Сады Рэддхема.

Пролог

Всем дорогим мне людям,
которые верили в то, что я
смогу написать что-то интересное
и достойное; всем, кто случайно
набрёл на эту историю и читает
её; всем-всем-всем в этом мире

На улице так холодно, что даже сквозь плотную ткань перчаток ощущается, как мороз покалывает кожу. Всадник кутается в тёмную накидку, выпуская изо рта маленькое облачко пара. Оно тут же рассеивается в воздухе. Лицо скрывает капюшон, из-под которого практически невозможно различить его черты. Он наматывает поводья на кулак, заставляя лошадь сначала замедлиться, а потом и вовсе остановиться. Кобыла под ним недовольно шаркает копытами по снегу и мотает головой. Незнакомец цокает языком, проводя рукой по её шее в успокаивающем жесте.

Находясь на возвышении, да ещё и верхом на лошади, всадник видит перед собой небольшое озеро с зеркальной гладью, около которого расползается деревня. Домики с активно дымящими трубами и протоптанные кем-то дорожки. Это самая обычная деревня где-то на окраине страны — её местоположение даже не отмечено на карте. Зачем же тогда, спрашивается, страннику останавливаться и наблюдать за озером? Для чего ехать в такой мороз, да ещё и в такую даль от столицы? Уж точно не ради остроты ощущений и красивых пейзажей. Ни лошадь, ни всадник не сходят с места, продолжая терпеливо чего-то ждать.

Он повыше натягивает кожаные перчатки и поворачивает голову в противоположную сторону, вновь осматривая местность. Вокруг один сплошной лес. Сама деревня находится в низине, на берегу того самого озера, что изначально привлекло внимание путешественника. Отличное место для жизни, ничего не скажешь. Хочешь ловить рыбу — вот тебе озеро. Хочешь поохотиться — вот тебе лес. И почва наверняка плодородная. Но для того чтобы найти это место, приходится попотеть — она располагается почти на границе с Домом Воздуха.

Такие деревушки не редкость, и всадник встречает по пути как минимум пять точно таких же: домики, коих от силы штук пятнадцать, окружённые густым лесом и огромными сугробами, возвышающиеся вдоль протоптанной дороги. А может, их того больше. В подобной местности народ знает друг друга поимённо — путешественников в этих краях, тем более в это смутное время, можно сосчитать по пальцам. Единственное, что выделяет эту деревню среди сотен таких же, — это проклятое озеро.

Шум, раздающийся со стороны деревни, заставляет всадника вздрогнуть. Он пытается разглядеть происходящее. Долго всматривается в домики, щурит глаза от яркости белого снега. И тут взгляд цепляется за небольшую процессию: две крепких женщины хватают девушку, держа её настолько высоко, что ноги той отчаянно пинают воздух. Остальные жители покорно следуют за ними.

Эта девушка... по сравнению с теми двумя, она настолько хрупкая, что неосторожное движение может с лёгкостью заставить её треснуть, переломиться, сломаться. Кожа у неё бледная, сливается с сорочкой и снегом. Светлые волосы, что достигают поясницы, растрёпаны, и завывающий со всей силы ветер заставляет их взлетать над плечами. Судя по немного сонному лицу и одеянию, становится ясно — её только подняли с постели.

До него вдруг доносится ещё один истошный крик. Бедная девочка. Перешла дорогу не тем людям и теперь вынуждена пожинать плоды своих ошибок. Она отчаянно мотает головой, пытаясь выбраться из хватки сильных женских рук. Что-то шепчет — он не слышит, но по яростному шевелению её губ может понять, что она просит о милосердии.

Путник лишь на секунду прикрывает глаза. С такого расстояния он видит так мало и размыто, что начинает болеть голова. Глазницы под закрытыми веками вспыхивают острой болью, а потом он распахивает их. Цвета вокруг становятся не такими яркими, домики и деревья превращаются в пятна, а вот лица... теперь он отчётливо видит каждое. Особенно чётко выделяется лицо этой бедной девушки. Во взгляде карих глаз теплится надежда, обращённая к так называемым палачам. Но они на неё не смотрят, с каждым шагом приближаясь к своей цели.

Всадник ощущает, как к горлу подступает ком, сглотнуть который никак не получается. Наблюдать за происходящим тяжело, но ослушаться приказа равно смерти. И он замирает, как мраморное изваяние в Садах Дворца, не находя в себе сил на лишний вдох.

Начинается снег. Крупные хлопья кружат перед глазами, мешая детально рассмотреть картину сего действа. Он должен удостовериться, что всё выполняется идеально и не возникнет никаких проблем или непредвиденных обстоятельств после. Всадник фыркает и вытягивает шею, думая о том, что это неправильно. Но правильность в таких краях в такое время — понятие растяжимое, а быть борцом за справедливость он не нанимался.

Сердце болезненно сжимается, стоит ему заметить, что девушку ведут именно к озеру, которое каким-то чудом не покрывается кромкой льда в такой лютый мороз. Он не знает, как это может быть возможно, но уверен, что сегодняшняя казнь должна состояться с вероятностью ста процентов — этому благоволит даже сама природа. Или магия?

На воде стоит деревянная лодка, пришвартованная к небольшому рыбацкому мостику и покачивающаяся из стороны в сторону на мелких волнах. Крепкий мужчина, сидящий в ней, поднимается на ноги и вытягивает руки, балансируя между лодкой и берегом. Босые ноги девушки упираются в борта. Она вновь истощённо кричит, но теперь крик её больше похож на вопль раненого животного, угодившего в ловушку. Всадник думает, что она наверняка мысленно проклинает всех, кто её окружает, включая и его Суверенного. Из глаз текут слёзы, заставляя светлые волосы липнуть к мокрым покрасневшим щекам.

Лодочник хватает её щиколотку — девушка всячески пытается увернуться, хорошенько пнуть мужчину, но попытки оказываются тщетными. Собравшиеся вокруг люди молча наблюдают за происходящим — лица их похожи на непроницаемую маску. Словно кто-то руководит их эмоциями. Металлическая застёжка обвивает лодыжку и с характерным щелчком захлопывается. То же самое происходит и со второй ногой, после чего они втроём усаживают девчонку в лодку. Подумать только — для усмирения одной девчонки понадобилось целых три человека. Она не перестаёт извиваться, желая вырваться из хватки, но силы неравны. Они продолжают сворачивать её руки, срывая с губ истошные крики.

Часть первая: Дом воздуха. Глава 1.

Часть первая: Дом Воздуха

Селена

После дождя на асфальте образовываются огромные лужи: наступи на одну и провалишься в какой-нибудь волшебный мир, где вокруг летают феи и стрекочут непонятные насекомые, как было в «Хрониках Нарнии». Каждую осень мне приходится становиться невольной участницей этого действа, исполняя пируэты вроде «не наступи в грязь» и «не свались лицом в лужу». И если мне удаётся перепрыгнуть большую часть луж, то не очень благоразумный водитель может с лёгкостью окатить грязной водой, придавая образу своеобразный «шарм». Тогда моё «выступление» считается проваленным. Но, в силу везения, меня эта участь по большей части обходит стороной.

Я стараюсь проскользнуть сквозь толпу спешащих куда-то прохожих. Почти каждую секунду приходится произносить спешное «извините» или «простите» — из-за образовавшейся толкучки я либо наступаю кому-то на ногу, либо случайно толкаю плечом. Люди редко отвечают мне даже раздражённым вздохом, игнорируя происходящее.

Тихо ойкаю, когда чья-то нога придавливает самый кончик конверсов. Шепчу ругательство себе под нос, чувствуя секундный дискомфорт, и пытаюсь как можно скорее пробраться к заветной двери кофейни. В такую рань магазины ещё не успели открыться — стрелка на циферблате наручных часов едва достигает девяти. От яркого света возвышающихся вывесок не слепит глаза, но возникает желание подольше постоять у входа, заворожённо смотря на то, как аккуратно и красиво разложен товар. Рассвет только-только окрашивает небо в ярко-розовый, заставляя лучи осеннего солнца касаться витрин.

Прижимаюсь к стене здания и юркаю к двери, дёргая за ручку. Звенит колокольчик, разбивающий тишину помещения. В нос ударяет запах кофейных зёрен. И хотя кофе я терпеть не могу, этот аромат для меня почти что родной. Блаженно вдыхаю полной грудью и прикрываю глаза, ощущая умиротворение и спокойствие. Подхватывая табличку, поворачиваю её надписью «открыто» к улице.

Помещение кофейни довольно светлое. Тут стоит несколько столиков по всему периметру небольшого, но вместительного зала. Около окон находится высокая барная стойка со стульями на тонких ножках, а прямо напротив двери располагаются касса и витрина, на которой покоятся всевозможные сладости: от простых печений до ярких тортиков. Выглядят они так соблазнительно и красиво, что посетители всякий раз подолгу задерживаются и, не выдерживая, покупают.

— Доброе утро, Миш, — тихо здороваюсь я, прежде чем поднять взгляд на ведущую наверх закруглённую лестницу.

Пальцы цепляют капюшон пальто, откидывая его назад. Светлые волосы, оттенком схожие с насыщенным цветом спелой пшеницы, немного спутываются и прилипают к влажным щекам. Сейчас на улице светит восходящее солнце, но, выходя из дома, я попала под небольшой дождик. Приглаживаю растрёпанные пряди, пытаясь разглядеть в пустом помещении своего напарника, но вместо этого натыкаюсь на собственное отражение в витрине.

Янтарные глаза, от которых веет чем-то приятным. Миша говорит, что глаза часто являются зеркалом души и, по его словам, у меня необычайно добрая душа. Это видно по тёплому оттенку вокруг зрачка, крапинкам, располагающимся по радужке, взгляду, обращённому к окружающим с улыбкой. Вздёрнутый нос, но не как у гордецов или тех, кто насмехается; рассыпанные по лицу веснушки. В такую мерзкую погоду они особенно выделяются, что только подчёркивает персиковый подтон кожи.

Моё оптимистическое настроение слишком заразно, чтобы окружающие не улыбнулись в ответ на мимолётную улыбку, не задержали своего взгляда чуть дольше или не выпустили ничего не значащий смешок. Миша говорит, что я всегда была такой... живой. По крайней мере, столько времени, сколько сама себя помню.

— Я переоденусь и вернусь, — в пустоту произношу я, точно зная, что Миша меня услышит. А затем резко скольжу по ступенькам наверх — туда, где находится маленькая комната для того, чтобы переодеться и оставить вещи.

Моё имя — Селена, что звучит немного странно в сравнении с остальными. Не знаю, что это: чья-то глупая шутка или желание выделить меня среди остальных, но так уж выходит, что имя у меня весьма необычное. Возможно, поэтому меня настигла не самая приятная история. И я бы предпочла забыть её, вот только она отказывается выходить из моей головы.

Шесть лет назад я открыла глаза на больничной койке со страшным осознанием, что не помню практически ничего из своей жизни. Имя, внешность и даже возраст описывала с трудом, напрягая память до нестерпимой боли в голове, разрывающей виски. Я помнила, как читать, писать, могла посчитать, сложить и умножить числа, но на этом все умения заканчивались — воспоминания стёрлись, будто с дискеты, хранившей историю всего моего пути.

В тот день около меня сидели женщина средних лет и парень. После диалога, произошедшего между нами, я узнала, что незнакомка — Мария Морозова — моя тётка по отцу, с которой я и живу, а незнакомец — Михаил Стрелецкий— единственный друг, помнящий обо мне всё до мельчайших деталей. Они знали обо мне столько всего, а я не помнила даже их имён.

К порогу местной больницы меня приволок мужчина, прогуливавшийся с супругой и двумя детьми по парку. Заметил тело, валявшееся без сознания возле берега паркового озера, и поспешил проверить пульс, слабо бившийся сквозь жилку на шее. Если честно, я не помню его имени, но помню точно, что он упомянул про синеву моих губ, пробивавшуюся даже сквозь вечерний мрак. Тогда мне всё это казалось дикостью. Хотелось закрыть уши ладонями, спрятаться куда-нибудь, заставить себя проснуться. Я попыталась ущипнуть себя за руку, чтобы всё оказалось просто плохим сном, моей нехорошей фантазией. Но уже на протяжении шести лет каждый день встаю с кровати и понимаю, что произошедшее мало смахивает на сон. Скорее на чью-то глупую и несмешную шутку.

Из больницы меня благополучно выписали, хоть пробыла я там не так уж и долго — моей жизни в любом случае ничего не угрожало. И пускай я не могла вспомнить то, что происходило со мной до всего случившегося, с расспросами никто не приставал. Ни так называемая тётка, ни друг, ни врачи. Это поначалу казалось слишком подозрительным. Я даже подозревала их в чём-то, но со временем все страхи и сомнения рассеялись. Наверное, потому что они относились ко мне с такой теплотой и заботой, что я просто не могла думать о них плохо. Не имела права.