Сага о падении вечности

Глава 1. Verus Amor. Первая встреча

В самом темном уголке города, там, где тень ночи казалась наиболее густой и непроглядной, где улочки заплетались друг с другом, словно змеи в кошмарах, стояло здание борделя, окутанное таинственностью и влекущее взгляды прохожих. Здесь правил Ситри, принц преисподней, воплощение величайшего искушения, а его имение было красноречивым олицетворением запредельных роскоши и бесконечного разврата.

Фасад борделя казался театральным декором, затянутым багряной драпировкой, на которой плясали золотые узоры и загадочные символы. Окна, подобно темным глазницам, всматривались в души прохожих, а дверь, роскошно украшенная и манящая, была подобна рту зверя, готова в любой момент закрыться за спиной новой жертвы.

Шаг за порогом – и вы оказывались в антре, где пламенные факелы проецировали на стены игру света и тени, создавая иллюзию движения и жизни там, где могла царить лишь бесконечная пустота. Воздух был насыщен ароматами экзотических цветов и дорогих благовоний, смешанными с легким оттенком соблазна и греха.

Салон борделя был поистине величественным. Стены, покрытые темно-изумрудной обивкой, словно поглощали скрытые стоны и шепоты, сохраняя тайны обитателей. Мягкие диваны, устланные бархатом и шелком, приглашали насладиться уединением, а изысканные столики с кристаллическими рюмками обещали забвение в томном опьянении.

Девушки, служанки Ситри, были не простыми обитательницами этого места. Каждая из них обладала своей уникальной красотой и темным очарованием, будто ночные цветы, росшие в саду греха. Их одежды, напоминающие о разорванных цепях нравственности, легко облегали формы, подчеркивая соблазнительность каждого движения, каждой улыбки, каждого взгляда.

Ситри, великий владыка этого заведения, был искусителем безупречного мастерства. Его внешность была удивительной смесью аристократической элегантности и демонической притягательности. Глаза, мерцающие льдинки, обещали потустороннее блаженство, а его голос, словно мед, растекался по венам слушателей, обещая искупление от одиночества и страданий.

Те, кто заходил в бордель, ища утешения в объятиях лёгкой любви, невольно подписывали себя в список жертв Ситри. С каждым вздохом, каждым трепетом сердца, они утрачивали часть своей души, и вскоре она принадлежала уже ему, владельцу этого ночного царства. Мужчины, теряясь в бескрайних глубинах похоти и порока, становились его пешками, добровольно оставляя свои души в залог вечной пытки в Преисподней.

Бордель Ситри не был просто местом разврата. Это был храм искушения, где каждая комната скрывала свои мистические ритуалы, каждый шелест штор был частью вечного заклятья, обрекающего попавших сюда на вечное рабство в пучине его адской империи. Однако, несмотря на всю свою черствость и интриги, Ситри часто испытывал странное одиночество, ведь даже среди бесконечной толпы поклонников и слуг, его сердце оставалось пустым и недоступным для истинных чувств.

Среди посетителей, увлекаемых мерцанием свечей и тяжелыми занавесами, порою попадались и те, кто искал нечто большее, чем просто мимолетные утехи. Иногда, среди искателей удовольствий, находились души, способные увидеть за всей этой маскарадной вуалью глубину и потерянность, которая таилась в Ситри. Эти редкие люди инстинктивно понимали, что за каждой сладострастной улыбкой или волнующим жестом кроется огромная пустота.

Ситри, при всем своем величии, был больше похож на пленника, чем на абсолютного властителя. Его душа, заложенная в основание борделя как краеугольный камень, стала его самой слабой стороной. И хотя он мог читать желания и слабости каждого, кто переступал порог его владений, он оставался слепым к собственному желанию найти спасение.

История борделя и его загадочного хозяина иногда переплеталась с судьбами тех, кто имел силу менять вечные законы.

Итак, в этом лабиринте блаженства и печали, жизнь продолжала свой нескончаемый вальс, интригуя, соблазняя, те сердца, которые по-настоящему готовы были встретиться лицом к лицу с самыми сокровенными тайнами, скрытыми в глубинах этого заведения.

Среди посетителей борделя оказался и Эрик, человек, у которого игра была в крови. Он терял и выигрывал, но в итоге всегда оставался у разбитого корыта.

Однажды вечером, сквозь дым табака и призрачный свет свечей, Эрик вновь оказался за игровым столом в борделе Ситри. Его руки трепетали от азарта, глаза горели жаждой победы, но удача покидала его с каждой новой раздачей.

– Кажется, сегодня не твой день, Эрик, – ласково промурлыкал Ситри, подходя к столу и склонившись к уху игрока. – Может, пора признать поражение?

Глава 2. Inconstantia. Вопросы и ответы

Лилит облачена в платье, как мрак ночи, облегающее и подчеркивающее каждый изгиб её тонкой фигуры. Неуверенность и страх потери любви скрылись под маской изысканности и грации, случайно вырываясь наружу в моменты искренности. На её тонких пальцах переливается пара колец, символизирующих ее связь с Преисподней и замужество. Они вибрируют от её биения сердца, откликаясь на волнения, которые она так старательно пытается скрыть от собеседника.

— Вот, скажи, Бель, он меня любит? — голос её задрожал, как нежный листок, вот-вот готовый упасть с дерева осенью, ломкий и уязвимый. В её глазах — бездонных абиссах — замерцала мольба, надежда на утешение, на слово, что сможет зажечь свет в её внутреннем мраке.

— Я тебе психолог демонический, что ли? — не выдержал он. — Я здесь заправляю округом и наталкиваю людишек на сделки. Я не подписывался на это! — Белиал встал перед ней, как незыблемый монумент властности, его поведение искрит иронией и неподдельным раздражением. Его голос — низкий и резкий — разрезает воздух, как молния небеса, оставляя после себя ощущение грядущей бури.

— Ну, пожа-а-алуйста, — она растянула слова, как сладкую карамель, и каждая нота в её мольбе тянула за собой нитки его терпения, окутывая их вокруг его сознания, заставляя Белиала ощутить вину за свою жесткость.

Лилит похожа на ребенка, вынужденного взрослеть слишком рано, и теперь, в моменты уязвимости, её инфантильность просачивается сквозь фасад могущества и неотразимости. Она стоит перед ним, словно цветок в грозу, трепещущий от каждого порыва ветра, но упорно держащийся за свои корни.

— Ты что-то скрываешь от меня! Вы же друзья, да? — её слова настойчивы и обвиняющи, но в глубине звучат страх и ревность.

— Упаси Господи, — его ответ прозвучал как проклятие и молитва одновременно, и даже крест которым он себя благословил, кажется издевкой над этим священным жестом.

Её обида разлилась по лицу, как капли дождя по окну, извиваясь и меняя форму, отражая глубину её разочарований и страхов.

— Ну, нет, милая, — он, наконец, смягчился, его голос обрел ласковые ноты, и он протянул руки, словно пастор, готовый обнять заблудшую душу. — Иди же ко мне.

Она кажется такой маленькой и беззащитной по сравнению с его мощной, как скала, фигурой. Когда они обнялись, их контраст напомнил древнюю картину, где свет и тьма сливаются воедино. И каждый из них, в этом тихом танце рук и сердец, понимает, что в Аду любовь и дружба — это часто просто маски, под которыми скрываются сделки, амбиции и вечная игра власти.

— Надеюсь, мы когда-нибудь вновь воссоединимся с Раем, — ее голос звучал мечтательно, но в нем скрывалась и горечь утраченного, непостижимая тоска по свету, который они оба когда-то потеряли.

Белиал сузил свои огненные глаза, в которых мелькнула тень раздражения и презрения, словно он вспомнил что-то невыносимо отталкивающее, что-то, что приводило его в ярость.

— Нет, спасибо, я больше не хочу ничего общего иметь с этими идиотами, — он произнес эти слова с ядовитым презрением, и его голос был насколько глубок и мощен, что казалось, он может разрушить каменные стены всего лишь своими словами.

Лилит повернула голову. Она смотрела на него, и в ее взгляде читалось не просто любопытство — это была загадка, вызов, который она бросала ему, пытаясь вывести его из себя.

— Будто ты не водишься. Как его там, Ариэль, он же твой друг, — она произнесла это с легким насмешливым оттенком, словно дразнила его, зная, что такие слова могут разжечь в нем гнев.

— Пфф, — Белиал фыркнул, и его губы скривились в ехидной усмешке. — Ты меня знаешь, но несешь такую чушь.

Ее глаза сверкнули, и Лилит сделала шаг вперед, уменьшая расстояние между ними. Ее тело излучало тепло, которое было настолько неуместно в холоде ночи, что казалось, она сама была источником какого-то древнего, могущественного огня.

— Не правда, что ли? — На ее лице заиграла неподдельная улыбка, и в ее глазах появилась хитрость, смешанная с непоколебимой уверенностью. Она знала, что ее слова касаются его.

— Скорее, приятели, которые любят друг с другом потусить. До друзей нам далеко, — он отступил на шаг назад, словно пытаясь уйти от ее проницательного взгляда, но его голос смягчился, обнаруживая ту сложность чувств, которые он пытался скрыть.

— Вы давно знакомы, — прозвучало её заявление, словно она испытывала Белиала, ища в нём слабину, секрет или трещину, сквозь которую могла бы проникнуть.

— Это ничего не меняет, — отрезал Белиал, его голос был твёрд и решителен, как камень, упавший в бездну, не в силах изменить свой путь.

— Пусть так... Но вы же с Люци друзья. Ты можешь знать о нем многое, даже больше, чем я, — её слова тянулись, как ледяные пальцы, стремясь когтями коснуться его сердца.

— К чему ты клонишь? Мне нечего рассказать, кроме того, что ты дорога своему мужу, он от тебя в восторге, — Белиал скрыл под маской безразличия свой внутренний бунт.

— Так бы сразу и сказал, — улыбка Лилит была как первый луч восходящего солнца, рассеивающего тьму её сомнений, и он ощутил, как обвинительное напряжение начало покидать тело, словно птицы, улетающие на юг.

«А в прошлый раз мне не помогло, — мелькнуло в его мыслях. — Надо было раньше сказать!»

— Ты классный, — выдохнула она, и каждый звук казался отшлифованным, призванным быть комплиментом, и Белиал почувствовал, что это было сказано без тени фальши.

— Тебя не понять, Лил, — пробормотал он, словно бросая камешек в водоворот её загадочности.