Сага о бремени падения. Часть 1. Verus Amor

Часть 1. Primum

В самом темном уголке города, там, где тень ночи казалась наиболее густой и непроглядной, где улочки заплетались друг с другом, словно змеи в кошмарах, стояло здание борделя, окутанное таинственностью и влекущее взгляды прохожих. Здесь правил Ситри, принц преисподней, воплощение величайшего искушения, а его имение было красноречивым олицетворением запредельных роскоши и бесконечного разврата.

Фасад борделя казался театральным декором, затянутым багряной драпировкой, на которой плясали золотые узоры и загадочные символы. Окна, подобно темным глазницам, всматривались в души прохожих, а дверь, роскошно украшенная и манящая, была подобна рту зверя, готова в любой момент закрыться за спиной новой жертвы.

Шаг за порогом – и вы оказывались в антре, где пламенные факелы проецировали на стены игру света и тени, создавая иллюзию движения и жизни там, где могла царить лишь бесконечная пустота. Воздух был насыщен ароматами экзотических цветов и дорогих благовоний, смешанными с легким оттенком соблазна и греха.

Салон борделя был поистине величественным. Стены, покрытые темно-изумрудной обивкой, словно поглощали скрытые стоны и шепоты, сохраняя тайны обитателей. Мягкие диваны, устланные бархатом и шелком, приглашали насладиться уединением, а изысканные столики с кристаллическими рюмками обещали забвение в томном опьянении.

Девушки, служанки Ситри, были не простыми обитательницами этого места. Каждая из них обладала своей уникальной красотой и темным очарованием, будто ночные цветы, росшие в саду греха. Их одежды, напоминающие о разорванных цепях нравственности, легко облегали формы, подчеркивая соблазнительность каждого движения, каждой улыбки, каждого взгляда.

Ситри, великий владыка этого заведения, был искусителем безупречного мастерства. Его внешность была удивительной смесью аристократической элегантности и демонической притягательности. Глаза, мерцающие льдинки, обещали потустороннее блаженство, а его голос, словно мед, растекался по венам слушателей, обещая искупление от одиночества и страданий.

Те, кто заходил в бордель, ища утешения в объятиях лёгкой любви, невольно подписывали себя в список жертв Ситри. С каждым вздохом, каждым трепетом сердца, они утрачивали часть своей души, и вскоре она принадлежала уже ему, владельцу этого ночного царства. Мужчины, теряясь в бескрайних глубинах похоти и порока, становились его пешками, добровольно оставляя свои души в залог вечной пытки в Преисподней.

Бордель Ситри не был просто местом разврата. Это был храм искушения, где каждая комната скрывала свои мистические ритуалы, каждый шелест штор был частью вечного заклятья, обрекающего попавших сюда на вечное рабство в пучине его адской империи. Однако, несмотря на всю свою черствость и интриги, Ситри часто испытывал странное одиночество, ведь даже среди бесконечной толпы поклонников и слуг, его сердце оставалось пустым и недоступным для истинных чувств.

Среди посетителей, увлекаемых мерцанием свечей и тяжелыми занавесами, порою попадались и те, кто искал нечто большее, чем просто мимолетные утехи. Иногда, среди искателей удовольствий, находились души, способные увидеть за всей этой маскарадной вуалью глубину и потерянность, которая таилась в Ситри. Эти редкие люди инстинктивно понимали, что за каждой сладострастной улыбкой или волнующим жестом кроется огромная пустота.

Ситри, при всем своем величии, был больше похож на пленника, чем на абсолютного властителя. Его душа, заложенная в основание борделя как краеугольный камень, стала его самой слабой стороной. И хотя он мог читать желания и слабости каждого, кто переступал порог его владений, он оставался слепым к собственному желанию найти спасение.

История борделя и его загадочного хозяина иногда переплеталась с судьбами тех, кто имел силу менять вечные законы.

Итак, в этом лабиринте блаженства и печали, жизнь продолжала свой нескончаемый вальс, интригуя, соблазняя, те сердца, которые по-настоящему готовы были встретиться лицом к лицу с самыми сокровенными тайнами, скрытыми в глубинах этого заведения.

Среди посетителей борделя оказался и Эрик, человек, у которого игра была в крови. Он терял и выигрывал, но в итоге всегда оставался у разбитого корыта.

Однажды вечером, сквозь дым табака и призрачный свет свечей, Эрик вновь оказался за игровым столом в борделе Ситри. Его руки трепетали от азарта, глаза горели жаждой победы, но удача покидала его с каждой новой раздачей.

– Кажется, сегодня не твой день, Эрик, – ласково промурлыкал Ситри, подходя к столу и склонившись к уху игрока. – Может, пора признать поражение?

Эрик с трудом оторвал взгляд от карт и встретился взглядом с демоном, в котором танцевали искры хищного амбра.

– Я... я еще могу выиграть. Просто еще один шанс, – пробормотал он, надежда в голосе уже почти погасла.

Ситри улыбнулся, его зубы сверкнули в полумраке.

– Еще один шанс, говоришь? Я могу предложить тебе это... за подходящую цену.

Так Эрик продал свою душу, полагая, что сможет обыграть судьбу. Но судьба, как и Ситри, была коварна.

Вскоре после этого демон, прогуливаясь по рынку, увидел Эрика, ведущего за руку темноволосую девочку. Она была словно яркий огонек среди серых теней, а ее душа источала сверкающий свет.

Часть 2. Violentiam

Ситри сидел в своем кабинете, окруженный атмосферой древних книг и мерцающими свечами, которые роняли мягкий свет на стены обитые красным бархатом комнаты. Он, как истинный принц Преисподней, обладал всей беспощадностью и харизмой, которую только можно было представить. Его внешний вид отражал его внутреннюю сущность – серебристые волосы словно пламя танцевали вокруг строгого лица с выразительными, холодными глазами, способными пронизывать душу насквозь.

Тяжелые шторы были задернуты, и в полумраке комнаты звучало лишь мягкое потрескивание дерева в камине. Ситри, поигрывая бокалом вина в руке, размышлял о своем скором визите Анны. Он давно установил невидимую связь с Анной – девушкой, чья душа была чиста и ярка, как алмаз, источала свет такой мощи, что даже демонические сущности почувствовали бы себя ослепленными.

Вдруг в дверь кабинета легко постучали, и Ситри исподлобья посмотрел на вход.

– Войдите. – Его голос звучал мягко, но в нем скрывалось что-то грозное.

Анна медленно шагнула внутрь, остановившись на пороге, как будто ступая на зыбкую грань между своим прежним миром и миром, где правили силы, о которых она даже не могла представить. Она облачена была в длинное платье зеленого цвета, которое делало её несказанно прекрасной в этом полумраке, и в её карих глазах отражалась решимость.

– Я… я хочу… – начала Анна, но ее голос застрял в горле и решимость испарилась, когда она встретилась взглядом с Ситри. Он улыбался, но его улыбка больше походила на обещание боли, чем на признак доброжелательности.

– Чего же ты хочешь, незнакомка? – прозвучал его голос, наполненный неожиданным теплом и соблазном.

– Меня зовут Анна, – она собрала волю в кулак, стараясь не показать своего испуга. – Мне нужны деньги. Я готова на всё, чтобы помочь своей семье.

Ситри внимательно рассматривал Анну. Он ощущал тяжесть ее взгляда. В этой хрупкой девушке была сила, которая вызывала желание обладать ей, но и чувство, которое Ситри никогда не признал бы вслух – уважение.

– Ты будешь выполнять только мои поручения. Ты станешь моей… – он задумался на мгновение, выбирая слово, – прислужницей. Согласна?

Анна глубоко вздохнула, как будто с этим вздохом готова была выпустить на волю все свои страхи и сомнения.

– Я согласна, – сказала она твердым, хотя и дрожащим голосом.

Ситри обнажил иглу, и его глаза с ледяным блеском устремились на Анну. Он всегда получал удовольствие от страха, который вызывал у своих жертв, но на этот раз он заинтересован был в другом.

– Конечно, контракт подписывается кровью, – его слова прозвучали почти как мелодия смерти.

Когда девушка, сжимая иглу, коснулась ее острием своей кожи, её рука слегка задрожала, но она сделала это. Красная капля крови упала на бумагу, тем самым скрепив их судьбы.

– К работе приступишь завтра. Я предоставлю тебе комнату для проживания, можешь при желании переехать в неё завтра.

Она кивнула, еле-еле улыбнувшись.

– Ступай. – Он указал на выход.

Девушка поклонилась и осторожными, аккуратными шажками вышла из кабинета Ситри.

По ее уходе, он задумчиво посмотрел вслед. В его сердце, которое не должно было чувствовать ничего кроме жажды власти, поселилось странное чувство, которое он не смог распознать. Анна была его, но не так, как он изначально задумывал. Он задал себе вопрос, который никогда не решался задать: «Что же теперь?»

***

Ситри ощущал с каждым днем все возрастающее раздражение, гнездившееся в его груди словно зловещий черный ворон в покинутом гнезде. Натура Анны, напоминающая нежный цветок, распустившийся среди грязи и разложения, где его нежные лепестки должны были давно увянуть, только подливала масла в огонь его непонимания. Как будто светлая аура девушки осквернялась самим присутствием в этом месте, где страсти и порок были так же обыденны, как и дыхание ветра.

Анна была воплощением загадки, которую Ситри не мог разгадать, сущностью, слишком чистой и непорочной для грязного мира, который он курировал. Ее поведение, словно ритуал святости, было непостижимо и неуместно. Она выполняла его приказы, как будто их идиотизм и нелепость были священными текстами, а не прихотями демона, что ежечасно заставлял ее перекладывать стопки бумаг с одного края стола на другой, словно она была пешкой в какой-то детской, но зловещей игре.

Даже когда Ситри пытался довести Анну до грани, тестировать ее терпение и волю, она оставалась несокрушимой. Их взаимодействие было театром абсурда, где он — директор сцены, а она — непреклонный актер, игнорирующий колкости критиков. Ее молчаливое смирение и отсутствие жалоб казались вызовом самому Ситри, и он чувствовал как его удивление смешивается с зародышем восхищения.

Ее улыбка, вечная и неизменная, словно рассвет, который неизбежно наступает после ночи, мозолила ему глаза. Она улыбалась, занимаясь самыми отвратительными и унизительными делами, будто исполняла балет в присутствии королевской свиты. Эта несгибаемая принципиальность вызывала в нем тошноту, как будто он проглотил яд, но одновременно, как и самый сложный яд, она была и притягательна.

Однажды, когда Анна вошла в его кабинет — ее локоны плыли за ней, а в руках она держала влажную тряпку, готовясь в очередной раз устранить пыль со шкафов — порыв в Ситри достиг апогея. Стремясь подчинить ее своей воле, он слетел со своего стула, как хищник, готовый к нападению, и резким движением прижал ее к стене. В глазах Анны зажглись мерцающие огоньки паники и страха. Ее дыхание на мгновение замерло, словно время остановилось в ожидании судьбы.

Когда его рука, словно змея, проскользнула к ее бедру, Анна не сопротивлялась, несмотря на то, что в ее светло-карих глазах теперь плескался океан страха. Ситри, чувствуя власть над ее бледной кожей, сдавил рукой ее нежную шею, как будто стремясь заставить ее понять всю серьезность его желаний. Он толкнул ее на диван.

Часть 3. Daemon et libro dispositionis

Анна всегда знала – не умом, а тем глубинным, животным чутьём, что Ситри не человек. Воздух вокруг Ситри был гуще и тише, чем положено. Пламя свечей в его присутствии не колыхалось, а застывало ровным, неподвижным столбом. Тени в комнатах борделя ложились странно – длиннее, чернее, будто живые. А его глаза… в них было слишком много знания о вещах, о которых человеку лучше не задумываться.

Она была его служанкой. Работа на него была спасением от долговой ямы. Она стала странной прихотью хозяина заведения, который предпочёл держать её рядом с собой, среди кружев и шёпота грехов, но не позволял опуститься до уровня других девушек. Она чувствовала его взгляд. Всегда. Он висел на ней незримой тяжестью, пока она мыла полы, подавала ему вино, старалась не встречаться глазами с постояльцами. И под слоем страха в ней теплилось запретное, опасное любопытство. Что он такое?

Развязка наступила в его личной библиотеке. Книги здесь пахли не пылью и старостью, а страхом, похотью и отчаянием их прежних владельцев. Анна, с тряпкой в руках, осторожно стирала пыль с корешков, стараясь не читать названий, написанных на забытых языках.

Наклонившись к нижней полке, она увидела книгу, лежащую не на месте. Тяжёлый фолиант в чёрной коже, без названия, лишь со странной, мерцающей печатью. Потянулась, чтобы поправить.

Кончики её пальцев коснулись переплёта – и книга вздрогнула. Не упала, а именно вздрогнула, как живое существо. Из-под обложки выползла тонкая, чёрная дымка, обвила её запястье леденящей хваткой и впилась в сознание одним-единственным словом: «Смотри…»

Перед её внутренним взором вспыхнули чужие воспоминания. Искажённые ужасом лица, чёрные свечи, руны, по которым струилась кровь… и он. Ситри. Но не тот, что похаживал по залу с ледяной улыбкой. Другой. Стоящий в круге из теней, глаза – два уголька, а руки… руки впивались во что-то светящееся, вытягивая из сгустка золотистые, трепещущие нити. И на его лице при этом было выражение глубочайшего, бездонного, наслаждения.

Анна вскрикнула и дёрнула руку. Книга с грохотом рухнула на пол. Дымка исчезла, оставив на запястье синеватый ожог.

– Не трогай то, что тебе не принадлежит, – раздался голос у неё за спиной.

Она взвизгнула, обернулась, прижимая обожжённое запястье к груди. Ситри стоял в дверях, прислонившись к косяку. Без камзола, в одной белой рубашке с расстёгнутым воротом, он выглядел опасно расслабленным. Его взгляд скользнул с её побелевшего лица на упавшую книгу.

– Я… я просто поправляла…
– Я видел, что ты «просто поправляла», – он вошёл, и пространство сжалось. Поднял книгу плавным движением, поставил на место, провёл пальцами по корешку, будто лаская. – Она живая. Немного. Впитала кое-какие… впечатления. Любопытно, что она тебе показала?

Анна молчала, пытаясь отдышаться. Образ его лица, искажённого наслаждением от чужой боли, стоял перед глазами.
– Ты… ты что-то делал с… со светом. Вытягивал его.

Ситри замер, медленно повернулся к ней. В его глазах вспыхнул острый, хищный интерес.
– О-о-о… – протянул он с лёгким, одобрительным шипением. – Видела это? А что ещё? Что ты думаешь, что я делал?

Анна застыла, не дыша, глядя на книгу, затем на него. Сердце бешено колотилось где-то в горле.

– Что… что это было? – её голос прозвучал шёпотом. – Это... магия, – вырвалось у неё.
– А ты боишься магии, Анна?
– Я боюсь того, чего не понимаю.
– Мудро, – кивнул он, и в его голосе зазвучала привычная, ядовитая усмешка. – Так давай проясним. Что ты не понимаешь? Или… кого?

Его движение было плавным и беззвучным, как скольжение тени. Он приблизился, и комната словно сузилась, сфокусировавшись на нём. На его высоком, слишком идеальном росте, на бледной коже, которая в огне камина отливала, как холодный мрамор, на губах, тронутых лёгкой, опасной улыбкой.

– Я… я не понимаю тебя, – прошептала она, отступая на шаг, пока спиной не упёрлась в стеллаж.
– Конкретнее. Ты думаешь, я маг? Алхимик? – Каждое слово он произносил мягко, но они впивались в неё, как иглы.
– Нет… – она качнула головой. Это было не то. Маги старели. У них была человеческая усталость в глазах. У него её не было. Только вечная, ледяная глубина.
– Тогда кто? – он наклонился чуть ближе, и его дыхание, прохладное и с запахом пряных трав и чего-то горького, коснулось её лица. – Скажи, что шепчет тебе твой страх, когда ты остаёшься одна ночью. Скажи, кого ты видишь в своих самых жутких догадках.

Она закрыла глаза, пытаясь собраться с духом. Страх парализовал, но что-то ещё – острое, почти болезненное желание знать правду – толкало вперёд.
– Ты не человек, – выдохнула она.
– Верно. Дальше.
– Ты… живешь долго. Очень долго.
– Ближе.
– Ты берёшь что-то от людей… что-то важное. Я чувствую холод, когда ты рядом. И… – она зажмурилась сильнее, вытаскивая самую страшную догадку, – и я видела, как на тебя смотрит служанка Катрина. Не с интересом. С ужасом. Как на… на нечто не от мира сего.

Он засмеялся. Тихий, бархатный смешок, от которого по спине у неё побежали мурашки.
– Очень наблюдательно. И что же я, по-твоему, за «нечто»?

Тишина повисла густая, как смола. Она знала слово. Оно вертелось на языке с тех пор, как она узнала о контракте, о его нечеловеческой силе. Но произнести его вслух… это значило признать, что её мир окончательно рухнул в бездну.

– Скажи, – его голос стал тише, но в нём появилась стальная нотка. Приказ. – Я хочу услышать это от тебя.

– Демон, – вырвалось у неё, слово, обжигающее губы. Она открыла глаза. – Ты демон.

И тогда он улыбнулся. Его лицо озарилось выражением чистого, почти чувственного удовольствия. Губы растянулись, обнажая ровные зубы, а в глазах вспыхнули те самые крошечные угольки, что она видела в видении. Улыбка хищника, который не просто поймал добычу, а заставил её признать своё положение.

– Наконец-то, – прошептал он, и в его голосе звучало неподдельное, почти сладострастное удовольствие. – Да, Анна. Я демон. Чудовище из кошмаров, которое теперь стоит перед тобой.

Он сделал шаг вперёд, окончательно сокращая дистанцию. Она вжалась в полки, чувствуя, как холод исходит от него волнами.
– И теперь, когда ты это знаешь… что ты чувствуешь? Страх? Отвращение? Желание перекреститься и бежать без оглядки?

Она не могла ответить. Горло сжалось. Она чувствовала всё это одновременно. Леденящий ужас, поднимающийся от пяток к макушке. Горечь от догадки – ведь он скрывал это. И странное, извращённое облегчение – потому что теперь всё сходилось. Его сила, его холод, его сделка… всё обретало чудовищный смысл.

– Я… я боюсь, – честно прошептала она.
– Как и должно быть, – кивнул он, и его рука поднялась, чтобы коснуться её щеки. Она вздрогнула, но не отпрянула. Его пальцы были холодными. – Бойся. Это мудро.

Он наклонился к самому её уху, и его шёпот обжёг кожу ледяным дыханием:
– И ты теперь моя служанка. В моём доме. С моей печатью на контракте. Как… восхитительно. И знаешь что самое вкусное? Твой свет… он от страха стал ещё ярче. Чище. Такая редкость. И он весь… мой. Чтобы трогать. Чтобы наблюдать. Чтобы… испачкать, когда захочется.

Он отстранился, его улыбка стала привычной, насмешливой маской, но в глазах всё ещё плясали дьявольские искорки.
– Продолжай уборку. И постарайся ничего больше не трогать. Некоторые книги… кусаются.

Он развернулся и вышел, оставив её одну в тихой комнате. Она медленно сползла по стеллажу на пол, обхватив колени, прижав обожжённое запястье ко лбу. Она была в пасти чудовища.

Часть 4. Concractus

Прошёл месяц. Месяц, в течение которого Анна видела Ситри лишь мельком – холодным силуэтом, проходящим по коридорам борделя или слышала его насмешливый голос из-за закрытых дверей его кабинета. Она научилась прятать взгляд, подавлять дрожь и делать свою работу механически, пока её мысли метались в клетке страха. Но однажды он просто приказал, пока она в очередной раз смахивала пыль с его стола: «Принеси вина и останься». И она осталась, застыв у стены с графином в оцепеневших руках, пока Ситри разговаривал с тем человеком – мелким ростовщиком с глазами, полными алчности и трусости. Контракт был о процентах, о внезапном наследстве, о том, чтобы конкурент «споткнулся». Воздух в кабинете стал густым и тяжёлым, потом запахло и чем-то гнилостным, что пробивалось сквозь аромат дорогого табака. Когда их руки сомкнулись над пергаментом с кровавой печатью, Анне показалось, что она слышит тонкий, ледяной визг. Её тошнило. Ноги подкашивались. Но она стояла. Потому что его взгляд, скользнувший на неё в тот миг, говорил яснее слов: «Двинешься – будет хуже».

И вот, спустя месяц, снова звонок колокольчика и голос Катрины: «Хозяин требует в кабинет. Немедленно».

Сердце упало в пятки. В кабинете пахло по-другому – дорогими духами. И он был здесь. Тот же ростовщик, но… изменившийся. Его щёки обвисли, глаза впали и бегали по сторонам с лихорадочным блеском. Он был одет богаче, но на нём всё висело, будто на вешалке. От него исходил запах страха – едкий, животный.

– Анна, – голос Ситри был ласковым. Он сидел за своим массивным столом, попивая из бокала дорогое вино. – Налей нашему гостю. Он пришёл… подвести итоги.

Она налила дрожащей рукой. Ростовщик схватил бокал, проливая половину, и залпом осушил. Его пальцы дрожали.

– Срок подошёл, Лукас. – Ситри отставил свой бокал. Его улыбка была обезоруживающей. – Ты получил всё, о чём просил. Богатство. Власть над конкурентами. Теперь… моя очередь.

– Я… я могу отдать больше! – запищал Лукас, его голос сорвался на фальцет. – Деньги! Имущество! Всё, что угодно!

– В контракте чётко указана цена. – Ситри покачал головой с притворной печалью. – Твоя душа. Всё остальное… уже моё по умолчанию.

Он поднялся. Простой, плавный жест. Но воздух в комнате сгустился.

– Нет… – простонал Лукас, отползая к двери. – Нет, пожалуйста, я передумал! Заключим новый договор! Я буду служить тебе! Всё что угодно!

– Поздно, – прошептал Ситри, и в его шёпоте было столько наслаждения, что Анну пробрала дрожь.

Он не стал совершать резких движений. Он просто протянул в сторону Лукаса руку, раскрыв ладонь. И из его пальцев вырвались тонкие, чёрные, как жидкий дым, щупальца. Они нашли Лукаса мгновенно, обвили его, проникли под кожу, в рот, в глаза.

Лукас завизжал. Нечеловечески. Он забился, упал на пол, начал дёргаться в конвульсиях, царапая паркет обломанными ногтями, оставляя кровавые полосы. Его тело начало меняться на глазах: кожа серела и обвисала, волосы седели и выпадали клочьями, глаза мутнели и западали ещё глубже. Но это было не просто старение. Это было вытягивание самой жизненной силы, души, всего, что делало его живым. В воздухе запахло кровью, разложением и чем-то невыразимо сладким и отвратительным – ароматом свежей смерти.

Анна стояла, как вкопанная. Её тело кричало, чтобы она убежала, закрыла глаза, закричала. Но она не могла. Она была парализована ужасом и какой-то чудовищной магией, исходившей от Ситри. Она видела всё. Каждый судорожный вздох Лукаса, каждый клочок кожи, отстающий от костей, превращающийся в прах. И его лицо. Его глаза, полные немого вопля, обращённого к ней, к стенам, к пустоте.

И на фоне этого кошмара – лицо Ситри. Он улыбался. Широко, искренне, с блаженным наслаждением. Его глаза сияли холодным, голодным огнём, он следил за каждым этапом агонии. А потом его взгляд переметнулся на неё. И в нём появилась ещё и… гордость. Удовлетворённое, тёмное одобрение. Смотри, – говорил его взгляд. Смотри, какую красоту я творю. И не отворачивайся.

Её желудок сжался в тугой, болезненный узел. Горло сдавила судорога. Она не успела даже поднести руку ко рту – её вырвало прямо на дорогой персидский ковёр. Кислая желчь смешалась со сладкой вонью смерти, создавая невыносимую смесь.

Конвульсии Лукаса стихли. От него осталась лишь трясущаяся, сморщенная оболочка, обёрнутая в дорогую, теперь слишком просторную одежду. Чёрные щупальца втянулись обратно в руку Ситри. Он вздохнул с глубоким, почти чувственным удовлетворением и сжал ладонь в кулак, будто заключая в ней что-то ценное.

Только тогда Анна смогла пошевелиться. Она сгребёнными руками уткнулась в стену, её тело сотрясали спазмы пустой рвоты и беззвучных рыданий.

Ситри подошёл к ней. Он наклонился к её уху.

– Молодец, – прошептал он, и его голос был тёплым, почти нежным. – Выдержала. Большинство теряет сознание гораздо раньше. В тебе есть… сталь. Умойся и приходи вечером. Мне есть что рассказать тебе.

Она сползла на пол рядом со своей блевотиной, трясясь, и не могла вымолвить ни слова. Кое-как собравшись, она всё-таки тихо выскользнула из его кабинета. Она бежала без оглядки. Ей хотелось смыть с себя всё, что произошло.

***

Тишина в покоях Ситри была иной сегодня. Не тягучей и угрожающей, а хрупкой, словно ледяная корка над чёрной водой, вот-вот готовая треснуть. Анна стояла у камина, но не грелась – она смотрела на пламя, будто ища в нём ответы на вопросы, которые боялась задать. В её руках, как часто бывало в минуты тоски, был простой деревянный медальон – единственная вещь, оставшаяся от отца. Внутри – выцветший локон волос матери и вырезанная из бумаги лилия. «Фамильный знак», – говорила мать со странной, усталой улыбкой. «Твоего отца. Благородного воина. Он погиб за нас».

Ситри наблюдал за ней. Он не пил сегодня своего тёмного вина, просто сидел, откинувшись. Его взгляд скользил по её напряжённым плечам, по тому, как её пальцы сжимали медальон до побеления костяшек.

– Опять тоскуешь по рыцарю в сияющих доспехах? – его голос прозвучал тише обычного, без привычной стальной оболочки.

Она не обернулась, лишь плечи её слегка вздрогнули.
– Оставь его в покое. Ты не имеешь права.

– Право – понятие растяжимое, – он медленно поднялся, и его тень, длинная и нечёткая, легла на неё, не закрывая, а словно обволакивая. – Особенно когда речь идёт о правде. А правда, Анна… она редко бывает удобной. Особенно о тех, кого мы идеализируем.

Она наконец повернулась к нему. В её глазах, обычно таких тёплых, сейчас горел холодный, оборонительный огонь.
– Что ты хочешь сказать? Что он не был героем? Я и так это знаю. Он оставил нас. Но он сражался! Мама…

– Твоя мама просто святая, – перебил он резко, и в его голосе прозвучала редкая, невольная капля уважения, горькая, как полынь. – Она вставала затемно и ложилась после полуночи. Стирала, шила, чистила, гнула спину на чужих огородах, лишь бы в твоей тарелке была похлёбка, а на шее – эта… безделушка. – Он мотнул головой в сторону медальона. – Она врала тебе. Каждый день. Чтобы спасти тебя не от нищеты – с ней она справлялась. Чтобы спасти тебя от позора. От знания, что твоя кровь – труслива и гнила.

Анна отступила на шаг, будто от удара. Сердце застучало глухо и тяжело.
– Ты лжёшь. Ты всегда лжёшь.

– Сегодня – нет, – он сделал шаг вперёд, и теперь они стояли близко. Он не пытался её запугать. Его лицо было серьёзным, почти… печальным. – Эрик не был воином и тем более не был защитником. Он был слабым, жадным, пустым человеком с душой, изъеденной завистью и ленью ещё до того, как я его заметил.

Он говорил медленно, отчеканивая каждое слово, словно вбивая гвозди в крышку гроба её иллюзий.
– Я… подтолкнул его. Да. Сделал так, что кости ложились нужной стороной, что фортуна улыбалась ему ровно до того момента, пока ставки не стали превышать не только его состояние, но и ценность его души. Он проигрывал с азартом, на который был не способен ни в чём другом. Он заложил фамильное серебро. Заложил надежды твоей матери. Пришёл ко мне.

Ситри отвернулся, глядя в пустоту камина, но видя, вероятно, другую картину.
– Он был в ужасе. От долгов, от стыда, от собственной ничтожности. Я предложил ему стандартную сделку. Его бессмертную, уже почти ничего не стоящую душу – за списание всех долгов и сумму, которая показалась ему целым состоянием. Он согласился. Без колебаний. С облегчением в глазах. Он подписал контракт, и в тот миг его душа, серая и безвкусная, начала перетекать ко мне.

Он обернулся, и его взгляд снова впился в Анну. Она стояла, не дыша, лицо её стало мертвенно-бледным.
– А потом… а потом я указал на тебя. И сказал, что есть альтернатива. Не его душа. Его дочь.

В комнате повисла тишина, такая густая, что в ушах зазвенело. Анна видела его слова, как живые картины: жалкий, трясущийся от страха человек, и этот демон, предлагающий чудовищный выбор.

– И знаешь что? – Ситри прошептал, и в его голосе прозвучало неподдельное, давнее удивление, будто он до сих пор не мог этого понять. – Он отказался.

Анна аж подпрыгнула. Отказался. Это слово не вязалось с образом слабака и предателя.
– Он… что?
– Он выпрямился. Насколько мог. Посмотрел мне в глаза – и в его взгляде, уже тускнеющем, уже принадлежащем мне, мелькнула искра. Не благородства. Нет. Что-то другое. Остаток отцовской любви? Привычка считать тебя своей собственностью? Или последний, жалкий вызов судьбе?

Ситри развёл руками в бессильном жесте.
– Его сущность, и без того жидкая и испорченная, просто… испарилась. Растворилась в потоке моей силы, не оставив после себя даже призрака. Он исчез, как пятно на солнце.

Он замолчал, давая ей впитать. Не историю героической гибели, а рассказ о тихом, позорном исчезновении ничтожества, которое в последнюю секунду сделало что-то, отдалённо похожее на благородный поступок.

– Твоя мать осталась одна. С грудой чужих долгов, с ребёнком на руках, с позорным клеймом жены должника. Она вынесла всё. Выкормила тебя. А я… – он горько усмехнулся, – я наблюдал. Ждал. Пока ты вырастешь. Пока этот свет, взлелеянный её потом и кровью, окрепнет и станет… совершенным. А потом пришёл к тебе, когда ты была на краю. Когда отчаяние и долги, оставленные им, наконец настигли и тебя. И предложил свою сделку. Ты же не думаешь, что попала сюда случайно? Ты слишком смышлённая, чтобы поверить в это.

Тишина, наступившая после его слов, была оглушительной. Анна стояла, сжимая медальон так, что дерево треснуло. Все её детские сказки, все тёплые воспоминания о материнских рассказах о храбром отце, все её тайные слёзы по нему – всё это рассыпалось в прах, обнажив убогую, постыдную правду. Её отец был пустым местом.

– Зачем… – её голос был хриплым. – Зачем ты рассказал мне это? Чтобы было больнее? Чтобы окончательно сломать?

Ситри посмотрел на неё, и в его глазах не было триумфа. Была усталость.
– Потому что ложь – это тоже вид долга. И его пора отдавать. Ты живёшь с призраком рыцаря, а носишь печать предателя. Я не могу… я больше не хочу видеть, как ты чтишь память о нём. Ты заслуживаешь знать всё.

Он отвернулся, и его фигура в полумраке казалась невероятно одинокой.
– Теперь ты знаешь. Весь ужас. Всю грязь. Ты можешь ненавидеть меня за то, что я уничтожил твоего отца. Можешь презирать его память. Можешь проклинать день, когда родилась в его семье. Можешь проклинать день, когда пришла ко мне и... когда подписала контракт со мной.

Он просто вышел, тихо прикрыв за собой дверь, оставив её наедине с осколками её мира, с треснувшим медальоном в руке и с правдой, которая жгла душу.