Самородок

Глава 1

Полупрозрачная дымка тумана медленно плыла над рекой. Сиреневый рассвет с безбрежным небом обещали тёплый погожий денёк – как нельзя лучше подходящий для того, чтобы отправиться в дальний путь. Среди тишины раннего утра раздавались торопливые и тяжёлые шаги мужских сапог. Это Степан Иванович Завражный вместе с его теперь уже «бывшим» барином – Демьяном Михайловичем Леденцовым – размещали на крепком плоту последние сундуки с поклажей. Семья приказчика Завражного нынче утром навсегда прощалась с домом, бывшим для них родным более двадцати лет.

Пока мужчины носили и складывали на плоту тяжёлые вещи, женщины – Глаша – Степанова жена, и Агния – её бывшая барыня – стояли в сторонке, тихо переговариваясь между собой.

- Жаль, конечно, - шептала Агния, - что Степан Степанович не дожил до этого дня! Вот уж кто был бы вам с мужем подмогой в дороге!

- Ничего, - отозвалась Глаша и с нежностью взглянула на мужа, - я уверена, что мы справимся. Да и Миша, хоть ему только двенадцать, а стремится ни в чём отцу не уступать! – произнеся это, она посмотрела на сына, который пыхтя и отдуваясь тащил к пристани мешок с зерном.

Голос Глафиры дрогнул, и она промокнула красные заплаканные глаза влажным платочком. Слёзы по первенцу, о котором они с мужем никогда не забывали, смешивались сейчас со слезами грусти в связи с отъездом. Никогда она не думала о том, что однажды покинет «Замёрзший плёс». Сызмальства жила она под кровом этого имения, и потому теперь – на сорок первом году жизни – ей было тяжело проститься с этим местом. Но ничего не поделаешь – надо ехать.

Степан прав в том, что как ни были добры Демьян Михайлович и Агния, а всё таки здесь Завражные лишь гости, но не хозяева. А муж Глафиры давно хотел податься на вольные хлеба, мечтал уехать на Восток – в Сибирь или на Урал, чтобы там попытать счастье и найти место, которое они смогли бы назвать своим домом. Четыре месяца тому назад было отменено крепостное право, и Леденцовы отпустили всех своих крестьян. Конечно – часть из них остались, взяв землю в аренду. Но Степан мечтал о широком приволье, которое обещала тогда далёкая и, казавшаяся волшебной, Сибирь и загадочный, слывший богатейшим краем, Урал. До слуха крестьян даже в «Замёрзшем плёсе» доходили рассказы о золотых россыпях, огромных фабриках и заводах, при которых можно было найти место. А Степан, бывший превосходным приказчиком, и воспитавший в имении Леденцовых себе достойную замену, мечтал найти для себя новое место, а для детей – будущие возможности, которых имение их бывших хозяев, конечно, не могло предоставить в полной мере.

Степан мечтал, что Миша пойдёт в ученики при мастерской или лавке и со временем – как знать – может выйдет из него купец. Для старшей дочери Анны, которой сейчас было семнадцать, он желал удачного брака, а в их стороне подходящего жениха было найти не просто. Младшенького – Сашеньку – он хотел бы отдать учиться грамоте в гимназию, пока он ещё маленький (Александру было пять лет). Хотя самому Степану было пятьдесят шесть, он был полон сил и верил, что может начать новую жизнь в новом месте. Именно по этой причине этим ранним летним утром и был к пристани привязан большой плот, сложенный из лучших корабельных сосен, какие нашлись в имении Леденцовых, а всё семейство, включая радушных хозяев, было так взволнованно предстоящей разлукой.

- Жаль, - сказала Глаша, обратившись к Агнии, - что ваши сыновья Роланд и Германн нынче отсутствуют дома. Как хотелось бы мне их в последний раз поцеловать, да обнять!

- Ничего, Глаша, - отозвалась хозяйка, - Бог даст – ещё свидитесь!

- Дай то Бог! – отозвалась Глафира и вздохнула.

Сыновья хозяев были для Глаши почти как родные. Она помнила каждый их первый шаг, каждую новую проказу или первый добрый поступок. Она помнила, как Германн любил таскать к себе в детскую книги из библиотеки и гостиной, и читал, спрятавшись за занавеской, в то время как Роланд предпочитал таскать горячие сладкие и мясные пирожки с кухни, и непременно делился ими со своим отцом и Степаном, когда те работали в лодочном сарае или по хозяйству в имении, где смотрел, как работают мужчины и стремясь участвовать решительно во всех их делах. Теперь же мальчишки были уже совсем взрослыми и постоянно писали к родителям о своих делах в Санкт-Петербурге, где оба учились. Роланд учился в военном училище и должен был стать пехотинцем, а Германн учился в семинарии, по окончании которой мечтал стать полковым священником. В последний раз они приезжали к родителям на Рождество, и тогда Глаша смогла хорошенько разглядеть какими красавцами стали эти близнецы – точная копия своего отца Демьяна!

Внезапный озорной собачий лай заставил Глафиру вернуться к настоящему моменту. Это Демьян Михайлович вывел подаренную им Степану охотничью собаку Искру и она, чувствуя общее волнение, начала скакать и лаять, не решив ещё толком кого она хочет вылизать первым – Мишу или Сашу. Мальчишки, чувствуя себя совершенно взрослыми мужчинами, вели собаку, держа её на верёвке с таким видом, точно идут на самостоятельную охоту за зайцем. Ещё два дня тому назад Демьян Михайлович объявил Степану, что дарит ему собаку, охотничье ружьё, с которым Степан не расставался, но которое принадлежало хозяину дома, а также запас патронов и нож. Помимо этого, Демьян подарил своему бывшему управляющему компас, немного столярного инструмента, и денег сверх «отпускной» суммы, которую он по доброте своей души положил Завражным. Вообще, Завражные не могли пожаловаться на своих господ, но воля… такая манящая и пугающая одновременно, вела их к новым горизонтам. Глаша вздохнула.

- Анечка, подойди ко мне, - громко сказала Агния, подзывая старшую дочь Завражных.

Глава 2

Первую остановку Завражные намеревались предпринять тем же вечером – около пяти – в деревне Котово. Там Степан намеревался попрощаться со своим приятелем – старым охотником и также управляющим, у которого он многому научился. Уговор был такой, что приятель будет поджидать Завражных на берегу – возле пристани, и остановка будет короткой, чтобы поспеть до темноты добраться до поворота реки, на котором имелся широкий участок песчаного берега, удобный для ночевки.

Погода стояла превосходная. Нежное тепло обволакивало всё вокруг, а лёгкий ветерок неторопливо перемещал прохладу из низин и теней под деревьями, росших вдоль берега, к середине реки. Так что никому из пассажиров, разместившихся на плоту, не было ни жарко, ни холодно. Изредка, с небольших полянок, до них доносился запах полевых цветов. В такой час особенно приятно было собраться всем вместе на первый дорожный обед, состоявший из щей с крапивой, сдобренных сметаной, а также печёного картофеля с молоденьким укропом. Всё это пиршество было приготовлено здесь же на плоту – на специально оборудованном Степаном очаге, под который был уложен металлический лист, сверху заваленный камнями, чтобы не повредить доски настила.

Над очагом и над местом общего сбора был натянут брезентовый тент, призванный защитить путешественников от жаркого Солнца и дождей. Усевшись всей семьёй вокруг очага, уже погасавшего после приготовления пищи и кипячения воды для чая, Завражные заговорили – впервые после отбытия в путь.

- Дети, Глаша, - обратился Степан, окинув всех взглядом. – Сегодня мы отправляемся в путь, и никто не знает – какие опасности нас могут поджидать. А посему, я хочу напомнить, что сила Завражных в единстве! Сейчас мы находимся на плоту – нашем собственном судне, если хотите. Так что здесь применимы те же правила, что и на корабле: вся команда подчиняется капитану – то есть мне, и выполняет все его приказания.

Искра подала голос.

Степан строго погрозил ей пальцем и сказал:

- Вся команда, включая тебя, Искра!

Собака завиляла хвостом, точно соглашаясь с авторитетом хозяина, и улеглась доедать предложенную ей варёную печень, а Степан продолжил:

- Того же самого правила я прошу придерживаться и на суше, потому что я, как ваш отец, отвечаю за всех вас и за успех нашего путешествия в целом. От вас мне нужна поддержка и послушание.

- Конечно, папа, - отозвались мальчишки, уныло переглянувшись. Им было ясно, что обычные их проказы и баталии придётся оставить до тех пор, пока путешествие их не будет закончено. И от этого сделалось им так грустно в это мгновение. Ведь как же оттачивать навыки борьбы и охоты иначе, как не в постоянных стычках друг с другом?

Глафира с пониманием обняла обоих сыновей за плечи и прижала на мгновение к себе, поцеловав каждого в макушку. Мальчишки вздохнули в ответ.

- За то, - сказала их мать, - вы теперь настоящие путешественники! И путешествие это не в какой-то книге происходит, а в реальности! Разве это не здорово? И, между прочим, любой отважный капитан когда-то был юнгой!

- Ну, а теперь заканчивайте с обедом, и продолжим путь, - присовокупил Степан и вернулся к зелёным щам, отдавая им должное уважение.

Всю дорогу до Котово Степан правил плотом, направляя его с помощью шеста. У руля, приделанного к плоту, стоял Миша, который чувствовал себя настоящим лоцманом. Единственное, чего, по его мнению, не хватало их «судну», так это хотя бы небольшого паруса, да штурвала.

- Штурвал может быть и не связан с рулём, - говорил Миша, - а только подержаться бы за него, да покрутить – вот было бы славно!

- Да! - откликался Саша. - Чур, я буду капитаном! –, и оба мальчишки пускались тут же в обсуждение всех тонкостей парусных судов и их управлением, какие только они почерпнули от их бывшего барина Демьяна Михайловича, любившего рассказывать о море и кораблях.

К удивлению Степана, приятель его поджидал не один. Рядом с ним стоял высокий молодой человек. Одет он был бедно, был худ и бледен, а на одухотворённом лице его красовались едва оформлявшиеся усы, да пенсне.

- Глаша, смотри, - сказал Степан, указывая жене на пару, поджидавшую их у пристани, - кто бы это такой мог быть? Уж не хочет ли Феофан дать нам этого парнишку в попутчики?

- Не знаю, - отозвалась Глаша, вглядываясь в незнакомого молодого человека, - я его прежде не видала.

- Сейчас узнаем, я полагаю, - отозвался Степан и скомандовал Мише поворотом руля направить плот к пристани.

Предположения Степана полностью оправдались. Действительно, Феофан – старый друг его, очень просит взять с собой этого молодого человека.

- Степан, - начал он, - мальчишка этот – умный малый, я уповаю, что далеко пойдёт, если будет стараться. Он сирота, из благородных, и барин наш его выучил на свои деньги. Да только сам знаешь – дела подвигаются к старости, а Григорий Севастьянович ведь не родной нашему барину, а потому барин его вызвал, да и говорит – «иди, мол, на все четыре стороны, брат! Я тебя выучил, а дальше ты сам по себе! Живи, как знаешь!». Так парнишка растерялся, и не знает, как жизнь свою далее жить, что из себя произвесть. Так я тут ему и сказал о тебе-то, что ты с семейством на Восток уплываешь. И, дескать, может он захочет с вами отправиться, да и может ты, Степан, согласишься принять его в попутчики?

Пока Феофан говорил, Степан окидывал молодого человека суровым недоверчивым взглядом, под которым тот то краснел, то бледнел поминутно.

Глава 3

Итак, простившись с Феофаном и приняв на борт плота нового пассажира и активного участника экспедиции, семья Завражных продолжила свой путь. Первая остановка, как и планировал Степан, должна была состояться на повороте реки. В этом месте она делала крутую петлю, образуя на одном из берегов резкий обрыв, а на другом – изумительно приятный песчаный пляж. Именно здесь планировал Степан устроить ночлег.

Выбрав наиболее удобное место – возле старой ивы, Степан спрыгнул в воду на мелководье, держа конец верёвки в руках. Другой конец был привязан к плоту, а потому, добравшись до ивы, Степан обвязал вокруг её ствола верёвку и надёжно закрепил её. То же самое было проделано со второй верёвкой. И только когда было ясно, что плот не развернёт теперь и не унесёт течением, Степан бросил небольшие сходни с берега, и все члены его маленькой команды, включая Искру, сошли на берег.

- Миша, Саша! – крикнул Степан сыновьям, - Возьмите топорик, да раздобудьте хворосту для костра. Анюта, помоги им принести хворост, будь добра. Дети, костёр будем делать вот здесь, - присовокупил он, и начертил ногой на песке большой крест.

- Будет сделано, папа! – отрапортовали оба мальчишки, приложив ладони к воображаемым козырькам, чем вызвали на лице своего отца умиление.

- Хорошо, папа, - отозвалась Аня и последовала за братьями, прихватив несколько кусков верёвки для связки хвороста.

Глаша тем временем вынесла на берег два котелка и какие-то таинственные мешочки, половник, деревянные тарелки и кружки. И вдруг, точно спохватившись, она сказала:

- Григорий Севастьянович… Гриша… скажите, пожалуйста – а где же Ваши ложка и миска? А то я сейчас ужин буду готовить, так разложить надо ведь во что-нибудь.

В ответ на этот вопрос, Григорий покраснел до корней волос и пробормотал:

- У меня ничего этого нет, Глафира Андреевна.

Глаша в изумлении посмотрела сперва на него, затем на мужа. Степан ничего на это не ответил, а только кивнул жене, точно они разговаривали силой мысли, и сказал, обратившись к Григорию:

- А ты вот, что, Григорий Севастьянович, принеси-ка сюда маленький сундучок, что стоит под тентом у самого входа в палатку на плоту. Такой – обитый железом, увидишь. Неси-ка его сюда.

- А что в нём такое? – удивился Григорий, медленно направившись к плоту.

- А вот сейчас мы и посмотрим, - ответил Степан, мысленно прикидывая где поставить палатку для детей и прислушиваясь к стуку топорика в чаще.

Через пять минут из ближайших кустарников показались Аня, Миша и Саша. Анна и Миша несли по большой связке хвороста, а Саша нёс в руках топор и здоровенную ветку старой прогнившей берёзы, которую он, как выяснилось, срубил собственноручно, и теперь тащил её показать отцу. Сложив часть хворосту в указанном отцом месте, дети пошли за второй порцией хворосту, так как всем было ясно, что собранного не хватит на то, чтобы поддерживать огонь всю ночь. А ведь каждому было ясно, что без этого ночлег невозможен – огонь необходим, чтобы отпугивать диких зверей, а также сделать ночёвку более безопасной.

Тем временем, Григорий уже принёс сундук и поставил его у ног Степана, о чём-то шептавшегося со своей женой.

- Вот что, Григорий Севастьянович, мы с тобой этот сундук до поры открывать не будем. А сейчас возьми-ка вон ту двуручную ножовку, что подвешена под тентом, да ступай следом за мной. – Сказав это, он направился в лес чуть в стороне от того места, куда ушли дети и, судя по доносившимся звукам, уже во всю рубили хворост.

Взяв ножовку, Григорий, ещё не вполне понимая, что задумал Степан, направился вслед за ним. Нашёл он Григория Ивановича стоящим в задумчивости перед толстой осиной. Приказчик осматривал дерево со всех сторон, изредка бросая взгляды на соседние деревья, точно примеривался к чему-то.

- Принёс, Гриша? – спросил он, заметив учителя, - Поди сюда!

Взявшись за одну из рукояток пилы, он приладил полотно её к стволу параллельно земле и сказал:

- Давай-ка, брат, спилим её! – и, потянув за рукоятку, наметил острыми зубцами ножовки первый надрез на коре.

Григорий изумился такой затее, так как не находил этому занятию решительно никакого логического объяснения. Зачем, ради чего пилить сейчас эту осину? Но спрашивать он боялся, так как очень робел перед строгого вида приказчиком. А потому, крепко ухватившись за рукоятку ножовки со своей стороны, он начал вторить отцу семейства, стараясь тянуть и надавливать на полотно с усилием, не уступавшим тому, какое производили крепкие руки Степана Ивановича.

Когда спустя примерно час Степан и Григорий вышли из леса к лагерю, таща за собой несколько чурбаков осины, вся семья была там уже в сборе. Миша и Саша валялись на куче хвороста, а Анна помогала матери организовать место привала, где они вдвоём устанавливали палатку. Искра лежала рядом с будущим костром и зорко следила за всем, что происходит вокруг, навострив свои стоячие уши.

Заметив в руках отца и Григория тонкие чурбаки, Миша бросился к ним с криком:

- Папа! Ты никак резать собрался? Я тоже хочу! Можно, я вырежу ложку?

- Конечно, можно! – отозвался Степан. – Там, - сказал он и указал на проход между деревьев, откуда они только что вышли с Григорием, - лежат несколько ветвей – выбери сам, какая тебе больше нравится, да неси сюда.