Сама себе фея

От Манюни до Марии Александровны.

Мария Александровна ехала за рулём своей большой машины и жмурилась, как довольная кошка на солнце. Хотелось мурлыкать. «Невзирая на всё, что происходит, мне очень хорошо, — мысли текли плавно и ласково. — Даже нежно, я бы сказала», — улыбнулась женщина.

Машина была — УАЗ Патриот цвета хаки, да ещё и с номерами ВВС. От неё шарахались и услужливо пропускали гражданские. Военная автоинспекция пыталась остановить, но происходила несостыковочка с белыми номерами, которые были на машине. Иногда её принимали за не очень нормальную жену какого-то генерала, но Марии Александровне нравилось превосходство на дороге.. Хрупкая блондинка за рулём огромного автомобиля, который часто ломался, но, если смотреть со стороны, это было неочевидно. Она умело прикидывалась дурочкой и выруливала, как могла только женщина с большим опытом вождения.

Внутри каждого человека живут несколько субличностей. Причем чем человек талантливее, тем их больше. Они проявляются иной раз самым необычным способом, и удержать их в относительном порядке могут только самые сильные и взрослые духом. Могла ли о себе так сказать Мария Александровна? Если честно, не всегда. Между Манюней, Машей, Марусей, и, собственно, Марией — Марией Александровной — то и дело возникали конфликты, отчего их жизнь была такой захватывающей, что хоть роман пиши. Или триллер.

Манюня

Манюня — девочка-подросток. Худенькая, с россыпью веснушек на слегка курносом носу, с длинной русой косой, которую нельзя было подрезать, и к семнадцати годам она доросла до колен. Пацанка — но закомплексованная, отважная — но не умеющая перечить бабушке и дедушке, которые заменили ей родителей. Быстрая, сообразительная, умная не по возрасту, добрая и ласковая, бесхитростная и жизнерадостная. Глаза-хамелеоны меняют цвет в зависимости от настроения — от злого голубого, до радостного зелёного через сто оттенков серого.

Манюня читала с четырёх лет запоями и эту страстную любовь к книгам пронесла через всю жизнь. В тринадцать лет похоронила дедушку и осталась наедине с бабушкой и внезапно свалившимися взрослыми заботами.

В школе Манюня считала себя гадким утёнком и старалась не выпячиваться, следуя заботливым наставлениям бабушки, не верила в Деда Мороза, так как в семье никто никогда о нём не упоминал. В мультиках девочка видела этого сказочного героя, но не задумывалась о нём никогда, как о волшебнике, который может появиться в жизни.

Когда Манюне было лет шесть, они с дедушкой пошли на площадь 31 декабря. Девочка уже в то время участвовала во всяких постановках во Дворце Культуры Сахарников и знала всех артистов в лицо. Снегурочку узнала сразу. Дед Мороз подъехал к самой сцене на санях, запряжённых тремя белыми резвыми конями. На упряжи, на дуге, весело заливались колокольчики. Из саней встал просто огромный, как тогда показалось девочке, Дед Мороз! Серебряный посох с звездой вверху служил опорой могучему великану. Тёмно-синяя шуба, расшитая серебряными звёздами, развевалась на ветру, как и длинная белая борода. Шапка такого же цвета с тем же орнаментом, что и шуба, была надвинута по самые белые пушистые брови, из-под которых весело, по-доброму, внимательно смотрели голубые глаза. Когда посох коснулся земли, закружился ветер, щедро раскидывая снежинки от внезапно налетевшей метели. Такого артиста Манюнечка не знала. Через несколько лет дедушка открыл секрет: то был директор Сахарного завода. Этот образ Деда Мороза остался в её сердце на всю жизнь.

Лет в десять появилась мечта о большой-большой дружной, любящей друг друга семье, где много детей и есть настоящие родители, которые очень любят своих детей, а не только бабушка.

Маруся, Машенька

От семнадцати и плюс-минус до тридцати пяти Манюню стали звать Марусей, потом Машей, хотя внешне она мало изменилась: всё та же тоненькая девушка, но уже с детьми. Те же глаза, но теперь взгляд менялся от доверчивого до злого, от усталого и беспомощного до стального мужского.

До тридцати пяти лет Маруся успела родить трёх сыновей и дочку, пережить самоубийство брата мужа и алкоголизм мужа и понять, что значит настоящее смирение.

Она умела любить безусловно, но не жертвенно. Верить безоговорочно, но проверять и помогать. Выручать бесконечно, но оставаться при этом нежной и женственной. Когда было надо, она неслась в жилете спасателя, надетом наизнанку, в любое время дня и ночи.

Взрослая Маруся — неунывающая, сама себя загоняющая раз за разом в адский костёр, но каждый раз возрождающаяся из пепла —отрастила себе железные доспехи быстро и добровольно. Эта кольчуга так вросла в кожу, что отдирать её колечко за колечком было мучительно.

Она никогда не жаловалась, делилась событиями и смеялась. Безбашенная, живущая «по сердцу» и ломающая привычные социуму шаблоны. «Надо начинать делать, а там посмотрим!», — эти слова были её образом жизни до тех пор.

Так длилось до тех пор, пока в Машеньке не начала просыпаться Мария Александровна. Которая, отодвинув в сторону вселенскую машину доброту, поинтересовалась у прочих девушек этого тела: «А насколько часто нами пользуются без всякой отдачи другие люди?».

Мария Александровна

Она родилась после 35-ти, когда начала понимать, что в её жизни что-то складывается не так. Что только на ней лежит ответственность за всё происходящее в семье. Она появилась постепенно — ищущая смыслы и находящая их. Вернувшаяся к родовым настройкам. Чувствующая себя и других. Мария Александровна обрела, наконец, себя истинную, в том женском начале, которое было создано природой специально для неё.

Мария Александровна родила младшего сына — пятого ребёнка, который был зачат в надежде на вторую дочку, но стал самым дорогим её подарком себе.

Мария Александровна вернула в себя истинную женщину, но умела при этом вовремя позвать безбашенную Марусю.

Александровна на первом месте в жизненной кардиограмме. Наша жизнь — это кардиограмма: вверх-вниз и постоянная пульсация. Там, где ровно — плато, остановка. Остановка сердца, ритма, жизни, а затем адреналин в вену, разряд! Нет эффекта. Ещё разряд! Запустили. Врачи выдыхают — ещё одна жизнь спасена.

Истории из детства, или Дай покататься

Истории из детства, или Дай покататься

— Юр, а Юр, ну дай, пожалуйста, велик покататься, — Манюня теребила пальчиками подол белого платья в синий горох. Две косички подпрыгивали и ложились на плечи то спереди, то сзади, пружиня на синих нешироких капроновых бантах. Девочке так хотелось покататься на велосипеде, так хотелось, что хотелось плакать от этого «хотелось». У всех мальчиков были велики! И Юры и, у Саши, и у Серёжи, а у неё не было. Манечка дружила с мальчишками. На улице не было ни одной девочки. С мальчуганами лазили в сахарный завод и ели сырец (это такой сахар до очистки с небольшим привкусом свеклы и медовым окрасом, но тако-о-ой сладкий!) потом на крыльце у Юрки. Сахара из вылазки на завод получилось достать немного, и Сашка рассказывал страшные истории, что может случиться, если есть его прямо вот так просто и без ничего. Оказывается, можно было даже умереть! Пока Манюня сидела, открыв рот, и смотрела в воображении картины своей смерти, Сашка с Юркой уплетали смертоносный продукт и хихикали с малой дурынды.
Саша, Юра и Серёжа были старше Мани года на два года, но девочке казалось, что они — ну о-о-очень взрослые. Серёжа участвовал не во всех приключениях — он приезжал к ним на улицу к дедушке. Был более осторожным, чем все остальные.
После истории воровства сырца из сахзавода Манюня вернулась с содраной коленкой (упала, когда с дерева слезала) и только с одним бантиком. Пришлось слушать невероятно длинную лекцию от бабушки и, что ещё хуже, ловить на себе укоризненные взгляды дедушки.
— Дедушка твой за всё время работы главным инженером- электриком на сахарном заводе ни одного кусочка рафинада не принёс домой, а ты залезла, украла, — взгляд бабушки поверх очков невозможно передать словами.

Маня сидела, аки ангел, сложив ручки на коленках, подол платья был в зелёной траве и пыли. «Совсем теперь платья не будет, — подумала она, насупившись, — Когда ж уже конец-то всей этой длинной речи?».

Девочке было пять-шесть лет, читала она с четырёх, соображала очень быстро и очень по-детски.
— Бабушка, а можно я пойду почитаю? — наклонив русую головку, Манюня робко выглядывала исподлобья.

— Вот как с ней разговаривать, Павел Иванович? — бабушка поправила очки, оборачиваясь к мужу. Гнев уже сошёл, но для порядка она могла продолжить лекцию и ещё пару часов.
— Ася, та она ещё мала, пусть бежит. Она так больше не будет. Манюнь, не будешь же?
— Не, дедушка, не буду! — девочка подбежала, крепко поцеловала и обняла маленькими ручками дедушку и бабушку. Прошептала ей на ухо очень быстро, чтобы никто никогда не услышал: — Прости, я больше так не буду, — и ускакала вприпрыжку в свою комнату.

Просить прощения Манюня не умела. Могла часами стоять в углу, но выдавить из себя «прости меня» — не могла. Горло перетягивалось чем-то тугим, рот открывался беззвучно и закрывался. Маня хотела сказать, а не получалось. Бабушку это злило. Однажды Манечка стояла в углу невероятно долго, но так и не извинилась вслух, написала на бумажке корявыми печатными и убежала. На эту тему, да и на все, которые так или иначе были похожи между собой, была очередная лекция.

Манюня безумно любила читать. Поэтому, отпрашиваясь почитать, она нисколько не обманывала. Плюхалась в пуховую перину со всего разбегу и уходила в интересный книжный мир. Так заканчивалось любое наказание. Но что будет в конце этой истории с великом Юры, девочка даже представить не могла.

— Неси рубль, и дам покататься, — кареглазый тёмноволосый Юрка улыбнулся.

— Точно дашь? — уточнила Манюня.

— Дам-дам, не переживай.

— Сейчас, подожди здесь.

Девочка побежала через дорогу домой, зашла в спальню к бабушке с дедушкой, открыла лакированный немецкий секретер ключом, который всегда торчал в замке, и достала бабушкин кошелёк. Надо было как-то так взять рубль, чтобы бабушка не заметила. Манюня обвела рубль карандашом на листике в клеточку, написала «1 рубль», старательно вырисовывая корявые буковки, вырезала и положила в кошелёк.

— Держи! — Маня бегом сбежала по ступенькам за двор, к соседям напротив, где сидел на велике Юра. Она представляла, как сейчас будет крутить педали и кататься…

— Дура, что ли?

— Ты что? Не дашь?

— Нет!

— Ну, ты же обещал, Юр! — слёзы подступали, губы начинали дрожать и не слушаться девочку, но плакать же нельзя.

— Три рубля вынесешь, тогда дам.

Маня так разозлилась, что разорвала злосчастный рубль на мелкие куски, развернулась и побежала обратно. Снова обводила, вырезала, писала, высунув язык от старания.

— Теперь дашь? — Манюня насупилась.

— Не. Пять рублей вынесешь, и дам.

Девочка снова разорвала деньги на мелкие кусочки.

И пять рублей постигла та же участь. Юрка не дал покататься.

А даже если бы и дал, Манюня не умела ездить на велосипеде и не смогла бы, как она представляла, пролететь по улице. Юра напоследок обозвал её дурочкой с переулочка и ненормальной, сказал, что ей теперь конец будет от бабушки за разорванные деньги, и уехал.

Манечка так и не смогла понять, зачем она тогда рвала деньги. Что ею двигало. Помнилась какая-то невероятная злость вперемешку с беспомощностью. Но зачем, почему, она и в сорок два не смогла бы ответить. Тогда на вопрос, зачем порвала деньги, Манюня честно отвечала, что очень сильно обидно было, и она разозлилась. Влетело и Юре. Бабушка позвонила тёте Гале, маме Юрки, и всё рассказала. Так как мальчик был старше, по непостижимой для детского разума логике взрослых он должен был остановить неразумную девчонку.

Манюня ходила с бабушкой в банк, где были вторые двери из очень толстой решётки и стоял милиционер на крылечке. По собранным кусочкам восстановили номер купюр, и бабушке вернули деньги, но даже это не спасло малышку.

Бабушка поставила Маню на колени возле этажерки в её комнате, била и очень больно таскала за длинные волосы, что-то приговаривая. Манюня плакала до истерики взахлёб и абсолютно искренне не понимала — за что?! С тех самых пор у девочки в голове укоренилась ассоциация, что длинные волосы специально созданы для наказания. Больше никогда Маню так не наказывали, но установочка осталась. Свои длинные волосы она ненавидела всю жизнь, и первым делом, когда уехала учиться в Воронеж, отрезала косу, что была длиной до колена, испытав при этом неописуемый восторг. Юная девушка ходила вприпрыжку дня три, испытывая удивительную лёгкость и даже невесомость.

Храм

За ручку бабушка ввела маленькую Манюню в церковь. Девочка восторженно смотрела на красивые высокие окна, позолоту, девственно чистые стены, на которых висели старые огромные иконы, тихий шёпот большого количества людей и алтарь. Она чувствовала, что он тёплый. Из дерева, но тёплый своей душой. И удивительно красивый иконостас, родной своими ликами.

Свечи трещали. В церкви было тепло. Рядом стояли соседки по улице, бабушка Вера пела на клиросе, её бабушка тихонько подпевала певчим и Манечка тоже попробовала. Посмотрела на бабушку, мол, можно? Та ласково улыбнулась в ответ.

С тех пор и до тринадцати с половиной лет Манюня очень любила ходить в церковь. Там ей всегда было отрадно, уютно и как дома. За это время она научилась петь на клиросе, влюбилась в церковные обряды на Троицу, но больше всего радости ей приносила Пасха.

Суета царила накануне этого дня дома: приезжала мама, они с бабушкой убирали, месили, пекли, мыли — делали всё сразу. Ночью собирали сумку и шли освящать куличи. Радостная служба, в конце которой улыбающийся батюшка обязательно святой водой брызгает от души не только куличи и яйца, но и людей, а те радостно крестятся и отовсюду слышится: «Христос Воскресе! «Воистину Воскресе!».

Возвращались на рассвете. Шли через слигу — деревянный мостик через речку. День только начинал зарождаться. Тишина и гармония природы окутывали и проникали в каждую клеточку. Отстоять всенощную было непросто, и дома быстро ложились спать, так как через несколько часов надо было идти на кладбище…

В ту ночь, когда умер дедушка, Манюня стояла на коленях перед иконами дома. В слезах она умоляла Господа и святого Николая Угодника спасти её дедушку, вернуть всё назад, чтобы были бабушка, дедушка и она. Она падала лицом в пол и плакала. Плакала и умоляла. Долго. Потом ушла в зал на диван и уснула с включённым бра на стене. Бабушка и мама были в больнице у дедушки. К утру раздался звонок: мама сказала, чтобы она шла к тёте Лиде. Тётя Лида — это была родственница и соседка. Девочка поняла, что случилось горе. Но ещё с того возраста она верила только своим глазам.

Подняв глаза над гробом, Маня смотрела на икону со злобной ненавистью. Она обиделась на Бога. Боль разрывала её изнутри и деформировала реальность. Было унизительно вспоминать, как она самозабвенно умоляла того, которому безоговорочно доверяла и верила безусловно. Маленькая девочка, без опоры внутри и достаточной поддержки в реальности, вычеркнула Господа из сердца навсегда. Так она тогда решила…

Марусе было около двадцати лет, когда она шла в Москве от метро «Китай- город». Внутри собрались тысячи галактик пустоты. Они разгоняли в душе девушки молчаливую серую пыль. На пути был храм. По расположению и низенькому входу было понятно, что он древний. Маруся зашла, по привычке перекрестилась, прошла в центр, поцеловала иконы и встала, как вкопанная. На негнущихся ногах кое-как доковыляла до лавочки и села. Она вдруг поняла, что в церковь вошла впервые за семь с лишним лет по велению сердца, сама. Замелькала перед глазами киноплёнка кадров прошлого. Стало трудно дышать и глотать. Ком рос из горла, пока не вылился из глаз. Девушка сидела и рыдала. Долго. Очень долго. Пока не выплакала всё до последней капли из себя.

В свои сорок три года Мария Александровна уже не верила в религию. Она верила в Бога, который есть любовь и, который в любви не может карать. Она верила в Бога, который оставляет право за каждым человеком проявлять свободу воли. Не верила в ад и грех — сказку о расплате «потом». Знала, что всё происходит здесь и сейчас.

— Не знаю про ад или рай, — дедушка крепко прижимал к себе Манюню и гладил по волосам рукой в кромешной тьме. Отключили свет, а через дорогу умер сосед и девочке было очень страшно. — Всё здесь, на Земле, сразу. Каждый сам создаёт себе и страшное, и доброе. Я знаю, что здесь есть жизнь, её нужно жить честно и по сердцу, а мёртвому уже всё равно.

Дедушка был мудр сердцем. Без подробностей тогда он передал любимой внучке самую главную истину жизни.

После случая на Китай-Городе Мария Александровна снова полюбила ходить в храм — больше всего, когда там никого не было. Становилась под купол, задирала голову и, улыбаясь, благодарила Господа. Ласковая прохлада по векам и щекам была ей ответным отеческим поцелуем. Конечно это были сквозняки для простых смертных, но для неё — Божье дуновение.

Иногда она шла на службу. Подпевала певчим — в единении всех верующих, с голосом любимого отца Александра душа ликовала. Стоять долго не могла, хотя знала, что стояние во время службы — не просто так. Это осталось от древних славянских практик, когда через ноги идёт энергия Земли-матушки, а сверху — от Творца. Кто-то неверно истолковывает его как наказание от Бога: мол, постой вот, чтобы знал своё место. Но всё наоборот: служба происходит с великой любовью и во благо для каждого.

Мария любила храмы. Детство было пропитано верой, она знала наизусть молитвы, знала слова службы, ей было там хорошо и спокойно.

Мария Александровна долго искала «свой» храм, чтобы прийти и быть в нём как дома и чтобы батюшка был — само проявление любви и добра. Несколько лет она ездила то в один, то в другой, а получилось, что жила рядом почти всё время, просто ждала, когда он построится. Храм получился изнутри очень похожий на церковь из её детства. Во дворе невероятно красиво: туи, кустарники, розы, огромное количество цветов — Марии было важно всё абсолютно, чтобы прийти домой к Творцу и поговорить по душам. Она давно ничего не просила у Всевышнего. Зачем? Всегда всё будет, как лучше для неё, но без ограничения свободы выбора.