Самое синее небо

Глава 1.

1.1

За некоторое время до полуночи мы с Верити вышли в поле. Её хорошенькая русая голова, так ладно освещённая светом полной Луны, бодро маячила впереди, пока я с трудом переводила дух, переступая очередные сухие кустарники.

- Пусть муженёк взбодрится, - не щадя белых оборок лёгкого платья, она свалилась спиной в траву, задорно раскинув руки. У меня плясали перед глазами красные мушки, пока я, накренившись в бок, пыталась опуститься на колени рядом, - А мы с тобой организуем настоящий шабаш.

От упоминания шабаша стало тошно. Ещё два месяца назад я едва ли могла свыкнуться с мыслью, что влюблённой в наши юношеские походы к побережью у скал сестре, наскучат девичьи шабаши. Мне по завершению учёбы мечталось заняться наблюдениями в пригодном для того родном приморском городке, и написание методического материала, и в сущности, внезапное равнодушие Верити не доставляло расстройств.

Ещё два месяца назад я бы не ужилась со шныряющими в ночи за изгородью тенями.
Нас с хорошо обозреваемой крышей дома разделяют десять минут неспешной ходьбы. В противоположной стороне на равном расстоянии - темнеющая полоса рощи. Я не могу свести с её мглы глаз.

Сестрица, воодушевленная вчерашним венчанием и захмелевшая сейчас от вина и чувства всеобъемлющей ласки ко всему сущему, мурлыкала под нос мелодию, закрыв глаза от явного наслаждения, пока я, коршуном нависая над ней, с опасением озираюсь, и, не выдержав, комментирую:

- Раньше мы такие мероприятия проводили у моря.

Верити вздрагивает, затем тихо хихикая. Не могу с уверенностью заявить даже в период злой горячки, когда напускное легкомыслие сестры будит где-то в глотке зудящее раздражение, что её извечные забавы - это не то, в чем наша семья нуждается. Всю жизнь искрящая от смеха и добра, очаровательная Верити Браге, даже в эпицентре катастрофы, надломившей в нашем доме нечто незримое, на крыше лачуги, полуразрушенной адским приливом внезапно взбесившегося, словно живой разъяренный организм, моря, едва живая от ужаса, она хохотала, с лёгкостью мартышки на четвереньках пробираясь к спасительному подъему скал.

Мне было не весело.

- Ничего, мы раньше и на полянках с тобой зависали, - сестра потянулась, сгребая ладонями над головой траву, - Без пляжа обойдемся. Ты сама говорила о том, что та аномалия с приливом - не нашего коллективного ума дело.

- Тот прилив нас чуть не сожрал, - на мгновения отвлекаясь, я чуть ниже склонилась к земле, прижимая руку к некогда повреждённым рёбрам. Верити фыркнула.

- Но всё обернулось гораздо лучше, чем могло. Смотри на небо, Магда. Когда-то это тебя расслабляло, почему сейчас эффект пропал?

- Тебя слишком вдохновило это лето.

- Тебя тоже должно было, - она продолжила говорить, не раскрывая мечтательно зажмуренных глаз, - Хотя охотно верю, что воодушевление у тебя застряло где-то в окуляре телескопа.

Во тьме рощи поочерёдно вспыхивали тусклые огни. До того растекающийся в воздухе аромат благоухающего сентябрьским цветом поля в миг показался отвратным душком перегноя. Завидев первые потусторонние маячки меж деревьев, я остановилась на полуслове, чувствуя, как парализующе растекается по телу страх. Казалось, нечто инфернальное пришло в себя где-то на дне желудка, побуждая дрожать от каждого дуновения ветерка. Я толкнула в бок сестрицу, завозившись на месте.

- Вит, пойдем-ка домой..

Она свернулась в растительности в клубок, задирая подол платья. Вблизи зашуршал сухостой.

- Хочу попросить Доминика остаться здесь ещё на пару дней. Так хорошо и тихо, Магда. Кажется, я жила последние годы только для того, чтобы быть кому-то нужной вне семьи, - у меня даже заглох внутриутробный вихрь, что последние секунды подстегивал немедля сорваться в сторону изгороди. Важно было именно то, что Вита Браге просто была нужна. Без упоминания лиц и смысла, который мне не удавалось найти при всех гонениях и поисках. Но та продолжала, - Стоило, Магда, выбраться из той проклятой воды ради этого. И теперь всё будет хорошо.

Мне, впрочем, уже не столько было любопытно понимать природу счастья сестры. Может, раньше я не слушала её переживаний, воспринимая их как нечто чуждое. Два месяца назад это могло бы многое изменить.
Шум хлынул из рощи. Небо расколол звонкий крик пополам с хрипом, когда Верити, визжа фальцетом, пятном в белом платье среди ночи вскочила на ноги, и в диком темпе припустила в сторону дома.

Словно сорвалась спрессованная внутри пружина, наливая мышцы силой, заставляя забыв о боли в искалеченной груди дать старт вслед за сестрой. Казалось, сердце сбивает осатанелым ритмом ударов штукатурку с разбитых рёбер, и воздух царапает плетью лёгкие, вызывая приступы кашля. Меня столь отчаянный спринт пригвоздил бы на неделю к постели, если бы сегодня я до неё добралась. Верити впереди бежит белой кошкой, и меня отпускает страх, от осознания того, что и она наконец почувствовала опасность.

Теперь это погоня за её спиной. Сестра уже легко перепрыгивает изгородь, будто бежали мы всего доли секунды, и расстояние осталось незамеченным.

Если бы два месяца назад не случилось аномалии, нам не пришлось бы сейчас бежать.

1.2

14.07
За два дня до аномалии.

Я всю ночь провела на диком пляже, куда редко добираются туристы, от чего стены молчаливых скал и каменистый берег остаются девственно-чистыми. На свободном от щебенки участке растянулась на старом парео, что накануне нашла в материнском шкафу. Провинциальный город детства открывал неплохой обзор на небесную сферу; последующие несколько ночей после возвращения спустя года учёбы я почти не прикасалась к телескопу. Верити, единокровная сестра и компаньон по освоению родных широт в юношестве, на двадцать первом году жизни интерес к походам утратила.

Она встречала меня на пороге дома источая нежность, демонстрируя мне, измятой и постаревшей за последний год, казалось, на лишний десяток лет, наличие помолвочного кольца на тонком пальце. Я могла похвастаться только подтверждением квалификации в области астрофизики и космологии в рюкзаке, бездыханно валяющемся на нижней ступени родительского крыльца.

Семья готовилась к торжеству.

Я за те сутки уверовала в полную чашу. Кроме покоя в родном гнезде, на небосводе меня сводил с ума долгопериодический маяк. Комета Бернардинелли-Бернштейна*, панацея, затмившая своим светом всё окружение.

Бабуля, духовный наставник семейства Браге, в старой инвалидной коляске и с мундштуком в зубах ехидно улыбалась, когда после очередной ночёвки под открытым небом я ввалилась в дверной проём кухни. Здесь пахло сдобой и жженым сахаром. Я зацепила головой кашпо на стене, намереваясь пройти вглубь.

- Где мама?

- В саду с Вети, - бабушка хохотнула, отложив в сторону до того терзаемый чёрной ручкой блокнот, смотря за тем, как я неуклюже растираю пальцами ушибленный висок, - Рассмотрела комету? Или так на гальке и уснула?

- Можете забавляться, Ба. Я увидела всё, что хотела.

- Твой отец воодушевился твоим поведением, - вслед за блокнотом она на края стоящей рядом чашки с недопитым чаем опустила трубку с папиросой, лукаво бросив на меня взгляд светлых глаз поверх оправы очков, когда я, не удержавшись, влезла:

- Зато я знаю женщину, которую экспедиции к побережью нервируют.

- Мы все знаем, что твоя мать на интуитивном уровне ко всему подходит с параноидальными мыслям. Но речь не об этом, крошка, не перебивай. Ваш отче утром был настроен выбраться на выходных к лачужке Эгля.

Я только пожала плечами. В нашем с Верити детстве старший Браге и сам питал страсть к променадам близ моря, возможно, этим и воспитывая в нас те же чувства. С возрастом отец, конечно, загрубел, предпочитая радио и домашнее вино в заключении у своей спальни.
А лачуга Эгля, (к слову, давно покойного старика без просветов в вечном похмелье), славилась среди местных своей близостью к морю. Старый домишка без изысков, возведённый у самой скалы, в двух десятках метров от воды, с обветшалым шифером и рядами навеса из того же материала. Под ними ещё в годы юности моих родителей в летние месяцы разворачивалась ярмарка, где, как правило, больший интерес у приезжих вызывала сама диковина идеи торговли в подобном месте. Спустя время наш городишко познал кислотный вкус новых забегаловок, чья тематика чуть больше зачаровывала современника, и до того горячо любимая землянка у подножья скал свой блеск утратила.

- Если мама не против. Что она ответила отцу?

- На рассмотрении, - бабуля повторно хохотнула, когда я, подойдя чуть ближе, выше задрала штанины джинсового комбинезона, оголяя содранные об камни в кровь колени, - И иди-ка в душ, первопроходец. Женская интеллигенция в саду тебя не поймёт.

Прим. автора.

1* - Комета C/2014 UN271 Бернардинелли — Бернштейна — долгопериодическая крупная комета из Облака Оорта с эллиптической орбитой, афелий приблизительно 40—55 тыс. а. е., перигелий — 10—18 а. е.

Послужила первообразом для кометы, за которой наблюдает героиня. За основу были взяты наименование и некоторые параметры, всё прочее, в контексте "Самого синего неба" было необходимо подстроить под нужные события.

Приятного чтения:)

1.3

15.07

Мы с Вети сидели на крыше под сводом ветвей старой яблони, растущей перед домом. Под лёгкими порывами вечернего ветерка на нас сыпалась испорченная монилиозом листва и труха с расслаивающейся коры. Вместе с тем пахло свежестью.

В детстве часто мы забирались сюда по стволу самой яблони, прячась от нужды есть мамин обеденный суп. Сейчас, пожалуй, от супца не отказалась бы ни я, ни Верити, кусочком ореховой скорлупы ковыряющая мох на черепице; да и влезли мы на такую высоту по старой ржавой стремянке.

- Я тебе кое-что расскажу, но ты пообещай молчать.

Я физически ощутила прервавшуюся после этого заявления спокойную дрему. Сестра из сонной неги выпала, смотрела серьёзно и несколько тоскливо, приподнявшись на локтях.

- Не обещаю, - я отвернулась, сквозь листву глядя на пыльную дорогу за калиткой. Вот-вот должен был явиться на ужин женишок Вети, чему свидетельствовали глухие звуки по ту сторону вершины крыши. По сути они доносились из открытых окон кухни, где мама с бабулей вносили финальные штрихи в содержание стола на этот вечер. До того будучи не в восторге от скорого приезда гостя, ныне я готова была идти навстречу с флагом, только бы избавиться от настораживающего тона сестры.

- Погоди, почему это? - Верити фыркнула, мол, не интересуюсь вашим мнением, и также меланхолично продолжила, - Хочу рассказать именно тебе. Потом поймёшь почему.

- Глаголь уже.

- Мы с Домиником на прошлой неделе смотрели у "торгаша" репродукции "Фудзи" Хокусая. У нас в квартире стены отвратно- серые, хотели не разбираться с этим радикально.

- И как? Все 46 брать будете? Вам тогда и на потолок хватит.

- Прекрати этот стёб, - она отмахнулась от моих жалких потуг к смеху, как от назойливой по утру мухи, - В павильоне душно было. Может быть по этой причине, (хотя Доминик говорит, возможно из-за нервов перед венчанием), я на выходе, как поросёнок забитый, упала в обморок.

Усталый вздох подавить не вышло. Я прикрыла веки, ощущая, как сестра заерзала на месте, ожидая расспросов. Привычка выдавать анонсированную информацию порционно, с таинственным видком, у неё ещё с тех времён, когда она будучи десятилетней расписывала свои школьные проказы как нечто выходящее за рамки человеческого восприятия удивительного. Злись и крути пальцем у виска, а Верити Браге всё же предпочтёт взять на измор таким способом.

- Вет, ты действительно слишком... Ответственно, наверное, подходишь ко всем мелочам, - я села, опустив подбородок на согнутые в коленях ноги. Зашуршала листва и мох, - И хорошо понимаешь, что всегда была склонна к обморокам.

- Да-да, мама - параноик, я - обморочный холерик. Слышали от вас с бабулей не раз.

- Это всё в шутку!

- Конечно, - она тоже бегло глянула на дорогу, - Но я и не на свою болезненность жалуюсь. Мне что-то снилось, пока меня приводили в чувство. Не лучшее место для галюционирования, соглашусь. И теперь каждую ночь снится.

- От мамы вирусок подхватила. Помнишь, она после нашего похода в рощу пару лет назад, полгода жаловалась на кошмары? Змеи снились. Учитывая колорит Хокусая, смею предположить, тебе сниться Фудзияма?

Верити, вопреки своему настрою, самым простым образом заржала. В её случае смех не был гоготом, переливался, как звон реки, но был столь заразителен, что окружающие, как правило, пускались в лучистый хохот вслед за ней.

- Точнее будет кайдзю, - по мне словно прошёлся колючий электрический заряд, сама не понимая почему, я смолкла, когда и сестра вдруг тоже утратила восторг от баловства, - И море, и горы, и семья. Каждую ночь все сворачивается как салфетка. И тени, много теней, Магда.

- Поэтичная ты душа, Браге. Это просто кошмары. Не стоит так тревожиться.

- Я волнуюсь не из-за самого сна, - Вет выглядела озадаченной, словно та проповедь, что она старалась вплести в обыденные слова, прошла в двух дюймах от меня очередным потоком ветра, так и не зацепив ни единого корешка в моей черепушке, - Страшно засыпать последние дни. Сегодня утром проснулась от того, что снилось, будто вы умираете. Дом затоплен, под водой плавает что-то. И Доминик... Но не в этом суть. Просто мне не хорошо. И ночные ужасы не приходят без причины.

Сестра прервалась, и после больше не выглядела опустошённой. Напротив, её дикая синева глаз теперь ещё ярче полыхала чувственными искрами.

- На твоём месте не искала бы здесь скрытый смысл. Или, если угодно, обратилась бы к маме. Она к подобным вопросам философски относится.

- А ты у нас скептик-нигилст. Только поэтому я хочу с тобой делиться такими вещами вслух. Мама и бабушка, даже отец всё понимает без лишних слов. И говорить им о своих переживаниях, значит ещё больше нагнетать, - свесив с края крыши загорелые ноги, Вет потянулась пальцами к ветвям, затем вновь обернувшись ко мне, - Всё скоро изменится. Семья уже перестроилась, ты заметила? И в тревогу от своих кошмаров я верю так же. И пытаюсь это осмыслить. Об этом я хотела тебе рассказать.

- Я не нигилист. И не сиди на краю, упадешь, - я хотела сказать, что поняла её. Только Верити, боюсь, от меня что-либо задушевное и участливое услышать не желала, да и вовсе, о своих личных опасениях, о предчувствии чего-то грядущего говорила только ради хоть толики доверия или близости, что существовала между нами в детстве.

- Почему "Фудзи"-то? - вторя её движениям, я пригнулась, смотря вдоль грязно-желтой дорожной ленты, где шумел мотор приближающегося авто, ещё не попавшего в поле зрения.

Вет выдохнула. Я долгие мгновения ждала, что она привычно тоненьким голоском взревет своё настырное, словно стучащая по теменной доле деревянная ложка, визгливое от восторга: "Думай, астроном, смачивай пересохшие извилины!". Но лишь ровно откликнулась:

- Тебе когда-то родители дарили книгу по работам Кацусики Хокусая. Если помнишь. Мы её очень любили.

1.4

За 2 часа до катастрофы.

- Жоржик, ты просто космос! - Верити восклицает со столь обильной искренностью чувств, что мне невольно хочется отнюдь не зрело пустить слезу.

Она стоит на входе в нашей комнате, на пороге раскачиваясь пятками, пока я, кряхтя сквозь зубы, натягиваю на разбитое тело футболку. Через четверть часа выдвигаться к пляжу.

Сквозь смех согласилась бы с комплиментом. Спина, в частности, божеский вид утратила, походя на палитру холодных зимних оттенков. На кухне бабуля лила слезы от смеха, едва не выронив из рук ценимый портсигар, когда меня, придерживая за талию, мама вела в ванную комнату. Откисая в душе под спазмалитиками, мне удалось лицезреть весь спектральный диапазон материнского негодования. Моя осторожная и нежная в своей первородной женской силе мама едва ли не скребла ногтями горло.

Сестра со своей пассией под яблоней под действием шока, словно плавая в уксусной эссенции, казалось, онемели. Мне самой предоставлялся бинарный исход, - смеяться до коликов в желудке, или всё же прикрыть глаза, чтобы усмирить бешеный калейдоскоп? Завидев маму, чье лицо постепенно приобретало всё более сизый оттенок, пришлось попросту встать, опираясь на услужливо протянутую ладонь Доминика, и стряхнуть с головы траву.

Отец, явившийся ранним утром следующего дня, бритый до синевы, с содержимым в пакете для нашего променада в прибрежной лачуге, остался в неведении. Пасть ниже назначенного в глазах сурового черноволосого мужчины, считавшего нас чадами брутального типа, мне не хотелось.

- Бабуля на банках в корзине всё утро расписывала этикетки. Полюбуйся на её труды, - я вышла вслед за говорящей Вети в коридор, где подпирая поясницей старую антресоль, зажевавшую калоши, взглядом светлых глаз нас буравил Доминик. Ещё утром нам весьма удачно удавалось друг друга избегать.

Упомянутая сестрой светлая корзина стояла у ног белокурого женишка. Я без приветственных реплик склонилась к ней, на выдохе вцепившись рукой в поясницу. Откинув ситцевую белую материю, скрывающую зев поклажи, едва ли не хрюкнула от смеха. Маркером было подписано грейпфрутовое пиво. Надпись гласила: "болеутоляющее".

- Хорош привет от бабули. Отец оценит, - выпрямившись, я повернулась к млеющей в руках Доминика Вет. Стало тошно, - Она не всучит ему случаем свою настойку, пока никто не видит?

- Только если предварительно разбавит её чем-нибудь из своей аптечки, - Верити, конечно, утрировала. Грозная Ба, при учёте её не самого тёплого отношения к нашему отцу, перчинки в свои порой излишне маразматичные шутки предпочитала не добавлять, сохраняя лицо извечно хмельного от веселья интеллигента.

Взор Доминика в рознь моим стараниям вовсе не смотреть в его сторону, мой взгляд всё же настиг. На загривке зашевелилось нечто недоброе, и, не удержавшись, на мгновение я скривилась, замечая буквально мерцающую ледяным неоновым таблом в глазах мужчины подлость. Он как-то прищурился, словно готовясь уколоть одним змеиным броском, пока Вет безмятежно оправляла синий шарф на плечах.

Впрочем, мне могло показаться. Нас слишком тесно для здорового сосуществования связывала взаимная желчь (и воспоминания, о которых отвратительно мыслить), чтобы на радость сестре стараться друг друга не замечать.

И мужчина, высокий денди в кашемировом свитере, что был старше своей дражайшей невесты на два с лишним десятка лет, не смог найти в себе силы промолчать:

- В таком свете у вас хорошо проглядывается кровное родство. Магда явно пошла в бабушку.

Я вскипела. Беспочвенно, глупо, не постаравшись как в прочее время свести слова в игривую шутку. Сестра заинтересованно уставилась на Доминика, требуя продолжения мысли, пока я, нахохлившись, не могла разорвать зрительный контакт с последним.

- А я в кого, по-твоему?

- В мать, безусловно, - он улыбнулся, достаточно приятно, для того чтобы поверить в искренность сочащейся в обращении к Верити доброты.

- Боюсь представить, чьим отпрыском приходишься ты. На лицо ужасный генофонд, - проговариваю, пытаясь нарисовать на лице доброжелательность, пока сестрица опасно косится в мою сторону, но, кажется, остроту пропускает. Доминика, разумеется, замечание несколько озадачило.

- Не обессудь, но вчерашнее представление вызвало вопросы, - отзывается, вопросительно изгибая бровь.

- У меня тоже, не поверишь, - я всё же отвернулась: сзади послышались шаги. На пороге кухни мама обсуждала с Ба вчерашние метеопрогнозы. Болтовня у антресоли надоела, я присела на корточки, занявшись шнуровкой кед, надеясь только занять чем-нибудь руки.

- Напомни-ка свой возраст? - не унимался Доминик. Теперь без скупости на недовольство я глянула уже на Верити, мечтая хоть о малейшей реакции. Всё этот собачий сын знал.

- Ты сейчас меня с бабулей по уровню выходок сравнивал, (точнее, позволил себе сравнить), странно спрашивать о годах после этого, - он смотрел без любопытства, пока я, шурша коленями по ковру, ещё не зная, что в будущем мама будет сравнивать меня с подколодной змеёй за такое поведение, продолжала негодовать, - Прибавь к возрасту невесты четыре года. Или ты этой информацией не располагаешь?

Наконец Доминик смолчал. Сестра кашлянула в ладонь, растягивая в смешинке губы, сводя нашу словесную возню на нет.

Жених Верити Браге мне был неприятен. На тот момент я была уверена, что эта тема останется не озвученной.