсь, нам не придется сидеть на церковных скамьях и слушать длинную проповедь о Геенне огненной.

 — Он называется аббатом только потому, что получает доход с одного аббатства, а вовсе не потому, что является духовным лицом, — назидательно проговорила Полин. — А кроме того, к нему очень расположена Нинон де Ланкло и сама вдовствующая королева Анна Австрийская. Ему даже пожалован титул «больного ее Величества».

— А чем он болен? — глаза Анженн заискрились любопытством: «больной ее Величества», надо же!

— Он паралитик, — проговорила сестра, наклоняясь к ней. — А история, из-за которой он стал таким, просто непристойна, — Полин сделала долгую томительную паузу, но потом все же продолжила: — Как то во время карнавала Скаррон вздумал потешить город Манс, душой которого он был. Он велел своему лакею намазать себя с головы до ног медом, потом распорол перину и, вывалявшись в пуху, превратился в какую-то невиданную чудовищную птицу. В этом странном костюме он отправился делать визиты своим многочисленным друзьям и приятельницам. Сначала прохожие с восхищением смотрели на него, потом послышались свистки, затем грузчики начали его бранить, а мальчишки стали швырять в него камнями, и, наконец, Скаррон, спасаясь от обстрела, обратился в бегство; но стоило ему побежать, как все кинулись за ним в погоню. Его окружили со всех сторон, стали мять, толкать, и он, чтобы спастись от толпы, кинулся в реку. Скаррон плавал, как рыба, но вода была ледяная. Он был в испарине, простудился, и его, едва он вышел на берег, хватил паралич. Были испробованы все известные средства, чтобы восстановить подвижность его членов. В конце концов, доктора так измучили его, что он выгнал их всех, предпочитая страдать от болезни, чем от лечения*. Затем он переселился в Париж, заказал себе кресло своего собственного изобретения, на котором теперь весьма ловко передвигается, открыл литературный салон на улице Турнель и женился!

— Женился?! — Анженн схватила сестру за руку. — Не может быть! Кто же решился пойти за него? Или ее насильно выдали замуж? Бедняжка!

— Брак Франсуазы д’Обинье, так звали в девичестве мадам Скаррон, устроила ее опекунша, госпожа Нейан. Она же, кстати, после смерти родителей девочки отдала ее в монастырь урсулинок в Париже, где Франсуазу обратили в католичество.

— Так она что, была протестанткой? И отреклась от веры? — Анженн вспомнились угрюмые гугеноты, суровые и непримиримые фанатики, которых было великое множество на землях барона д'Арсе. Да и сам господин Жаккар, компаньон ее отца в торговле мулами и свинцом, разве он не был приверженцем еретических идей Кальвина?

— Да, как это и ни удивительно. Теперь она добрая католичка, возможно, даже более истовая, чем те, кто был крещен в истинную веру при рождении, — Полин осенила себя крестным знамением и пробормотала начало «Pater Noster».

— Наверно, она очень несчастна, — с состраданием проговорила Анженн. Ей стало нестерпимо жаль незнакомую девушку, лишившуюся родителей, своей веры, да еще и отданную насильно замуж за парализованного мужчину.

— Напротив, их с мужем связывают самые теплые отношения. Редко когда увидишь столь гармоничный союз, основанный на взаимопонимании и уважении.

Но Анженн упрямо качнула головой.

— Я бы никогда не согласилась выйти замуж подобным образом! Это же чудовищно!

— Так выходят замуж все девушки из благородных семей, — удивленно посмотрела на нее Полин. — Не знаю уж, почему отец не сговорился о твоем замужестве, что было бы более правильным, чем посылать тебя в Париж.

— Отец знал, что я скорее умру, чем исполню его волю, — глаза Анженн полыхнули огнем.

— Господи, ты точно сумасшедшая! — воскликнула сестра. — Идем, и скоро ты сама убедишься, насколько довольна своей судьбой Франсуаза Скаррон.

***

Дом аббата, окруженный липовым садом с заросшими дорожками и увитыми диким виноградом беседками, был небольшим и выглядел достаточно уютно. Гостиная, куда их провел слуга, одетый в потертую ливрею, носила отпечаток бедности, но никак не заброшенности. Комната была чисто прибрана, неплохо обставлена. Длинные шелковые занавеси, затканные цветами, когда-то яркими, а теперь несколько полинявшими, закрывали окна. Обивка стен, хоть и скромная, отличалась большим вкусом. Два вежливых, благовоспитанных лакея почтительно прислуживали гостям. Вдоль одной из стен стоял двойной ряд кресел и ряд стульев со старой, с прорехами обивкой. Повсюду были расставлены карточные столы и круглые столики, за которыми, впрочем, никто не сидел — то ли посетителей салона не привлекали азартные игры, то ли они были заняты более интересными вещами. Среди всего этого возвышалось гигантское бюро, простиравшееся до самой стены, к которой оно было придвинуто одной стороной, занимая треть гостиной. Бюро было завалено книгами, брошюрами, газетами, а над ним висели две карты, нарисованные пером на большом листе бумаги, наклеенном на картон. Анженн стала заинтересованно ее рассматривать.

— Вы впервые видите карту Страны Нежности**, прелестное дитя? — раздался откуда-то снизу веселый молодой голос. Обернувшись, Анженн увидела широкое кресло на колесах, в котором, прикрытый покрывалом по грудь, сидел маленький человечек, еще не старый, с приятным смеющимся лицом.

— Господин Скаррон, — присела она в реверансе.

— Ах, как чудесно осознавать, что моя слава опережает меня! — улыбнулся мужчина. — И прекрасные юные девы безошибочно узнают меня даже в самом многолюдном обществе.

Анженн слегка покраснела, осознав свою оплошность.