Сахарная империя. Сделка равных

Глава 1

Бальный зал особняка на Гросвенор-сквер встретил меня светом, музыкой и равнодушием.

Хрустальные люстры под потолком разливали мягкое, золотистое сияние. Свечи горели в канделябрах вдоль стен, отражаясь в зеркалах и множа пространство до бесконечности. Паркет блестел так, что в нём можно было разглядеть собственное отражение. Тяжёлые портьеры из малинового бархата обрамляли высокие окна, за которыми темнела ночь. Воздух был пропитан запахами: дорогие духи, воск, табачный дым, горячее вино.

Гости разбились на группы. У дальней стены мужчины в тёмных фраках толпились вокруг карточного стола, где шла партия в вист. Ставки, судя по напряжённым лицам, были серьёзные. Ближе к камину расположились дамы — шелест шёлка, веера, смех, похожий на перезвон колокольчиков. Кто-то обсуждал моды, кто-то сплетничал, прикрывая рот кружевным платком. В углу у окна группа джентльменов вела оживлённую беседу, жестикулируя сигарами. Политика, вероятно, или очередной скандал в Парламенте.

Меня объявили. Дворецкий, стоявший у входа, произнёс моё имя — леди Катрин Сандерс — ровным, безразличным голосом, будто я была сотой гостьей за вечер. Граф Бентли, вошедший следом за мной, обменялся короткими приветствиями с хозяйкой дома и тут же растворился в толпе, направившись к карточному столу. Несколько голов повернулось в мою сторону. Оценивающие, холодные взгляды скользнули по мне. Кто-то кивнул из вежливости. Кто-то поднял бровь. Большинство тут же отвернулось, возвращаясь к прерванным разговорам.

Интерес угас за секунды. Я перестала существовать.

Бентли отошёл к карточному столу, где его уже ждали. Я осталась одна, стояла у колонны, сжимая в руках веер из слоновой кости, и пыталась не показать, как неуютно мне в этом зале, полном чужих людей.

Вокруг меня образовался вакуум. Невидимая стена, сквозь которую не проникал ни один звук, ни один взгляд. Люди проходили мимо, не замечая меня. Дамы, проплывавшие в своих воздушных платьях, отводили глаза, будто я была статуей или частью декора. Джентльмены, случайно встретившись со мной взглядом, тут же переводили его на что-то более интересное: на люстру, на окно, на собственные ботинки.

Социальная изоляция: демонстративная, холодная и безжалостная.

Я знала почему. Слухи. Колин успел распространить своё видение событий: безумная жена, бросившая любящего супруга. И теперь высший свет смотрел на меня с осторожностью, как на прокажённую, которая может заразить одним прикосновением.

Медленно выдохнув, я отошла чуть глубже к колонне, прислонилась к холодному мрамору спиной. Пальцы сжали веер сильнее, до боли. Дышать, просто дышать, не показывать, что внутри всё сжалось в тугой ком.

В глубине зала за карточным столом, сидел Бентли. Он не смотрел в мою сторону, разглядывал карты в руке, небрежно бросал фишку на зелёное сукно, переговаривался с партнёрами. Он привёл меня сюда, вовсе не ради светской беседы. Всё это — часть жестокой, но необходимой стратегии.

Мыслями я вернулась на три дня назад, в полумрак кабинета графа.

«Колин подал прошение о признании вас недееспособной, — сухо сообщил тогда лорд Бентли, откладывая газету. — Единственный способ это отбить — показать свету, что ваш ум острее, чем у них всех вместе взятых».

У меня тогда внутри всё оборвалось. Сумасшедший не может быть истцом — это был главный юридический трюк, козырь в рукаве моего мужа. Если меня признают невменяемой, судебный процесс автоматически прекратится. Безумная женщина не имеет правовой дееспособности: она не может требовать развода, не может распоряжаться деньгами. Она переходит под полную опеку мужа или отправляется в Бедлам. И даже показания доктора Морриса тогда не будут рассматриваться по существу, потому что самого дела попросту не будет.

Поэтому я стояла здесь, выпрямив спину, и улыбалась пустоте. Я должна была доказать, что нормальна для этого безумного мира.

Музыка играла тихо: виолончель, клавесин, скрипка. Мелодия плыла под потолком, мягкая, обволакивающая, усыпляющая. Я закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями.

Вдруг рядом раздался женский, сладкий голос, с ядовитой ноткой:

— Леди Сандерс, не так ли?

Я открыла глаза. Передо мной стояла женщина лет сорока, лицо приятное, улыбка широкая. Но глаза холодные, оценивающие, как у торговца, прикидывающего стоимость товара.

— Вы не ошиблись, — ответила я ровно.

— Какая... очаровательная скромность. Я и забыла, как... пасторально одеваются в Кенте. Должно быть, вести о парижских модах доходят до вашей глуши с большим опозданием?

Подколка была классической: указать мне место деревенщины, которая не умеет одеваться к столу.

— Вести доходят исправно, — я улыбнулась одними уголками губ, спокойно расправляя перчатки. — Просто в Кенте у нас есть время развивать вкус, а не слепо копировать картинки из журналов.

Она удивленно моргнула, не ожидая отпора.

— Вы находите столичную моду безвкусной? — фыркнула она.

— Я нахожу её... шумной, — мягко поправила я, многозначительно глядя на её причёску с перьями и обилие кружев. — В Лондоне дамы так стараются привлечь к себе внимание блеском и перьями, возможно боятся, что без этой мишуры их сочтут пустым местом. Я же предпочитаю, чтобы собеседник слушал меня, а не разглядывал мои оборки.

Её веер замер. Назвать её «пустышкой в перьях», не сказав ни одного грубого слова — это был шах и мат.

Улыбка на её лице дрогнула. Где-то справа донёсся приглушённый смешок. Я краем глаза заметила, как несколько мужчин, стоявших неподалёку, переглянулись. Один из них пожилой джентльмен с седыми бакенбардами хмыкнул, покачав головой.

— Хм… как интересно, — выдавила она натянуто. — Что ж, желаю вам приятного вечера, леди Сандерс.

Развернувшись на каблуках, она направилась прочь, к группе дам у камина.

Мелькнула мысль, что с таким ядом на языке я здесь точно ни с кем не подружусь. Впрочем, такой цели лорд Бентли передо мной и не ставил. Ему не нужна была моя популярность, ему нужна была публичная демонстрация ясности рассудка. Я должна была показать, что мой ум остер, как бритва, и уж точно не нуждается в смирительной рубашке Бедлама.

Глава 2

Третье утро после приема началось так же, как и два предыдущих: с липкой, тягучей тревогой ожидания, которая грызла изнутри, не давая покоя даже во сне.

Я открыла глаза рано. За окном, захлебываясь от восторга, свистела какая-то пичуга, совершенно не к месту в моем мрачном настроении. Майское солнце уже било в щели штор, разрезая полумрак комнаты пыльными золотыми полосами.

Я сбросила одеяло, поежившись от утренней прохлады. Накинув шаль на плечи, я подошла к окну и резким движением раздвинула портьеры. Яркий свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Внизу на мостовой, уже кипела жизнь, шумная и безразличная. Лондон проснулся: грохот колес по булыжникам смешивался с криками разносчиков и запахом угольной гари.

В гостиной было чуть теплее благодаря стараниям Мэри, огонь в камине уже весело потрескивал, пытаясь разогнать сырость старого дома. На столе меня ждал завтрак, такой же унылый, как и мои мысли: остывающая овсянка, ломтик вчерашнего хлеба и чайник.

— Доброе утро, госпожа. — Проговорила Мэри, наливая мне в кружку чай, — посыльный был. Еще затемно, до молочника. Сунул записку в руку, буркнул, что ответа не надо, и был таков.

— Где она?

Мэри, торопливо пошарив в кармане передника, вытащила сложенный вчетверо лист. Бумага была плотной и дорогой. Я развернула лист. Почерк был под стать бумаге: крупный, размашистый, уверенный. Почерк человека, который привык отдавать приказы, а не писать любовные послания. Всего одна строка, без вежливых обращений и подписи:

«Буду у вас в три часа пополудни. Бентли».

Я перечитала записку дважды, медленно складывая её обратно. Не «прошу разрешения навестить вас». Не «надеюсь, вам будет удобно принять меня». Просто констатация факта, не терпящая возражений. Он придёт, потому что решил прийти, и моё мнение по этому поводу его не интересует.

Но граф не из тех, кто заглядывает на чай ради светской беседы о погоде и театральных премьерах. Если он тратит время на дорогу в Блумсбери, а это полчаса пути от Гросвенор-сквер, значит, есть причина.

Хорошая или плохая — вот в чём вопрос.

Остаток времени прошел в лихорадочных попытках придать гостиной жилой вид. Мы с Мэри метались по комнате: смахивали пыль, поправляли выцветшие шторы, двигали кресла, пытаясь прикрыть пятна на ковре. Старый дом сопротивлялся, выставляя напоказ свои шрамы, но мы не сдавались.

Ровно в три часа пополудни раздался стук в дверь. Я выпрямилась, расправила складки платья, сделала глубокий вдох. Мэри выскочила из кухни, вытирая руки о передник, бросилась в прихожую. Я слышала, как скрипнул засов, как распахнулась дверь.

— Лорд Бентли, — произнёс низкий мужской голос, спокойный, не нуждающийся в представлениях.

— П-прошу, милорд, — пролепетала Мэри.

Через мгновение в коридоре раздались тяжёлые шаги, дверь распахнулась, и на пороге возник граф.

Его появление в моей убогой гостиной выглядело почти гротескно. Безукоризненный чёрный сюртук из тончайшего сукна и белоснежный шейный платок, повязанный с небрежной элегантностью, казались насмешкой над окружающей нищетой. Вместе с ним в комнату ворвался запах дорогого табака и свежего ветра, мгновенно перебивший затхлый дух старого дома.

За его спиной маячила бледная как мел Мэри, прижимая руки к груди.

Бентли шагнул внутрь, и пространство гостиной мгновенно сжалось. Он огляделся — медленно, методично, с безжалостностью оценщика, которому пытаются продать подделку. Его взгляд не просто скользил по предметам, он вскрывал каждый изъян: выцветший бархат штор, предательскую трещину на потолке, пятно на ковре, которое я тщетно пыталась прикрыть креслом. Лицо графа осталось бесстрастным, но я заметила, как едва уловимо дрогнул уголок его рта. Брезгливость? Или жалость? И то и другое было одинаково унизительно.

— Вот здесь вы принимаете гостей? — осведомился он наконец. В его голосе звучало искреннее недоумение, словно он не мог поверить, что разумный человек способен существовать в таких условиях.

Я выпрямилась, вздернув подбородок:

— Здесь я живу, милорд. А гостей пока не принимала. — Мэри, чай, — бросила я через плечо, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Служанка кивнула и выскользнула за дверь, будто спасаясь от пожара.

Бентли прошел к камину и осторожно, словно боясь испачкаться, опустился в кресло. Перчатки он снимать не стал. Этот жест кольнул меня сильнее любых слов.

Закинув ногу на ногу, он перевел взгляд на меня. Теперь объектом оценки стала я сама: простое муслиновое платье, гладкая прическа, дешевая камея на груди.

— Вы не можете здесь оставаться, леди Сандерс, — произнёс он ровно, без предисловий.

Я села напротив, на жесткий диван, чувствуя себя школьницей, которую отчитывает строгий директор.

— Это не выбор, милорд, это необходимость, — парировала я, глядя ему в глаза. — Вы забываете моё положение. Я беглая жена. По закону я пустое место. У меня нет прав ни на имущество, ни на деньги, ни даже на собственное имя. Любой пенни в этом доме Колин может объявить украденным у него, и суд будет на его стороне.

Бентли слушал молча, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

— Я могу ссудить вам сумму на аренду приличного дома, — предложил он ровно, словно обсуждал покупку лошади. — В Сент-Джеймсе или Мэйфэре. Вы вернёте долг, когда выиграете дело.

Я качнула головой, не раздумывая ни секунды.

— Рано или поздно люди узнают, кто мой благодетель, и пойдут слухи. Беглая жена виконта Сандерса, живущая на средства графа Бентли. Как быстро меня назовут вашей любовницей? Неделя? Две? Эти слухи нам сейчас не нужны, милорд. Они уничтожат мою репутацию быстрее, чем объявления Колина в газетах.

Бентли замолчал, внимательно разглядывая меня, затем коротко кивнул.

— Разумно. Вы видите поле боя целиком, а не только фигуры перед носом.

В этот момент вошла Мэри. Она поставила поднос на стол, звякнув фарфором, расставила чашки и молча вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Глава 3

Остаток дня я провела за столом, который нещадно скрипел при каждом моём движении. Передо мной лежала гора приглашений, пестрое море дорогой бумаги, заполнившее пространство между треснувшей чернильницей и кружкой с недопитым чаем.

Я вскрывала их одно за другим, и по комнате разносился коктейль ароматов: мускус, фиалка, тяжелые восточные масла. Каждое письмо было верхом изящества, и каждое источало одно и то же — липкое, жадное любопытство. Они не звали меня как равную. Они звали меня как редкую бабочку, которую хочется приколоть булавкой к бархатной подложке и рассматривать под лупой, потягивая херес.

Бентли был прав. Я сейчас для высшего света Лондона неведомая зверушка, диковинка, которую хочется рассмотреть, пощупать, обсудить за ужином. А также лорд был прав и в том, что этот дом не подходит для ответных визитов. Если хоть одна из этих дам увидит облупившиеся обои, потёртый ковёр, трещину на потолке их сочувствие мгновенно сменится презрением, а презрение в их мире — смертный приговор.

Но он ошибался в методах. Его схема с леди Уилск казалась мне не просто унизительной, а стратегически неверной. Стать «игрушкой» главной сплетницы Лондона? Жить в её доме из милости, под вечным прицелом её оценивающего взгляда? Сегодня она дает тебе кров, а завтра, если ты наскучишь ей или не оправдаешь ожиданий, выставит за дверь, предварительно облив помоями в каждом салоне.

Нет, благотворительность мне не нужна. В этом мире уважают только два типа силы: древнюю кровь и звонкое золото. Раз крови Катрин Сандерс было недостаточно, чтобы защитить её от побоев мужа, значит, я поставлю на золото.

Стопка приглашений отправилась в сторону. Я придвинула к себе чистый лист и обмакнула перо в чернильницу:

«Сэр Уильям Бейтс,

Благодарю вас за интерес к моему методу. Предлагаю встретиться завтра, в десять часов утра, в конторе моего поверенного, мистера Томаса Финча. Адрес: Докторс-Коммонс, дом 14, второй этаж.

Обсудим детали возможного сотрудничества.

С уважением,
леди Катрин Сандерс».

Второе письмо Финчу. Перо снова заскрипело по бумаге, выводя буквы быстрее и увереннее.

«Мистер Финч,

Завтра, в десять часов утра, в вашей конторе состоится встреча с сэром Уильямом Бейтсом, главным интендантом. Речь пойдёт о контракте на поставку сушёных продуктов для флота.

Прошу подготовить помещение и быть готовым к составлению договора.

Катрин Сандерс».

— Мэри! — Мой голос прозвучал в тишине дома неожиданно властно.

Она появилась мгновенно, будто подслушивала за дверью.

— Нужно отправить их сегодня же, — я протянула ей письма. — Найди надёжного посыльного. Не мальчишку с улицы, который за пенни продаст их первому встречному, а человека с жетоном почтовой службы.

— Будет сделано, госпожа, — отозвалась она, накинула шаль и быстро вышла.

Я проводила её взглядом до двери. Когда щелкнул замок, я подошла к окну. Лондон внизу гудел, как потревоженный улей. Огромный, грязный, безжалостный город, который либо пережует тебя и выплюнет в канаву, либо склонится перед твоей наглостью.

Мэри вернулась через полчаса, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы и сырого лондонского воздуха, запыхавшаяся, но с видом триумфатора, вернувшегося с поля боя. Она буквально влетела в комнату, принося с собой запах уличной сырости.

— Нашла, госпожа! — объявила она с гордостью, стягивая шаль и комкая её в руках. — Парнишка с медным жетоном на груди, номерной, всё как положено. Стоял на углу у рынка, прямо возле мясных лавок. Божился, что надежнее него только Банк Англии. Письма доставляет быстро, ни одного еще не растерял. Я дала ему шесть пенсов, по три за каждое. Обещал, что до полуночи обе записки будут в руках у господ.

— Молодец, Мэри. Спасибо. Иди передохни.

Когда за окном окончательно сгустились синие лондонские сумерки, Мэри накрыла на стол. Наш ужин был простым и сытным, типичным для среднего класса того времени, чьи доходы не позволяли излишеств, но требовали основательности. На фаянсовых тарелках дымился «пастуший пирог» — густое рагу из остатков вчерашней говядины, прикрытое золотистой шапкой запеченного картофельного пюре. Рядом на блюде лежали ломти свежего хлеба и пара соленых огурцов, пахнущих укропом. Венчал стол кусок сыра — островатого и крошащегося, — и небольшой кувшинчик эля, который в этом городе был куда безопаснее сырой воды.

Мы поужинали молча. Мэри сидела напротив, время от времени бросая на меня беспокойные взгляды, но не решаясь заговорить. Я доела пирог, отломила кусок хлеба, запила элем и, поблагодарив, поднялась на второй этаж.

Я легла поздно, но сон не шёл. В темноте спальни ночные звуки города казались пугающе отчетливыми: далёкий лай собак, редкий грохот одинокого экипажа по булыжникам, пьяные выкрики и чей-то надрывный, почти истеричный смех в переулке.

Мысли роились, заставляя меня раз за разом прокручивать в голове каждую фразу, каждый аргумент и каждый возможный поворот завтрашнего разговора. Бейтс наверняка попытается давить авторитетом. Этот человек привык к беспрекословному подчинению, к тому, что перед ним лебезят и заискивают. Но я не собиралась быть одной из многих просительниц. Я шла предлагать спасение.

Лишь когда за окном начало светать, окрашивая небо в бледно-розовые и серые полосы, я провалилась в тяжёлое, беспокойное забытье.

Проснулась я внезапно от резкого стука в дверь. Вскочив с кровати, я первым делом выглянула в окно, осторожно раздвинув штору. На улице стоял экипаж, ничего примечательного, потёртый, с облупившейся краской на дверцах, идеально сливающийся с серостью лондонского утра. А у крыльца моего дома застыл человек. Высокий, широкоплечий, в тёмном сюртуке и шляпе с широкими полями, отбрасывающей глубокую тень на лицо.

Я быстро натянула на себя серое, домашнее платье и поспешила вниз, на ходу приглаживая волосы руками.

Глава 4

Спустя час кэб затормозил у дома с привычным скрипом рессор. Дик спрыгнул с козел прежде, чем колёса окончательно замерли, и распахнул дверцу, подставляя руку для опоры. Я ступила на мостовую, машинально отряхивая дорожную пыль со складок платья, и на мгновение задержалась, глядя на замершую фигуру своего телохранителя.

— Дорс, в чём именно заключается ваша работа?

— Всегда быть рядом, мэм, — ответил он коротко.

— Тогда заходите в дом, — я кивнула на дверь. — Не стоять же вам на улице всю ночь. Спать будете в гостиной, на диване.

Дик молча последовал за мной внутрь, и едва я переступила порог, как из глубины прихожей вынырнула Мэри. Её лицо в тусклом свете свечи казалось почти прозрачным, а голос, сорвавшийся на полушёпот, дрожал от плохо скрываемого волнения:

— Госпожа! Как всё прошло? Интендант… он согласился?

— Да, Мэри. Контракт подписан. Завтра мистер Финч откроет тебе счёт в банке.

— Мне? — переспросила осторожно, будто боялась, что слова рассыплются, если произнести их слишком громко. — Счёт... в банке?

— Тебе, — подтвердила я, проходя в гостиную и опускаясь в глубокое кресло у камина. — По закону я, как замужняя женщина, не имею права владеть имуществом. Любой шиллинг, заработанный мной, принадлежит Колину. Он может явиться в любой момент и потребовать всё до последнего пенни, и закон будет на его стороне.

Мэри побледнела еще сильнее, если это вообще было возможно.

— Но ты незамужняя, — продолжала я. — Закон о покрытии на тебя не распространяется. Поэтому десять процентов от каждого заказа Интендантства будут перечисляться на твой счёт. Официально ты распорядительница по учёту проекта. Фактически ты хранишь мои деньги там, куда мой муж не сможет дотянуться.

Мэри опустилась на краешек стула, прижав ладони к груди, словно пытаясь унять бешеное сердцебиение.

— Я… я не знаю, что сказать, госпожа.

— Скажешь спасибо, когда увидишь первую выплату, — усмехнулась я, чувствуя, как усталость наконец берет свое. — А пока накрой ужин. И для Дорса тоже. С этой ночи он остаётся в доме.

Мэри вскочила, часто закивала и заторопилась на кухню, бормоча что-то невнятное. Дик остался стоять у двери, держа шляпу в руках. Спина прямая, ноги слегка расставлены, всё та же застывшая солдатская стойка, готовая в любой момент среагировать на угрозу.

— Располагайтесь, Дорс, — кивнула я на диван. — Это ваше место на ночь.

Он медленно склонил голову, но сесть не решился, оставшись стоять, как часовой на посту.

Ужин принесли быстро. Мэри накрыла стол в гостиной: всё то же скромное меню — остатки пастушьего пирога, ломоть хлеба, кусок сыра и кувшинчик эля. Для себя и Дика она накрыла на кухне. Оттуда доносились звуки суеты, звяканье посуды и её тихий голос, она пыталась завязать беседу, но Дик отвечал односложно, если вообще считал нужным открывать рот.

Оставшись в одиночестве, я развернула газету, купленную по дороге у уличного разносчика. «Morning Post» — одна из немногих газет, сохранивших остатки независимости. Заголовки пестрели привычными темами: дебаты в Парламенте о хлебных пошлинах, очередные слухи о возможном мире с Бонапартом и громкий скандал в высшем свете, некая леди Х. сбежала с молодым офицером, оставив мужа и троих детей. Светская хроника смаковала подробности с тем особым цинизмом, который присущ людям, обсуждающим чужое падение.

Я дочитала статью, отпила эля и взялась за еду. Пирог был суховат, сыр крошился, но голод брал свое. Я методично управлялась с ужином, продолжая перелистывать страницы: объявления о продаже поместий, реклама чудодейственных эликсиров от всех недугов и краткое извещение о публичной порке вора на Тауэр-Хилл.

Когда с ужином было покончено, я отодвинула тарелку и позвала:

— Мэри! Иди сюда. Будем учиться расписываться.

Она появилась мгновенно, на ходу вытирая руки о передник. Глаза её расширились, в них отразилось смятение, смешанное с благоговением.

— Сейчас, госпожа?

— Сейчас, — отрезала я, поправляя фитиль у свечи. — Завтра тебе в банк. Без подписи счёт не откроют, а ставить крестик в документах Адмиралтейства мы не станем. Это дурной тон для моей распорядительницы.

Мэри робко прошла в гостиную и присела на самый край стула напротив меня. Следом бесшумно, как тень вошёл Дик. Он занял свое место в углу, на стуле у окна, и замер, скрестив руки на груди.

Я пододвинула к себе чистый лист, обмакнула перо в чернильницу и крупно, разборчиво вывела: Mary Brown.

— Смотри, — я повернула лист к ней. — Вот так пишется твоё имя. Сначала попробуй просто обвести буквы. Привыкни к тому, как перо лежит в руке.

Мэри взяла перо так, точно это была раскалённая кочерга. Пальцы её заметно дрожали, и первая попытка вышла комом: буквы расползлись по бумаге, чернила капнули, оставив жирную кляксу.

Она вскинула на меня отчаянный, почти виноватый взгляд.

— У меня не получается, госпожа! Перо меня не слушается!

— Получится, — ответила я твёрдо, не давая ей пасть духом. — Попробуй ещё раз. Медленнее, не дави на кончик так сильно, иначе расщепишь его и забрызгаешь всё вокруг. Просто веди линию.

Она кивнула, закусила губу и снова склонилась над столом так низко, что её чепец едва не коснулся чернильницы. Вторая попытка была чуть увереннее. Третья еще лучше. В тишине гостиной был слышен только скрип пера о бумагу и мерное дыхание Дика в углу.

К десятой попытке рука Мэри наконец перестала дрожать, и буквы выстроились в относительно ровную, пусть и слегка неуклюжую линию. Это была уже не просто мазня чернилами, а её первое заявление о правах на собственную жизнь, скрепленное пером.

Я украдкой бросила взгляд на Дика. Он по-прежнему сидел неподвижно, но вся его напускная безучастность исчезла. Взгляд солдата был намертво прикован к столу, к листам бумаги и тем таинственным знакам, что выводила служанка. Его брови сошлись у переносицы, губы чуть приоткрылись, он всматривался в линии с таким напряжением, будто пытался разглядеть противника в густом тумане, но смысл от него ускользал.

Глава 5

Мы вернулись из банка в тот час, когда послеполуденное солнце стояло в самом зените, заливая ослепительным светом узкие улицы Блумсбери. Воздух здесь, в отличие от просквоженного ветрами Сити, казался плотным и неподвижным; он был густо настоян на запахе разогретого камня и тяжелых кухонных ароматах, доносившихся из цокольных этажей. Кэб замер у дома с протяжным, жалобным скрипом. Дик, спрыгнув с козел, привычным скупым жестом распахнул дверцу, выпуская нас наружу.

Едва коснувшись мостовой, я на ходу отряхнула дорожную пыль, осевшую в складках юбки, и обернулась к Дорсу.

— Подождите здесь. Мне нужно лишь сменить платье, и мы немедленно отправимся на Харли-стрит.

Дик ответил коротким кивком и остался у экипажа. Мы же с Мэри поспешили скрыться в прохладной тишине дома. Она всё ещё пребывала в каком-то лихорадочном оцепенении: судорожно прижимала к груди банковскую книжку, вцепившись в неё побелевшими пальцами. В её глазах, блестевших от восторга и испуга, читалась наивная вера в то, что это хрупкое сокровище может раствориться в воздухе, стоит ей хоть на миг ослабить хватку.

— Мэри, — окликнула я её, возвращая в реальность, — помоги мне переодеться, у меня всего лишь сорок минут.

Она вздрогнула, точно очнувшись от транса, сунула книжку глубоко в карман платья и заторопилась следом за мной на второй этаж.

В спальне я первым делом распахнула старый сундук, стоявший у стены. Стоило крышке откинуться, как комнату наполнил густой, успокаивающий аромат сушёной лаванды. Там лежало моё лучшее платье из Кента. Тёмно-синий муслин, безупречно строгий крой, полное отсутствие кружев или легкомысленных бантов. Это было платье «благородной бедности» — чистое, добротное, лишённое столичного лоска. Именно то, что нужно, чтобы вызвать сочувствие, не роняя достоинства.

Я быстро стянула запылённое дневное платье, бросив его на изножье кровати. Мэри помогла мне облачиться в синее, расправляя каждый шов и подтягивая ленты. Ткань приятно холодила кожу, ложась мягкими складками, которые придавали фигуре необходимую стать.

— Волосы, — велела я, опускаясь на жесткий стул перед зеркалом.

Мэри взялась за работу с молчаливым усердием. Она скрутила их в простой, но изящный узел на затылке, закрепила шпильками и, чуть помедлив, добавила тонкую синюю ленту, идеально подходящую к платью. Никаких локонов, никаких кокетливых завитков, которые могли бы выдать во мне желание понравиться, всё было почти монашески.

Я оглядела своё отражение в мутноватом стекле. Женщина, смотревшая на меня оттуда, выглядела безупречно в своей строгости. Скромная, но не жалкая. Пострадавшая, но сохранившая внутренний стержень. Именно такой меня и должны были увидеть в гостиной на Харли-стрит.

— Готово, — выдохнула я, поднимаясь. — Спасибо, Мэри.

Она ответила глубоким, старательным и оттого немного неуклюжим реверансом. Получив должность будущей распорядительницы, Мэри уцепилась за эту возможность мертвой хваткой, и теперь она при каждом удобном случае подчеркивала свой новообретенный статус. Я не стала поправлять её, в глазах девушки горел огонь честолюбия, который был мне только на руку. Напротив, я позволила себе едва заметно улыбнуться в ответ, закрепляя в ней эту уверенность.

И больше ни слова не сказав, я накинула на плечи лёгкую шаль и, подхватив ридикюль, направилась к выходу.

Дик всё так же стоял у кэба, не сдвинувшись ни на дюйм. Завидев меня, он молча распахнул дверцу, и я забралась в прохладный полумрак экипажа. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отсекая звуки улицы. Через секунду карета качнулась под тяжестью вскочившего на козлы Дорса, и колёса загрохотали по неровным булыжникам.

Поездка заняла чуть менее получаса. Я смотрела в окно, наблюдая, как сонные улочки Блумсбери сменяются шумными перекрестками, а затем чинными кварталами Мэрилебона. Здесь шум города затихал, уступая место респектабельному спокойствию, нарушаемому лишь перестуком копыт породистых лошадей.

Вскоре мы въехали на Харли-стрит. Улица встретила нас ровными рядами особняков, стоявших плечом к плечу с безупречной симметрией. Фасады из тёмного кирпича смотрели на мир строгими рядами высоких окон, и в этом единообразии читалась уверенная власть старых денег.

Экипаж замедлил ход и плавно остановился у дома номер двенадцать. Он ничем не выделялся среди соседей, кроме, пожалуй, исключительной чистоты белокаменных ступеней и входной двери, выкрашенной в глянцево-чёрный лак.

Я выбралась из кэба, на мгновение задержавшись, чтобы поправить шаль, и решительно направилась к дверям. Но не успела я поднять руку к тяжёлому кольцу в пасти латунного льва, как дверь бесшумно распахнулась, и на пороге возник лакей в безупречной ливрее.

— Леди Сандерс? — осведомился он с той ледяной учтивостью, которая приличествует слуге в подобном доме.

— Да.

— Прошу вас, мадам. Леди Уилкс ожидает.

Он отступил в сторону, приглашающим жестом указывая на прохладную глубину холла. Я шагнула внутрь, и мои каблуки глухо застучали по безупречно вымытому мрамору. Однако я не успела сделать и трех шагов, как в дальнем конце коридора зашуршало платье, и из тени навстречу мне почти вылетела невысокая, но величественная матрона.

Её статус угадывался мгновенно: ни одна экономка не позволила бы себе платье цвета бордо с такой богатой кружевной отделкой, а уж тем более массивный гребень с аметистами, венчавший седые волосы. Леди Уилкс, а это могла быть только она, казалась воплощением непоколебимой власти. Острые черты её лица смягчались живым блеском проницательных серых глаз, в которых сейчас читалось нетерпеливое ожидание.

— Леди Сандерс! — её голос, звучный и глубокий, мгновенно заполнил пространство холла. — Какая радость!

Она порывисто протянула мне обе руки, но стоило моим пальцам коснуться её ладоней, как она тут же перехватила меня под локоть. Одним решительным движением увлекла меня в сторону подальше от любопытных ушей лакея и доверительно понизила голос:

Глава 6

Стук в дверь был не просто громким, он был бесцеремонным. Я вздрогнула, вырываясь из вязкого утреннего сна, и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок. В комнате было уже совсем светло; солнце, поднявшееся над крышами Блумсбери, высвечивало каждую пылинку в воздухе и окрашивало обои в теплый, золотистый цвет.

Когда удары повторились, заставив дребезжать оконные стекла, внизу началось движение. Тяжелые, размеренные шаги Дика гулко отозвались в пустоте коридора. Я накинула халат, торопливо затягивая пояс, и вышла на лестничную площадку. Холодный воздух прихожей мгновенно выветрил остатки сна. Внизу лязгнул засов, и дверь распахнулась, впуская в дом резкий запах уличной гари и утренней сырости.

На пороге стоял Финч.

Он выглядел так, будто прошел пешком через пол-Лондона или вовсе не ложился. Галстук сбился в сторону, измятый сюртук висел мешком, а лицо казалось серым под слоем дорожной пыли. Дик, оценив состояние гостя, молча отступил, позволяя ему войти. Финч поднял голову, и наши взгляды встретились.

— Леди Сандерс! — голос его был сиплым, надтреснутым. — Простите, что так рано, но дело не терпит отлагательства!

Я осталась на верхней ступени, сжимая перила. Мне следовало бы вернуться в спальню и привести себя в порядок, прежде чем предстать перед мужчиной, но вид взмыленного адвоката заставил забыть о приличиях.

— Говорите, Финч.

Он похлопал себя по карману сюртука, где глухо звякнули ключи, и крепче прижал к груди папку, перевязанную красной тесьмой.

— Пивоварня, — выдохнул он. — Всё подписано. Бейтс прислал бумаги, едва солнце коснулось крыш. Здание перешло в наше полное распоряжение.

Я почувствовала укол торжества, но он тут же сменился тревогой. Финч не выглядел как человек, принесший добрую весть, он переминался с ноги на ногу, избегая моего взгляда.

— Но? — я прищурилась.

— Интендантство не желает ждать, — он понизил голос, словно Бейтс мог подслушивать за дверью. — Они уже отправили первый обоз. Две туши говядины и телегу с овощами. Всё это будет у ворот пивоварни сегодня к полудню.

— Сегодня?

— Да.

— К полудню.

— Да, леди Сандерс.

— Этот человек либо опасно глуп, либо ведет свою игру, — процедила я сквозь зубы. — Он хочет, чтобы мясо испортилось, а потом он пришёл к адмиралу Грею и сказал: «Видите? Я же говорил, что женщина не способна вести такое дело».

Финч побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно.

— Леди Сандерс, я не думаю, что сэр Уильям...

— Не думайте, Финч, — оборвала я его, разворачиваясь в сторону комнаты. — Дорс, готовьте кэб, немедленно. Мы едем в Саутуорк.

Я поспешила обратно в спальню, на ходу скидывая халат. Из сундука на свет появилось темно-серое платье из плотного калико. Ночная сорочка полетела на кровать следом за халатом, и на мгновение жесткая, не успевшая согреться ткань платья обожгла кожу холодом, заставляя окончательно проснуться. Волосы я скрутила в жесткий жгут, безжалостно втыкая шпильки; мне было плевать, как я выгляжу, лишь бы пряди не лезли в лицо.

Когда я спустилась, Финч всё так же стоял в прихожей, вцепившись в свою папку и едва не подпрыгивая от нетерпения. Мэри уже хлопотала рядом: она успела поставить на столик чашку с горячим чаем, а когда я подошла, сунула мне в руку небольшой сверток, обернутый в чистую салфетку.

— Возьмите, госпожа. Здесь пирог с вечера остался.

Я кивнула, благодарная ей за заботу. Перехватила чашку, сделала жадный глоток, обжигающая жидкость прокатилась по горлу, но голова мгновенно прояснилась. Пирог я сунула в карман платья и, не теряя больше ни секунды, шагнула к выходу.

Дик уже стоял у кэба, придерживая дверцу. Я забралась в душный полумрак экипажа, Финч неловко втиснулся следом и устроился напротив. Резкий стук захлопнувшейся двери разом отсек нас от утреннего затишья улицы. Экипаж вздрогнул, колеса с грохотом ударили по булыжной мостовой, и мы набрали ход.

Лондон уже не спал. Тихие кварталы Блумсбери быстро остались позади, сменившись деловитым, грубым гулом проснувшегося гиганта. Город не раскачивался — он бурлил, подхватывая наш кэб и неся его в общем потоке. За окнами мелькали телеги зеленщиков и тяжелые фургоны, груженные углем; грохот копыт по камням сливался в единый монотонный шум, не дающий сосредоточиться на мыслях.

Воздух, врывавшийся в приоткрытое окно, постепенно становился плотным и тяжелым. К привычному дыму печных труб примешивалась едкая вонь сточных канав и железный, острый запах мясных лавок. Саутуорк приветствовал нас своим особым духом: тяжелой смесью перебродившего сусла, дубленой кожи и сырого речного тумана.

Спустя некоторое время грохот колёс по мостовой стал ещё резче, кэб несколько раз подпрыгнул на разбитой дороге, заставляя нас с Финчем хвататься за поручни. Наконец, экипаж начал замедлять ход, пока окончательно не замер у обочины.

Я выглянула в окно.

Перед нами высились массивные деревянные ворота. Дерево давно почернело от влаги, краска облупилась, а ржавые петли выглядели так, словно держались на одном лишь честном слове. Над створками криво висела вывеска с едва различимыми буквами: «Harwell & Sons. Брюэрс».

— Это бывшая пивоварня Харвелла, — подал голос Финч, поправляя съехавший набок галстук. — Интендантство выкупило её у вдовы.

— Посмотрим, что нам досталось в наследство, — ответила я и толкнула дверцу.

Первое, что я увидела, была толпа. У ворот стояло человек пятнадцать — хмурые, небритые мужчины в засаленных куртках и кепках, которые давно потеряли форму. Они переминались с ноги на ногу, кто-то пускал дым из короткой глиняной трубки, кто-то лениво сплёвывал под ноги. При моём появлении разговор оборвался разом. В этой внезапной тишине я кожей почувствовала их тяжёлый, недоверчивый взгляд, с той самой долей мужской насмешки, которую я ожидала встретить.

Финч выбрался следом, суетливо оправляя сюртук и пытаясь придать лицу серьёзное выражение.

Глава 7

Я медленно обвела взглядом мужчин, задерживаясь на каждом чуть дольше, чем того требовали приличия, затем сделала шаг вперед и объявила:

— Остальные за работу! Кто из вас управлялся с печами?

Из толпы вышел старик. Его лицо, исчерченное глубокими морщинами, казалось высеченным из старого дуба. Он стянул засаленную кепку и скомкал её в огромном, узловатом кулаке.

— Джим Коллинз, миледи. Двадцать лет здесь топлю, ещё при старом хозяине работал.

— Отлично, Коллинз. — Я кивнула ему. — Твоя задача: запустить все печи. Мне нужно, чтобы к полудню здесь было сухо и жарко, как в доброй пекарне. Выгоняй сырость из углов, не жалей угля. Справишься?

— Сделаем, — коротко бросил старик, нахлобучивая кепку. Он развернулся и зашаркал к печам.

— Теперь вода. Котлы на огонь, вёдра на огонь — всё, что держит воду, ставьте греться. Как только закипит, ошпариваем каждый дюйм: столы, чаны, лотки. Мясо грязи не терпит. Если хоть одна туша пойдет пятнами, Интендантство нам выставит счёт. Живо к колодцу!

Они зашевелились медленно и неохотно. Послышалось ворчание, которое всегда сопровождает начало тяжелого и, по их мнению, бессмысленного труда. Двое потащили вёдра к колодцу, остальные принялись греметь котлами, но в их движениях сквозила ленивая небрежность. Они терли столешницы так, словно боялись их поцарапать, едва касаясь дерева мокрыми тряпками.

Я понимала: если я сейчас просто буду стоять и указывать пальцем, они провозят эту грязь до самого полудня. Для них я была лишь «госпожой» в чистом платье, которая понятия не имеет, как отмывается вековой налет.

Поэтому я решительно закатала рукава до локтей, а в углу нашлась тяжелая щетка с жесткой щетиной и кусок грубого холста.

— Смотрите сюда! — выкрикнула я, перекрывая гул растапливаемых печей.

Подошла к ближайшему столу, набрала в горсть песка из ящика у стены, плеснула воды и с силой прижала щетку к дереву. Я терла так, что заныли плечи, вычищая серую пыль и старые пятна из каждой трещины, пока древесина не начала светлеть.

— Вот так это делается! — я выпрямилась, тяжело дыша и глядя прямо на притихших рабочих. — Берите щетки, ищите тряпки, какие здесь найдете, и приступайте. Каждый стол должен быть белым, как свежий холст! Живо!

Мой пример подействовал лучше любых приказов. Увидев, что женщина не боится испортить руки и знает, как управляться с песком, мужчины словно очнулись. Скепсис в их глазах сменился деловым интересом. Один из них молча подхватил вторую щетку, другой принялся с остервенением драть соседний стол.

Финч, до этого стоявший у стены бледной тенью, дернулся было ко мне:

— Леди Сандерс, вы же не собираетесь...

— Работать? Собираюсь, Финч, — отрезала я, не глядя на него. — И вы тоже. Или помогайте, или отойдите и не мешайте.

Он открыл рот, поправил свои бумаги и, обреченно вздохнув, начал снимать сюртук.

Вскоре работа в зале приобрела ритм.

Никто не остался в стороне. Я видела, как Финч, оставшись в одной жилетке, неумело, но усердно трет тряпкой решетчатые лотки. Его лицо раскраснелось, рукава рубахи прилипли к телу, но он не останавливался, стараясь не отставать от рабочих. Дик и остальные мужчины таскали чаны, обливая кипятком старое дерево столов; зал наполнился скрежетом щеток и тяжелым сопением людей, ведущих бой с многолетней грязью.

Коллинз тем временем затопил печи. Он взялся за дело со знанием опытного истопника: когда дрова только занялись, густой сизый дым вырвался из заслонок и заполнил пространство, заставляя всех нас кашлять и вытирать слезящиеся глаза. Но стоило тяге наладиться, как едкое облако ушло в трубы, и цех начал наполняться сухим, гудящим жаром.

Воздух над печами задрожал. Огонь ревел в топках, облизывая старый кирпич, и Коллинз лишь успевал подкидывать поленья, превращая холодный зал в раскаленное нутро кузницы. Пот градом катился по спинам мужчин, лица их пунцовели от жара, но работа не прекращалась ни на секунду.

Котлы с водой закипели один за другим, выбрасывая клубы влажного пара. Мужчины таскали чаны к столам, обливая кипятком старое дерево и решетчатые лотки, на которых когда-то сушили солод. На мгновение зал превратился в туманное облако, где люди двигались как тени, а дерево лотков жадно впитывало горячую воду, отдавая запахи прошлых варок.

Прошел час, за ним другой. Напряжение нарастало с каждой минутой, пока тишину двора не нарушил быстрый топот.

Первым вернулся рыжий. Он буквально влетел в цех, таща на плече тяжелый мешок, из которого доносился металлический лязг.

— Тридцать штук, мэм! — выпалил он, сбрасывая ношу. — Ножовщик едва успевал точить. Сказал, счет подаст к вечеру.

— Хорошо. Выкладывай, только осторожно, не бейте лезвия друг о друга.

Он принялся раскладывать ножи ровными рядами. Широкие, тяжелые с крепкими рукоятями, они тускло блестели в свете, пробивавшемся сквозь высокие окна.

Следом во двор въехала телега тощего. Две пузатые бочки покачивались на досках, и от них исходил резкий, кислый дух, от которого перехватывало дыхание.

— Щелок и уксус! — доложил он, спрыгивая на булыжники. — У мыловара всё забрал, еле уговорил счет выписать.

— Разгружайте! Тащите внутрь, прямо к чанам! — скомандовала я.

Шрамоватый появился последним, когда солнце уже стояло высоко. Его телега осела под тяжестью мешков, а кони были в мыле.

— Всё здесь, — он вытер лоб засаленным рукавом. — Соль, селитра, перец. И яйца в корзине, целехоньки. Мясник на мосту даже глазом не моргнул, услышав про Интендантство.

Я подошла к мешкам, вспорола один ножом. Крупная белая соль рассыпалась по ладони холодными кристаллами. В бочонке обнаружилась селитра — серый, тяжелый порошок. Перец в холщовом мешке обдал резким ароматом, а яйца аккуратно покоились в гнездах из сухой соломы.

— Несите к печам, чтобы соль не набрала влаги, — распорядилась я, переводя взгляд на бочку со щелоком.

Я сама взялась разводить его в большом деревянном ведре. Едкий, мыльный запах ударил в нос, заставляя отвернуться и зажмуриться, но я продолжала мешать жидкость длинной палкой, пока она не стала маслянисто-белой.

Глава 8

Дорогие читатели, сегодня глава получилась большой. Я честно хотела её порезать, но рука не поднялась отделять технологию от стратегии. Так что запасайтесь чаем, сегодня чтения будет много! Но это не значит, что все последующие главы будут такими же «тяжеловесными».

Приятного чтения!

Я не помню, как уснула. Помню только, что прислонилась виском к холодному кирпичу стены, подтянув колени к груди и обхватив себя руками, потому что в цехе, несмотря на раскалённые печи, по полу тянуло зябкой речной сыростью.

Просыпалась я рывками, от каждого звука. То скрежетнет заслонка, то ухнет в топке просевшее полено, то кто-то из ночных дежурных закашляется в углу, и этот гулкий, простуженный кашель разносится под сводами цеха, как пушечный выстрел. Я вскидывалась, таращилась в полумрак, где багровые отсветы углей плясали на закопчённых стенах, и пока сердце не переставало колотиться, сидела неподвижно, вслушиваясь в дыхание печей.

Финч уехал ещё засветло, бормоча извинения и судорожно натягивая перчатки. Дик же никуда не делся. Он устроился на перевернутом ящике у ворот, и время от времени обходил двор, проверяя засовы. Его тяжёлые шаги то приближались, то удалялись, и в этом мерном ритме было что-то успокаивающее, как в ходе маятника больших часов.

Около полуночи я заставила себя подняться и подойти к печам. Коллинз дремал на табурете, привалившись спиной к кирпичной кладке, но стоило мне ступить на камни, нагретые до того, что жар пробивался сквозь подошвы башмаков, старик распахнул глаза с мгновенной, звериной настороженностью.

— Всё в порядке, Коллинз, — просипела я, и собственный голос показался мне чужим, севшим от дыма и усталости. — Дайте посмотреть.

Он молча приоткрыл заслонку ближайшей печи. Изнутри дохнуло сухим, пряным жаром, густо настоянным на соли и перце. Я сощурилась, вглядываясь в полумрак топки. На решетчатых лотках лежали потемневшие полосы говядины; они заметно усохли, съёжились, потеряв добрую половину объёма, и приобрели глубокий, красновато-бурый оттенок.

— Хороший жар, ровный, — одобрила я, протянув ладонь к устью. Кожу приятно покалывало, но терпеть можно было без труда, значит, температура не превышала ста пятидесяти по Фаренгейту. — Не подбрасывайте больше. Пусть угли догорают сами.

Коллинз кивнул и снова прикрыл заслонку, оставив наверху узкую щель для выхода влажного пара.

Я вернулась на свою лавку. Прикрыла глаза, но сон больше не шёл. В голове тяжело ворочались мысли, цепляясь одна за другую: сколько партий мы сможем выпускать в неделю, где брать дрова в таких количествах, не дешевле ли перейти на уголь, и выдержат ли старые печи Харвелла непрерывную работу...

Около двух часов ночи я снова поднялась. Печи гудели тише, ровнее; угли в топках подёрнулись толстым слоем белёсого пепла, отдавая последнее тепло. Я обошла все шесть устий, заглядывая в каждое, ощупывая лотки через щели. Мясо продолжало сохнуть, и воздух над решётками был уже не влажным, а сухим, почти колючим от соли.

К четырём часам утра, когда за высокими окнами цеха едва-едва начала проступать мутная, грязно-серая полоса рассвета, я приняла решение.

— Достаточно, — объявила я, выпрямляясь и расправляя затёкшие плечи. — Заслонки откройте полностью. Пусть мясо остывает в печах вместе с кирпичом, так оно досохнет само, не пригорая.

Коллинз исполнил молча, одну за другой распахивая тяжёлые чугунные дверцы. Из глубины топок повалил густой, терпкий дух, пропитанный дымком; он заполнил весь цех и выплеснулся во двор, смешиваясь с предрассветной сыростью.

Трое ночных дежурных уже стояли у выхода, переминаясь с ноги на ногу. В тусклом свете их лица казались серыми от усталости и копоти, но в глазах я прочла не раздражение, а то упрямое, молчаливое терпение, которое отличает людей, привыкших к тяжёлому ремеслу.

— Все свободны до полудня, — произнесла я. — Отсыпайтесь. К двенадцати жду здесь каждого. Сегодня возьмёмся за овощи.

Они разошлись быстро, растворившись в предутренних сумерках Саутуорка. Я проводила взглядом последнюю сгорбленную спину, исчезнувшую за поворотом, и обернулась к Дику. Тот уже запирал ворота, продевая тяжёлый засов сквозь кованые скобы. Замок лязгнул, и пивоварня Харвелла затихла, оставленная на попечение догорающих углей и густого, пряного полумрака.

— Едем, — сказала я, чувствуя, что ноги слушаются меня лишь из последних сил.

Кэб ждал у ворот. Извозчик дремал на козлах, натянув на уши воротник сюртука. При нашем появлении он встрепенулся, зыркнул заспанными глазами на мою фигуру в заляпанном платье и, ни слова не сказав, щёлкнул вожжами.

Экипаж тронулся, и я откинулась на спинку сиденья, ощущая каждой косточкой эту блаженную неподвижность. Копыта выбивали по булыжникам ленивую, убаюкивающую дробь. Саутуорк за окном ещё спал: закрытые ставни, пустые мостовые, лишь изредка мелькнёт тощая фигура ночного сторожа с фонарём или прошмыгнёт бродячая собака, обнюхивая кучи мусора у водостоков.

Я прикрыла глаза, но вместо сна в голову полезли неотвязные, цепкие мысли, как саутуоркские крысы. Производство нужно было ставить на поток. Одна партия мяса, какой бы удачной она ни вышла, ничего не решала. Бейтсу требуется регулярные поставки, десятки пудов сушёной говядины и овощей каждую неделю, а у меня пока нет ни графика, ни учёта, ни даже порядочных термометров, чтобы не тыкать ладонью в раскалённые печи, как средневековая знахарка.

Мысли скользнули по знакомой колее, и я с горькой усмешкой подумала, что однажды уже проходила всё это. Обычно я запрещала себе оглядываться, боясь, что если начну ворошить прошлое, то захлебнусь в тоске по тому, чего больше не существует. Но сейчас воспоминание поднялось из глубины само, без усилия, пробивая выставленные мной заслоны, будто кто-то сорвал резьбу на кране. И прошлая жизнь хлынула обжигающим, болезненным потоком, но почему-то странно утешительным.

Мне было двадцать, когда я впервые ступила на немецкую землю. Третий курс технологического, программа обмена, четыре месяца в Мюнхене: лекции по биохимии брожения, лабораторные работы в учебной пивоварне при университете и бесконечные дегустации, на которых нас учили различать двадцать шесть оттенков солодового привкуса. Я возвращалась в квартиру с гудящей головой, исписывала тетради формулами и засыпала, утыкаясь носом в учебник Кунце по технологии пивоварения.

Глава 9

До конца дня мы резали, мыли и раскладывали. Работа обрела собственный ритм, тяжёлый и монотонный, как удары корабельного колокола. Мужчины уже не нуждались в понукании: ножи стучали по дереву ровно и часто, капустная шелуха устилала пол хрустящим ковром, а у чанов с водой выстроилась молчаливая очередь из тех, кто подтаскивал немытые овощи со двора. Новички быстро переняли манеру вчерашних и работали сосредоточенно, лишь изредка бросая на меня короткие, оценивающие взгляды.

К трём часам пополудни последний кочан капусты был разобран на тонкие полоски. Морковь, нашинкованная оранжевыми ломтиками, заняла все свободные лотки, а луковые кольца, от которых у половины рабочих до сих пор слезились глаза, лежали на решётках ровными рядами, источая терпкий, щиплющий дух.

Тем временем Коллинз занялся мясом. Полоски говядины, пролежавшие в остывших печах всю ночь и половину дня, окончательно дошли до кондиции. Старик вытаскивал лотки один за другим, бережно, как хлебные караваи из деревенской печи, и складывал готовый продукт на чистый стол у дальней стены. Я подошла, взяла несколько полосок, повертела, понюхала, согнула. Сухие, лёгкие, упругие, с ровным тёмно-коричневым цветом и чистым, пряным запахом. Ни малейшего намёка на сырость.

— Мешки нужны, — сказала я, обращаясь к рыжебородому. — Холщовые, крупного плетения, чтобы воздух гулял. Есть здесь что-нибудь подходящее?

Он почесал затылок, прикидывая.

— На складе видал солодовые мешки, мэм. Штук двадцать, может, больше.

— Тащи и скажи Джеку, пусть сбегает к мешочнику, купит ещё десяток свежих.

Рыжий кивнул и исчез за дверью. Через четверть часа на столе выросла стопка мешков, пропахших ячменём. Я осмотрела каждый, отбросила три, в которых обнаружила дыры, и велела остальные вывернуть наизнанку и хорошенько вытряхнуть.

— Набивайте неплотно, — я показала, как правильно укладывать полоски, оставляя между ними пространство. — Мясо должно дышать. Если утрамбуете, как тряпьё в сундук, внутри соберётся влага, и через неделю вместо провианта получите гнильё.

Мужчины принялись за работу, и вскоре у стены вырос аккуратный ряд мешков, перевязанных бечёвкой. Я пересчитала: четырнадцать штук, каждый фунтов по десять-двенадцать. Негусто для первой партии, но для начала сойдёт.

Пока мужчины возились с мешками, я отошла к дальней печи, где Коллинз уже начал закладывать свежий уголь.

— Затапливай все шесть, — велела я ему. — Пока они нагреваются, мы закончим с лотками.

Старик кивнул и принялся за дело с привычной, неторопливой основательностью. Он знал печи как собственные ладони: где тяга лучше, где кирпич треснул и пропускает сквозняк, какая заслонка заедает и требует удара кулаком в правый угол. Уголь занялся быстро, и по цеху поплыл знакомый жар, от которого воздух задрожал, как над раскалённой мостовой в июльский полдень.

Пока печи набирали температуру, Дик по моей просьбе поставил на край одной из топок большой медный чан, до половины наполненный водой. Вода зашипела быстро, приняв жар, и я, порывшись в мешках, отсыпала горсть сушёного мяса, около полуфунта, и бросила в чан. Тёмные, скрюченные полоски, похожие на щепки коры, беззвучно ушли на дно.

— Что это вы делаете, мэм? — осведомился рыжебородый, который, как и все остальные, не сводил с меня настороженных глаз.

— Проверяю.

Вода постепенно нагревалась, и я помешивала содержимое чана длинной деревянной ложкой, которую обнаружила в тёмном закутке. Минут через пятнадцать от чана потянуло мясным духом, густым и наваристым. Рабочие начали подтягиваться ближе, привлечённые ароматом, и их лица, минуту назад равнодушные, приобрели голодное и напряжённое выражение.

Я вытащила ложкой одну полоску и положила на край стола. Мясо разительно изменилось: из сухой, жёсткой щепки оно превратилось в мягкий, набухший кусок, порозовевший и увеличившийся вдвое. Я надорвала волокна пальцами, они поддались легко, почти без усилия, и от них шёл пар. Положила кусочек на язык. Солоноватый, с отчётливым перечным привкусом, удивительно нежный для мяса, прошедшего сутки в печи.

Рабочие стояли полукругом, вытянув шеи, а рыжий вперился в мою руку так, словно я совершала колдовской обряд.

— Попробуй, — я протянула ему кусок.

Он взял осторожно, покрутил в толстых пальцах, понюхал и сунул в рот. Челюсти его двигались медленно, вдумчиво, и по мере того, как до него доходил вкус, глаза его расширялись с комическим изумлением.

— Проклятье, — пробормотал он, прожевав. — Это ж было деревяшкой пять минут назад.

— Десять. В кипятке сушеное мясо набухает полностью за десять минут, — поправила я и вернулась к чану, добавила воды, подбросила ещё горсть сушёного мяса, затем потянулась к чанам с нарезанными овощами. Свежая капуста, морковь и лук отправились следом, щедрой горстью. Из мешочка, привезённого вчера шрамоватым, я отсыпала соли и перца. Вода забурлила, и по цеху поплыл такой дух, что у меня самой заурчало в животе.

Через полчаса в чане булькало густое, наваристое варево, больше похожее на добрый домашний суп, чем на казённую бурду.

— Дик, — окликнула я, — загляни на склад, там должны быть пробные кружки, глиняные или оловянные, в которых сусло дегустировали. Неси всё, что найдёшь.

Дорс вернулся через минуту, неся в охапке дюжину тяжёлых глиняных кружек с толстыми стенками и отбитыми ручками. Пивоварские пробные кружки, пинтовые, потемневшие от многолетнего обращения, но целые. Я обдала их кипятком из котла и принялась разливать суп, зачерпывая деревянной ложкой.

— Пока другой посуды нет, ешьте по очереди.

Первую кружку я протянула Коллинзу. Старик принял её обеими руками, подул на поверхность, по которой расходился пар, густо пахнущий уваренным мясом, и осторожно отхлебнул. Его кустистые брови поползли вверх, а морщинистое лицо выразило то крайнее, почти обиженное недоумение, которое бывает у людей, столкнувшихся с чем-то, не вписывающимся в привычную картину мира.