Сахарная империя. Сделка равных

Глава 1

Бальный зал особняка на Гросвенор-сквер встретил меня светом, музыкой и равнодушием.

Хрустальные люстры под потолком разливали мягкое, золотистое сияние. Свечи горели в канделябрах вдоль стен, отражаясь в зеркалах и множа пространство до бесконечности. Паркет блестел так, что в нём можно было разглядеть собственное отражение. Тяжёлые портьеры из малинового бархата обрамляли высокие окна, за которыми темнела ночь. Воздух был пропитан запахами: дорогие духи, воск, табачный дым, горячее вино.

Гости разбились на группы. У дальней стены мужчины в тёмных фраках толпились вокруг карточного стола, где шла партия в вист. Ставки, судя по напряжённым лицам, были серьёзные. Ближе к камину расположились дамы — шелест шёлка, веера, смех, похожий на перезвон колокольчиков. Кто-то обсуждал моды, кто-то сплетничал, прикрывая рот кружевным платком. В углу у окна группа джентльменов вела оживлённую беседу, жестикулируя сигарами. Политика, вероятно, или очередной скандал в Парламенте.

Меня объявили. Дворецкий, стоявший у входа, произнёс моё имя — леди Катрин Сандерс — ровным, безразличным голосом, будто я была сотой гостьей за вечер. Граф Бентли, вошедший следом за мной, обменялся короткими приветствиями с хозяйкой дома и тут же растворился в толпе, направившись к карточному столу. Несколько голов повернулось в мою сторону. Оценивающие, холодные взгляды скользнули по мне. Кто-то кивнул из вежливости. Кто-то поднял бровь. Большинство тут же отвернулось, возвращаясь к прерванным разговорам.

Интерес угас за секунды. Я перестала существовать.

Бентли отошёл к карточному столу, где его уже ждали. Я осталась одна, стояла у колонны, сжимая в руках веер из слоновой кости, и пыталась не показать, как неуютно мне в этом зале, полном чужих людей.

Вокруг меня образовался вакуум. Невидимая стена, сквозь которую не проникал ни один звук, ни один взгляд. Люди проходили мимо, не замечая меня. Дамы, проплывавшие в своих воздушных платьях, отводили глаза, будто я была статуей или частью декора. Джентльмены, случайно встретившись со мной взглядом, тут же переводили его на что-то более интересное: на люстру, на окно, на собственные ботинки.

Социальная изоляция: демонстративная, холодная и безжалостная.

Я знала почему. Слухи. Колин успел распространить своё видение событий: безумная жена, бросившая любящего супруга. И теперь высший свет смотрел на меня с осторожностью, как на прокажённую, которая может заразить одним прикосновением.

Медленно выдохнув, я отошла чуть глубже к колонне, прислонилась к холодному мрамору спиной. Пальцы сжали веер сильнее, до боли. Дышать, просто дышать, не показывать, что внутри всё сжалось в тугой ком.

В глубине зала за карточным столом, сидел Бентли. Он не смотрел в мою сторону, разглядывал карты в руке, небрежно бросал фишку на зелёное сукно, переговаривался с партнёрами. Он привёл меня сюда, вовсе не ради светской беседы. Всё это — часть жестокой, но необходимой стратегии.

Мыслями я вернулась на три дня назад, в полумрак кабинета графа.

«Колин подал прошение о признании вас недееспособной, — сухо сообщил тогда лорд Бентли, откладывая газету. — Единственный способ это отбить — показать свету, что ваш ум острее, чем у них всех вместе взятых».

У меня тогда внутри всё оборвалось. Сумасшедший не может быть истцом — это был главный юридический трюк, козырь в рукаве моего мужа. Если меня признают невменяемой, судебный процесс автоматически прекратится. Безумная женщина не имеет правовой дееспособности: она не может требовать развода, не может распоряжаться деньгами. Она переходит под полную опеку мужа или отправляется в Бедлам. И даже показания доктора Морриса тогда не будут рассматриваться по существу, потому что самого дела попросту не будет.

Поэтому я стояла здесь, выпрямив спину, и улыбалась пустоте. Я должна была доказать, что нормальна для этого безумного мира.

Музыка играла тихо: виолончель, клавесин, скрипка. Мелодия плыла под потолком, мягкая, обволакивающая, усыпляющая. Я закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями.

Вдруг рядом раздался женский, сладкий голос, с ядовитой ноткой:

— Леди Сандерс, не так ли?

Я открыла глаза. Передо мной стояла женщина лет сорока, лицо приятное, улыбка широкая. Но глаза холодные, оценивающие, как у торговца, прикидывающего стоимость товара.

— Вы не ошиблись, — ответила я ровно.

— Какая... очаровательная скромность. Я и забыла, как... пасторально одеваются в Кенте. Должно быть, вести о парижских модах доходят до вашей глуши с большим опозданием?

Подколка была классической: указать мне место деревенщины, которая не умеет одеваться к столу.

— Вести доходят исправно, — я улыбнулась одними уголками губ, спокойно расправляя перчатки. — Просто в Кенте у нас есть время развивать вкус, а не слепо копировать картинки из журналов.

Она удивленно моргнула, не ожидая отпора.

— Вы находите столичную моду безвкусной? — фыркнула она.

— Я нахожу её... шумной, — мягко поправила я, многозначительно глядя на её причёску с перьями и обилие кружев. — В Лондоне дамы так стараются привлечь к себе внимание блеском и перьями, возможно боятся, что без этой мишуры их сочтут пустым местом. Я же предпочитаю, чтобы собеседник слушал меня, а не разглядывал мои оборки.

Её веер замер. Назвать её «пустышкой в перьях», не сказав ни одного грубого слова — это был шах и мат.

Улыбка на её лице дрогнула. Где-то справа донёсся приглушённый смешок. Я краем глаза заметила, как несколько мужчин, стоявших неподалёку, переглянулись. Один из них пожилой джентльмен с седыми бакенбардами хмыкнул, покачав головой.

— Хм… как интересно, — выдавила она натянуто. — Что ж, желаю вам приятного вечера, леди Сандерс.

Развернувшись на каблуках, она направилась прочь, к группе дам у камина.

Мелькнула мысль, что с таким ядом на языке я здесь точно ни с кем не подружусь. Впрочем, такой цели лорд Бентли передо мной и не ставил. Ему не нужна была моя популярность, ему нужна была публичная демонстрация ясности рассудка. Я должна была показать, что мой ум остер, как бритва, и уж точно не нуждается в смирительной рубашке Бедлама.

Глава 2

Третье утро после приема началось так же, как и два предыдущих: с липкой, тягучей тревогой ожидания, которая грызла изнутри, не давая покоя даже во сне.

Я открыла глаза рано. За окном, захлебываясь от восторга, свистела какая-то пичуга, совершенно не к месту в моем мрачном настроении. Майское солнце уже било в щели штор, разрезая полумрак комнаты пыльными золотыми полосами.

Я сбросила одеяло, поежившись от утренней прохлады. Накинув шаль на плечи, я подошла к окну и резким движением раздвинула портьеры. Яркий свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Внизу на мостовой, уже кипела жизнь, шумная и безразличная. Лондон проснулся: грохот колес по булыжникам смешивался с криками разносчиков и запахом угольной гари.

В гостиной было чуть теплее благодаря стараниям Мэри, огонь в камине уже весело потрескивал, пытаясь разогнать сырость старого дома. На столе меня ждал завтрак, такой же унылый, как и мои мысли: остывающая овсянка, ломтик вчерашнего хлеба и чайник.

— Доброе утро, госпожа. — Проговорила Мэри, наливая мне в кружку чай, — посыльный был. Еще затемно, до молочника. Сунул записку в руку, буркнул, что ответа не надо, и был таков.

— Где она?

Мэри, торопливо пошарив в кармане передника, вытащила сложенный вчетверо лист. Бумага была плотной и дорогой. Я развернула лист. Почерк был под стать бумаге: крупный, размашистый, уверенный. Почерк человека, который привык отдавать приказы, а не писать любовные послания. Всего одна строка, без вежливых обращений и подписи:

«Буду у вас в три часа пополудни. Бентли».

Я перечитала записку дважды, медленно складывая её обратно. Не «прошу разрешения навестить вас». Не «надеюсь, вам будет удобно принять меня». Просто констатация факта, не терпящая возражений. Он придёт, потому что решил прийти, и моё мнение по этому поводу его не интересует.

Но граф не из тех, кто заглядывает на чай ради светской беседы о погоде и театральных премьерах. Если он тратит время на дорогу в Блумсбери, а это полчаса пути от Гросвенор-сквер, значит, есть причина.

Хорошая или плохая — вот в чём вопрос.

Остаток времени прошел в лихорадочных попытках придать гостиной жилой вид. Мы с Мэри метались по комнате: смахивали пыль, поправляли выцветшие шторы, двигали кресла, пытаясь прикрыть пятна на ковре. Старый дом сопротивлялся, выставляя напоказ свои шрамы, но мы не сдавались.

Ровно в три часа пополудни раздался стук в дверь. Я выпрямилась, расправила складки платья, сделала глубокий вдох. Мэри выскочила из кухни, вытирая руки о передник, бросилась в прихожую. Я слышала, как скрипнул засов, как распахнулась дверь.

— Лорд Бентли, — произнёс низкий мужской голос, спокойный, не нуждающийся в представлениях.

— П-прошу, милорд, — пролепетала Мэри.

Через мгновение в коридоре раздались тяжёлые шаги, дверь распахнулась, и на пороге возник граф.

Его появление в моей убогой гостиной выглядело почти гротескно. Безукоризненный чёрный сюртук из тончайшего сукна и белоснежный шейный платок, повязанный с небрежной элегантностью, казались насмешкой над окружающей нищетой. Вместе с ним в комнату ворвался запах дорогого табака и свежего ветра, мгновенно перебивший затхлый дух старого дома.

За его спиной маячила бледная как мел Мэри, прижимая руки к груди.

Бентли шагнул внутрь, и пространство гостиной мгновенно сжалось. Он огляделся — медленно, методично, с безжалостностью оценщика, которому пытаются продать подделку. Его взгляд не просто скользил по предметам, он вскрывал каждый изъян: выцветший бархат штор, предательскую трещину на потолке, пятно на ковре, которое я тщетно пыталась прикрыть креслом. Лицо графа осталось бесстрастным, но я заметила, как едва уловимо дрогнул уголок его рта. Брезгливость? Или жалость? И то и другое было одинаково унизительно.

— Вот здесь вы принимаете гостей? — осведомился он наконец. В его голосе звучало искреннее недоумение, словно он не мог поверить, что разумный человек способен существовать в таких условиях.

Я выпрямилась, вздернув подбородок:

— Здесь я живу, милорд. А гостей пока не принимала. — Мэри, чай, — бросила я через плечо, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Служанка кивнула и выскользнула за дверь, будто спасаясь от пожара.

Бентли прошел к камину и осторожно, словно боясь испачкаться, опустился в кресло. Перчатки он снимать не стал. Этот жест кольнул меня сильнее любых слов.

Закинув ногу на ногу, он перевел взгляд на меня. Теперь объектом оценки стала я сама: простое муслиновое платье, гладкая прическа, дешевая камея на груди.

— Вы не можете здесь оставаться, леди Сандерс, — произнёс он ровно, без предисловий.

Я села напротив, на жесткий диван, чувствуя себя школьницей, которую отчитывает строгий директор.

— Это не выбор, милорд, это необходимость, — парировала я, глядя ему в глаза. — Вы забываете моё положение. Я беглая жена. По закону я пустое место. У меня нет прав ни на имущество, ни на деньги, ни даже на собственное имя. Любой пенни в этом доме Колин может объявить украденным у него, и суд будет на его стороне.

Бентли слушал молча, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

— Я могу ссудить вам сумму на аренду приличного дома, — предложил он ровно, словно обсуждал покупку лошади. — В Сент-Джеймсе или Мэйфэре. Вы вернёте долг, когда выиграете дело.

Я качнула головой, не раздумывая ни секунды.

— Рано или поздно люди узнают, кто мой благодетель, и пойдут слухи. Беглая жена виконта Сандерса, живущая на средства графа Бентли. Как быстро меня назовут вашей любовницей? Неделя? Две? Эти слухи нам сейчас не нужны, милорд. Они уничтожат мою репутацию быстрее, чем объявления Колина в газетах.

Бентли замолчал, внимательно разглядывая меня, затем коротко кивнул.

— Разумно. Вы видите поле боя целиком, а не только фигуры перед носом.

В этот момент вошла Мэри. Она поставила поднос на стол, звякнув фарфором, расставила чашки и молча вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Глава 3

Остаток дня я провела за столом, который нещадно скрипел при каждом моём движении. Передо мной лежала гора приглашений, пестрое море дорогой бумаги, заполнившее пространство между треснувшей чернильницей и кружкой с недопитым чаем.

Я вскрывала их одно за другим, и по комнате разносился коктейль ароматов: мускус, фиалка, тяжелые восточные масла. Каждое письмо было верхом изящества, и каждое источало одно и то же — липкое, жадное любопытство. Они не звали меня как равную. Они звали меня как редкую бабочку, которую хочется приколоть булавкой к бархатной подложке и рассматривать под лупой, потягивая херес.

Бентли был прав. Я сейчас для высшего света Лондона неведомая зверушка, диковинка, которую хочется рассмотреть, пощупать, обсудить за ужином. А также лорд был прав и в том, что этот дом не подходит для ответных визитов. Если хоть одна из этих дам увидит облупившиеся обои, потёртый ковёр, трещину на потолке их сочувствие мгновенно сменится презрением, а презрение в их мире — смертный приговор.

Но он ошибался в методах. Его схема с леди Уилск казалась мне не просто унизительной, а стратегически неверной. Стать «игрушкой» главной сплетницы Лондона? Жить в её доме из милости, под вечным прицелом её оценивающего взгляда? Сегодня она дает тебе кров, а завтра, если ты наскучишь ей или не оправдаешь ожиданий, выставит за дверь, предварительно облив помоями в каждом салоне.

Нет, благотворительность мне не нужна. В этом мире уважают только два типа силы: древнюю кровь и звонкое золото. Раз крови Катрин Сандерс было недостаточно, чтобы защитить её от побоев мужа, значит, я поставлю на золото.

Стопка приглашений отправилась в сторону. Я придвинула к себе чистый лист и обмакнула перо в чернильницу:

«Сэр Уильям Бейтс,

Благодарю вас за интерес к моему методу. Предлагаю встретиться завтра, в десять часов утра, в конторе моего поверенного, мистера Томаса Финча. Адрес: Докторс-Коммонс, дом 14, второй этаж.

Обсудим детали возможного сотрудничества.

С уважением,
леди Катрин Сандерс».

Второе письмо Финчу. Перо снова заскрипело по бумаге, выводя буквы быстрее и увереннее.

«Мистер Финч,

Завтра, в десять часов утра, в вашей конторе состоится встреча с сэром Уильямом Бейтсом, главным интендантом. Речь пойдёт о контракте на поставку сушёных продуктов для флота.

Прошу подготовить помещение и быть готовым к составлению договора.

Катрин Сандерс».

— Мэри! — Мой голос прозвучал в тишине дома неожиданно властно.

Она появилась мгновенно, будто подслушивала за дверью.

— Нужно отправить их сегодня же, — я протянула ей письма. — Найди надёжного посыльного. Не мальчишку с улицы, который за пенни продаст их первому встречному, а человека с жетоном почтовой службы.

— Будет сделано, госпожа, — отозвалась она, накинула шаль и быстро вышла.

Я проводила её взглядом до двери. Когда щелкнул замок, я подошла к окну. Лондон внизу гудел, как потревоженный улей. Огромный, грязный, безжалостный город, который либо пережует тебя и выплюнет в канаву, либо склонится перед твоей наглостью.

Мэри вернулась через полчаса, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы и сырого лондонского воздуха, запыхавшаяся, но с видом триумфатора, вернувшегося с поля боя. Она буквально влетела в комнату, принося с собой запах уличной сырости.

— Нашла, госпожа! — объявила она с гордостью, стягивая шаль и комкая её в руках. — Парнишка с медным жетоном на груди, номерной, всё как положено. Стоял на углу у рынка, прямо возле мясных лавок. Божился, что надежнее него только Банк Англии. Письма доставляет быстро, ни одного еще не растерял. Я дала ему шесть пенсов, по три за каждое. Обещал, что до полуночи обе записки будут в руках у господ.

— Молодец, Мэри. Спасибо. Иди передохни.

Когда за окном окончательно сгустились синие лондонские сумерки, Мэри накрыла на стол. Наш ужин был простым и сытным, типичным для среднего класса того времени, чьи доходы не позволяли излишеств, но требовали основательности. На фаянсовых тарелках дымился «пастуший пирог» — густое рагу из остатков вчерашней говядины, прикрытое золотистой шапкой запеченного картофельного пюре. Рядом на блюде лежали ломти свежего хлеба и пара соленых огурцов, пахнущих укропом. Венчал стол кусок сыра — островатого и крошащегося, — и небольшой кувшинчик эля, который в этом городе был куда безопаснее сырой воды.

Мы поужинали молча. Мэри сидела напротив, время от времени бросая на меня беспокойные взгляды, но не решаясь заговорить. Я доела пирог, отломила кусок хлеба, запила элем и, поблагодарив, поднялась на второй этаж.

Я легла поздно, но сон не шёл. В темноте спальни ночные звуки города казались пугающе отчетливыми: далёкий лай собак, редкий грохот одинокого экипажа по булыжникам, пьяные выкрики и чей-то надрывный, почти истеричный смех в переулке.

Мысли роились, заставляя меня раз за разом прокручивать в голове каждую фразу, каждый аргумент и каждый возможный поворот завтрашнего разговора. Бейтс наверняка попытается давить авторитетом. Этот человек привык к беспрекословному подчинению, к тому, что перед ним лебезят и заискивают. Но я не собиралась быть одной из многих просительниц. Я шла предлагать спасение.

Лишь когда за окном начало светать, окрашивая небо в бледно-розовые и серые полосы, я провалилась в тяжёлое, беспокойное забытье.

Проснулась я внезапно от резкого стука в дверь. Вскочив с кровати, я первым делом выглянула в окно, осторожно раздвинув штору. На улице стоял экипаж, ничего примечательного, потёртый, с облупившейся краской на дверцах, идеально сливающийся с серостью лондонского утра. А у крыльца моего дома застыл человек. Высокий, широкоплечий, в тёмном сюртуке и шляпе с широкими полями, отбрасывающей глубокую тень на лицо.

Я быстро натянула на себя серое, домашнее платье и поспешила вниз, на ходу приглаживая волосы руками.

Глава 4

Спустя час кэб затормозил у дома с привычным скрипом рессор. Дик спрыгнул с козел прежде, чем колёса окончательно замерли, и распахнул дверцу, подставляя руку для опоры. Я ступила на мостовую, машинально отряхивая дорожную пыль со складок платья, и на мгновение задержалась, глядя на замершую фигуру своего телохранителя.

— Дорс, в чём именно заключается ваша работа?

— Всегда быть рядом, мэм, — ответил он коротко.

— Тогда заходите в дом, — я кивнула на дверь. — Не стоять же вам на улице всю ночь. Спать будете в гостиной, на диване.

Дик молча последовал за мной внутрь, и едва я переступила порог, как из глубины прихожей вынырнула Мэри. Её лицо в тусклом свете свечи казалось почти прозрачным, а голос, сорвавшийся на полушёпот, дрожал от плохо скрываемого волнения:

— Госпожа! Как всё прошло? Интендант… он согласился?

— Да, Мэри. Контракт подписан. Завтра мистер Финч откроет тебе счёт в банке.

— Мне? — переспросила осторожно, будто боялась, что слова рассыплются, если произнести их слишком громко. — Счёт... в банке?

— Тебе, — подтвердила я, проходя в гостиную и опускаясь в глубокое кресло у камина. — По закону я, как замужняя женщина, не имею права владеть имуществом. Любой шиллинг, заработанный мной, принадлежит Колину. Он может явиться в любой момент и потребовать всё до последнего пенни, и закон будет на его стороне.

Мэри побледнела еще сильнее, если это вообще было возможно.

— Но ты незамужняя, — продолжала я. — Закон о покрытии на тебя не распространяется. Поэтому десять процентов от каждого заказа Интендантства будут перечисляться на твой счёт. Официально ты распорядительница по учёту проекта. Фактически ты хранишь мои деньги там, куда мой муж не сможет дотянуться.

Мэри опустилась на краешек стула, прижав ладони к груди, словно пытаясь унять бешеное сердцебиение.

— Я… я не знаю, что сказать, госпожа.

— Скажешь спасибо, когда увидишь первую выплату, — усмехнулась я, чувствуя, как усталость наконец берет свое. — А пока накрой ужин. И для Дорса тоже. С этой ночи он остаётся в доме.

Мэри вскочила, часто закивала и заторопилась на кухню, бормоча что-то невнятное. Дик остался стоять у двери, держа шляпу в руках. Спина прямая, ноги слегка расставлены, всё та же застывшая солдатская стойка, готовая в любой момент среагировать на угрозу.

— Располагайтесь, Дорс, — кивнула я на диван. — Это ваше место на ночь.

Он медленно склонил голову, но сесть не решился, оставшись стоять, как часовой на посту.

Ужин принесли быстро. Мэри накрыла стол в гостиной: всё то же скромное меню — остатки пастушьего пирога, ломоть хлеба, кусок сыра и кувшинчик эля. Для себя и Дика она накрыла на кухне. Оттуда доносились звуки суеты, звяканье посуды и её тихий голос, она пыталась завязать беседу, но Дик отвечал односложно, если вообще считал нужным открывать рот.

Оставшись в одиночестве, я развернула газету, купленную по дороге у уличного разносчика. «Morning Post» — одна из немногих газет, сохранивших остатки независимости. Заголовки пестрели привычными темами: дебаты в Парламенте о хлебных пошлинах, очередные слухи о возможном мире с Бонапартом и громкий скандал в высшем свете, некая леди Х. сбежала с молодым офицером, оставив мужа и троих детей. Светская хроника смаковала подробности с тем особым цинизмом, который присущ людям, обсуждающим чужое падение.

Я дочитала статью, отпила эля и взялась за еду. Пирог был суховат, сыр крошился, но голод брал свое. Я методично управлялась с ужином, продолжая перелистывать страницы: объявления о продаже поместий, реклама чудодейственных эликсиров от всех недугов и краткое извещение о публичной порке вора на Тауэр-Хилл.

Когда с ужином было покончено, я отодвинула тарелку и позвала:

— Мэри! Иди сюда. Будем учиться расписываться.

Она появилась мгновенно, на ходу вытирая руки о передник. Глаза её расширились, в них отразилось смятение, смешанное с благоговением.

— Сейчас, госпожа?

— Сейчас, — отрезала я, поправляя фитиль у свечи. — Завтра тебе в банк. Без подписи счёт не откроют, а ставить крестик в документах Адмиралтейства мы не станем. Это дурной тон для моей распорядительницы.

Мэри робко прошла в гостиную и присела на самый край стула напротив меня. Следом бесшумно, как тень вошёл Дик. Он занял свое место в углу, на стуле у окна, и замер, скрестив руки на груди.

Я пододвинула к себе чистый лист, обмакнула перо в чернильницу и крупно, разборчиво вывела: Mary Brown.

— Смотри, — я повернула лист к ней. — Вот так пишется твоё имя. Сначала попробуй просто обвести буквы. Привыкни к тому, как перо лежит в руке.

Мэри взяла перо так, точно это была раскалённая кочерга. Пальцы её заметно дрожали, и первая попытка вышла комом: буквы расползлись по бумаге, чернила капнули, оставив жирную кляксу.

Она вскинула на меня отчаянный, почти виноватый взгляд.

— У меня не получается, госпожа! Перо меня не слушается!

— Получится, — ответила я твёрдо, не давая ей пасть духом. — Попробуй ещё раз. Медленнее, не дави на кончик так сильно, иначе расщепишь его и забрызгаешь всё вокруг. Просто веди линию.

Она кивнула, закусила губу и снова склонилась над столом так низко, что её чепец едва не коснулся чернильницы. Вторая попытка была чуть увереннее. Третья еще лучше. В тишине гостиной был слышен только скрип пера о бумагу и мерное дыхание Дика в углу.

К десятой попытке рука Мэри наконец перестала дрожать, и буквы выстроились в относительно ровную, пусть и слегка неуклюжую линию. Это была уже не просто мазня чернилами, а её первое заявление о правах на собственную жизнь, скрепленное пером.

Я украдкой бросила взгляд на Дика. Он по-прежнему сидел неподвижно, но вся его напускная безучастность исчезла. Взгляд солдата был намертво прикован к столу, к листам бумаги и тем таинственным знакам, что выводила служанка. Его брови сошлись у переносицы, губы чуть приоткрылись, он всматривался в линии с таким напряжением, будто пытался разглядеть противника в густом тумане, но смысл от него ускользал.