Сахарная империя. Интересы короны

Глава 1

Карета остановилась раньше, чем я успела морально подготовиться. Констебль открыл дверцу и отступил, не подав руку, просто отошёл, давая понять, что галантность осталась на Кинг-стрит вместе со всем остальным. Я вышла сама, зажмурившись от света после полутьмы кареты, и сразу же из-за угла здания донёсся чей-то вопль, резкий и короткий, за которым последовала брань, потом смех, потом снова тишина, такая же внезапная, как и шум.

Боу-стрит. Вывеску я разглядела не сразу, сначала увидела людей у дверей. Ободранный мальчишка с разбитой губой смотрел на меня с холодным, оценивающим прищуром, каким смотрят на чужое добро, прикидывая его стоимость. Рядом женщина в грязном чепце плакала в платок, не поднимая головы — платок был мокрым насквозь, и плакала она, судя по всему, уже давно и без всякой надежды на то, что это поможет. Двое мужчин со связанными руками переругивались вполголоса, то и дело толкая друг друга плечом с упорством людей, которым больше нечем заняться. Чуть поодаль у стены дремал пожилой констебль с таким лицом, словно жизнь давно перестала его удивлять, и он был этому только рад. Я поняла, что смотрю на них так же, как они смотрят на меня — изучающе, отстранённо, — и что разница между нами сейчас была меньше, чем мне хотелось бы думать.

Меня провели через боковую дверь, отдельно от этой компании. И стоило только переступить порог мрачного здания, в лицо тотчас ударило амбре из застоялого пота, дешёвого джина и кислых помоев, от которого в горле мгновенно запершило. Я невольно перехватила юбки, стараясь не касаться стен: шелк от мадам Лефевр в этих облупившихся коридорах смотрелся так же нелепо, как парадные перчатки в угольном складе.

Мы двинулись вглубь здания, по коридорам, казавшимся бесконечными; на стенах под слоями грязи угадывались чьи-то давние надписи. За закрытыми дверями по обе стороны слышались приглушённые голоса, иногда с внезапными взрывами брани, обрывавшейся так же резко, как и начиналась. Дойдя до лестницы, мы начали подниматься, и деревянные ступени надрывно скрипели под каждым шагом, словно оповещая весь дом о нашем прибытии. Наконец, миновав последний пролёт, где единственное узкое окно под самым потолком едва пропускало бледный прямоугольник неба, мы на секунду замерли перед дверью, которую констебль отворил плечом.

За ней оказался зал, просторнее, чем я ожидала: высокий потолок, скамьи вдоль стен, несколько констеблей у колонн, писари с перьями наготове. Окна выходили на север, и свет в зале был тусклым, при котором лица выглядят усталее, чем есть, а стены давят сильнее, чем должны бы. В дальнем конце, на возвышении за массивным столом, покрытым зелёным сукном, сидел магистр. Немолодой, грузный, с тяжёлыми веками, он изучал бумагу перед собой. Рядом топтался клерк с бумагами под мышкой, старательно хмурившийся и изображавший занятость — от этой старательности веяло такой неопытностью, что на мгновение стало почти смешно.

На скамьях сидело человек пятнадцать. Часть из них явно пришла по своим делам и ждала очереди, но несколько пришли именно сейчас, именно ради этого. Лондон умеет узнавать о происходящем быстро.

Меня оставили перед столом.

— Леди Катрин Сандерс, виконтесса Роксбери? — произнёс магистр, не поднимая глаз.

— Да.

Он поднял голову и несколько секунд разглядывал меня молча, оценивающе, без враждебности, как разглядывают вещь, которую придётся долго хранить.

— Вы знаете, в чём вас обвиняют?

— В общих чертах.

— Тогда уточним, — произнёс он, взял лист и прочёл чуть монотонным голосом, каким читают вслух для протокола: — Сегодня в первой половине дня в доме на Керзон-стрит обнаружен мёртвым виконт Колин Сандерс. Смерть наступила от удара по голове тупым предметом. По свидетельству лакея виконта, незадолго до гибели к нему явился некий человек, сообщивший, что прибыл от леди Сандерс. После этого виконт заперся в кабинете. Лакей, встревожившись долгим молчанием, вошёл и обнаружил тело у стола и лужу крови у головы. — Магистр отложил лист и сложил руки на столе. — Вы отправляли человека к виконту с намерением его убить?

— Нет.

— О смерти виконта вы, когда узнали?

— От констеблей, явившихся ко мне домой.

Он кивнул, не поднимая глаз, бросил что-то писарю вполголоса, и тот немедленно склонился над бумагой.

— Вы инициировали бракоразводный процесс.

— Да.

— Вы покинули супружеский дом против воли мужа.

— Я покинула дом, в котором совершалось прелюбодеяние, — произнесла я. — Церковный суд признал мои доводы обоснованными.

— Тем не менее, — магистр чуть приподнял бровь, — вы имели очевидные основания желать смерти виконта. Живой муж препятствие для вашей свободы. Мёртвый решает все затруднения разом.

Финч предупредил меня ничего не говорить, но сейчас молчание было равносильно признанию и мне оставалось только осторожно говорить, взвешивая каждое слово.

— Вы ошибаетесь, сэр. Вдова имеет значительно меньше прав, чем разведённая женщина. По закону вдова имеет право только лишь на «вдовью долю», но поместья Сандерса обременены долгами, которые в несколько раз превышают стоимость его земель. Мой Билль о разводе уже проходит чтения в Парламенте. Только после его согласования я получу право вести дела от своего имени и распоряжаться собственными средствами. Смерть виконта превращает меня в нищую вдову при пустом наследстве, обложенном кредиторами. Зачем мне убивать мужа за неделю до того, как закон должен был официально вернуть мне право на возврат моего приданного?

Магистр помолчал, глядя на меня с тем же непроницаемым вниманием, пока писарь скрипел пером, дописывая последнее. Потом взял следующий лист.

— Свидетели показывают, что несколько дней назад у особняка леди Мельбурн вы публично оскорбили виконта.

— Виконт публично оскорбил меня, — поправила я. — Явился пьяным к парадному входу и устроил сцену на глазах у нескольких десятков людей.

— Тем не менее у вас имелся мотив, — произнёс он, и «тем не менее» прозвучало уже в третий раз. — У вас на службе состоит некий Ричард Дорсон, известный как Дик Дорс.