Самозванец

1. Подарок магистра

Николай, или как его называли приятели, Николя, никак не мог сосредоточиться. Из-за этого лицо старухи выходило то слишком юным, то слишком глупым.

– Батюшка, скоро, чтоль? – уж в третий раз спрашивала графиня, чресла которой затекли от долгого сидения на одном месте.

– Ещё немного, Анна Федотовна, простите великодушно! – юноша отходил за мольберт и выкручивал себе уши, надеясь прийти в себя.

Старуха вскоре уронила подбородок на грудь и захрапела.

Молодой человек понимал, что успеха сегодня не добьется и решил просить позволения отложить работу на завтра. Пока графиня дремала, он потихоньку собрал краски, завернул кисти в рогожку и стал складывать мольберт.

– А? – старуха проснулась от шума. – Готово ли, батюшка?

– Простите меня, графиня! – опустил глаза художник, — разрешите мне прийти завтра. Мне никак не удаётся поймать… он щёлкнул пальцами: «амбьенс»… вдохновения нет.

– Ну, милый мой, что-то долго ты как… а ну, как не доживу до завтра? Мне-то, уже знаешь, сколько годков? Почитай, восемьдесят восьмой пошёл.

– Простите! — ещё ниже склонил голову Николя.

Он шёл по мартовскому снегу, липким месивом окаймлявшим черную дорогу. Туда-сюда сновали извозчики. Временами из проезжающих экипажей слышался женский смех, мужские возгласы. Но художник ничего не видел и не слышал вокруг. Его занимала единственная мысль: где взять крупную сумму денег, чтобы спасти свою любимую от ненавистного ей брака? Он был настолько же влюблён, насколько и беден.

Поднимаясь к себе в каморку на втором этаже, юноша увидел знакомый силуэт. У двери его дожидалась хозяйка.

– На ловца и зверь бежит! – растянула она в улыбке яркие губы.— Bon joir, голубчик!

– День добрый, Сусанна Самойловна! — он сразу понял, зачем она здесь. Он задолжал ей за комнату. — Завтра я закончу портрет графини и расплачусь с вами.

– Прекрасно! – коснулась она кончиками пальцев его плаща. – Я подожду. Вот ещё что: утром, пока вас не было, принесли вот это! – она вручила Николя узкий конверт.

– Храни Вас Бог, добрейшая Сусанна Самойловна! – заметив на конверте знакомый почерк, художник был готов расцеловать его, но сдержался.

Оказавшись в своей комнате, он, не снимая плаща, сел за видавшее виды бюро и вскрыл письмо. Вдохнул запах бумаги, к которой прикасались нежные пальцы его возлюбленной Милицы, и поднял взор на Её портрет, который написал по памяти.

Письмо было обидно скупым, коротким:

«Милостивый государь, Николай Борисович,

Желаю заказать Вам свой портрет. Будьте у нас завтра, после десяти.

Милица»

У художника сжалось сердце. Остаток дня, весь вечер, всю ночь он не мог сомкнуть глаз, а утром, подхватив мольберт и краски, поспешил на набережную, где семья его возлюбленной занимала небольшой, но весьма недурной особняк.

Про старую графиню он вспомнил только оказавшись у дубовых дверей дома Каревских. Но едва они отворились перед ним, он тотчас снова забыл обо всём. С замиранием сердца вошёл он в дом, где жила его любимая.

Лакей проводил его в уютную гостиную. Там, за пяльцами, сидела хозяйка, мать Милицы – Ангелина Гавриловна Каревская. Ей было около сорока лет, но она всё ещё была очень хороша собой. Она вышивала золотом – весьма необычное занятие для генеральши. Завидев художника, она улыбнулась и отложила вышивку.

– А вот и вы! – она протянула ему руку и подарила художнику очаровательную улыбку, — Добро пожаловать, юное дарование!

– Моё почтение, Ангелина Гавриловна! — Николя едва приложился губами холёной руки хозяйки и беспокойно огляделся вокруг.

Не увидев Милицы, он испугался: вдруг появится отец Мили? Генерал Каревский его не жаловал. Что, если сейчас он выйдет и выставит его вон? Словно читая его мысли, женщина печально улыбнулась:

– Михаил Ларионович уехал по делам недели на две. Так что, времени на портрет у вас предостаточно.

– Но где же… Милица Михайловна?

– Она неважно себя чувствует сегодня. Я хотела послать к вам, чтобы перенести ваш визит, но она отговорила меня. Я провожу вас.

Ангелина Гавриловна повела его за собой в спальню дочери. На кресле, у изголовья, сидела гувернантка – чопорная старая дева Ивонна.

Она читала девушке французский роман. Голос её звучал монотонно и сухо. Когда генеральша с Николя зашли, она прекратила чтение и подняла свои выцветшие глаза на хозяйку, при этом не обращая никакого внимания на её гостя.

Ангелина Гавриловна наклонилась к отягощённому серебряной серёжкой уху Ивонны и тихо сказала ей пару слов, после чего гувернантка встала и без слов покинула спальню Милицы. Книга осталась лежать на кресле.

На её щеках девушки алел нездоровый румянец. – Заходите, Николай Борисович! – улыбнулась она ему. — давно вас жду!

– Здравствуйте, Мили! – он подошел к кровати, присел перед ней на корточки, и с неподдельным беспокойством осведомился:

– Как вы себя чувствуете?

– Ничего… Ночью был жар, а сейчас лучше. Главное, вы здесь! Расскажите же, в каких тонах вам видится мой будущий портрет.

Ангелина Гавриловна деликатно вышла в соседнюю комнату, однако дверь оставила приоткрытой. Она разглядела талант юноши и покровительствовала ему, несмотря на разногласия с мужем.

Молодой человек сел в кресло, оставленное гувернанткой и прошептал:

– Я так скучал без Вас, Мили!

Она отвернулась. Глаза увлажнились.

– Мне думается, Николя, я скоро умру. И для меня это будет освобождением!

– Тогда я последую за Вами! – прошептал он, удивившись, как эта мысль не посетила его раньше.

– Вчера приезжал этот противный профессор, — зашептала Милица, когда юноша подсел к ней ближе. — ПапА был в прекрасном расположении духа, и в конце вечера оставил меня с ним наедине! Граф дотронулся до меня вот тут! – девушка отодвинула ворот рубашки и показала Николя ямочку у основания шеи. Художник обратил внимание на отсутствие крестика, который молодая девушка обычно не снимала, но промолчал. Его обуревал гнев.

2. Поиски

Николя был в таком взвинченном состоянии, что был готов сразу идти к Шиманскому и требовать от него объяснений. Но кто он такой? Профессор может попросту не принять его, а то и спустить собак!

Вернувшись с мрачными мыслями домой, юноша увидел, что его дожидается старый слуга Анны Федотовны, графини, чей портрет он должен был закончить сегодня. Договор дороже денег. Убийство старого сатира, посмевшего посягнуть на Милицу, придётся отложить. Вздохнув, Николя собрал краски, кисти, мольберт и отправился в старинный особняк, где жила графиня.

Она встретила его приветливо. Извиняясь за опоздание, юноша признался, что мысли его в последнее время путаются, и он словно сам не свой.

– Ах, неужели? Уж не влюбился ли? – улыбнулась сухими губами графиня и щелкнув пальцами, указала Николя место подле себя. – Ты, батюшка, откройся, я ведь страсть как люблю подобные истории! И как знать, может статься смогу и помочь тебе…Кто она, твоя зазноба?

Дождавшись, когда слуга принесший чайник, две чашки и заварные пирожные, удалится, юноша тихо поведал:

– От вас ничего не укроется, сударыня. Я действительно влюблён в дочь генерала Каревского, Милицу. Вы, должно быть, знакомы с этим почтенным семейством.

– Как же! Ещё как знакома! — обрадовалась графиня, — Мили моя крестница! Подумать только, уже невеста! Но, батюшка, кто ты, и кто она! – старуха подняла палец, как бы указывая на Бога. – Должен понимать, что невесту тебе из мещанок или купеческих дочек искать надо. Их предостаточно. А тебя вона, куда занесло…, отступись, батюшка.

– Ни за что не отступлюсь! — упрямо ответил Николя. — Я люблю Милицу, а она любит меня!

– Вздор! – затрясла старуха головой, отчего завитые букли по бокам её старомодного чепца пришли в движение. – Вы, сударь, ничего не смыслите в делах амурных! Зачастую самые счастливые браки замешаны не на любви, а на трезвом расчёте. Такие браки – благо.

Старуха сложила высохшие ладони на груди и закрыла глаза.

– Я вас не понимаю…– художник был ошеломлён. Он назвал имя своей возлюбленной в надежде, что графиня действительно может помочь им, но сейчас видел, что ошибся. И тогда он в отчаянии воскликнул: – Брак со стариком, про которого ходят дурные слухи, Вы, сударыня, называете благом?

— Это благо, — не открывая глаз, повторила графиня.

— Полноте! — с укором произнёс художник, — не верю, что такая богобоязненная особа как вы, Анна Федотовна, действительно считаете профессора Шиманского хорошей партией для своей крестницы!

– Как? Жених Милицы граф Шиманский? – медленно повторила старуха и открыла, наконец, глаза. – Помилуйте, он разве не помер?

— Нет-с! — язвительно произнёс Николя. — ещё и жениться собрался!

Графиня повернулась в сторону двери и крикнула с французским прононсом:

– Лизон! Лизо-о-он!

Шаркая стоптанными туфлями, перед графиней предстала одна из её приживалок, которая была всего лет на десять младше хозяйки.

– Лизон, а что граф Шиманский, Модест Ильич, не помер, разве? Ты говорила, что он при смерти… года два или три тому.

– Матушка, я же рассказывала Вам, — отозвалась приживалка, — что известный чародей пан Маковский почитай, вытащил графа с того света. Маг был в столице проездом. Модесту Ильичу страшно повезло!

– Да ну! Ничего такого ты мне не рассказывала! – топнула ногой графиня. – Разве ж такое можно забыть?!

Лицо приживалки покрылось пятнами, потом сморщилось: старая дева завыла ноту «ля». Звук был несносен – старуха замахала на неё веером, и рыдающая Лизон, так же шаркая, удалилась.

– Не верю ей! — яростно обмахиваясь веером, сообщила Анна Федотовна. — Я бы такого не забыла! Я помню, что Шиманский помирал! Как я для себя решила – на похороны не пойду! Мне, батюшка, в последнее время, тяжело на похоронах... Невыносимо смотреть, как все, кого ты знала, мрут один за другим... А Модеста Шиманского я знала слишком хорошо… – Анна Федотовна пожевала губами. Она хотела что-то добавить, но передумала и лишь повторила: – да-с, очень хорошо.

Николя догадался, что графиню с Шиманским связывали если не амурные, то дружеские отношения.

Он достал из кармана обломок карандаша, и быстрыми движениями набросал на салфетке голову графа. Так, как запомнил его. И протянул рисунок графине. Анна Федотовна взяла салфетку дрожащею рукою.

– Ну, батенька, при всём уважении к вашему таланту, это не Шиманский, — откинулась она в кресле. — У Модеста был более тонкий профиль, нос пошире и без горбинки!

– А что, если граф умер, а под его именем скрывается самозванец? — предположил Николя, — что, если он подкупил Лизон, чтобы рассказывала всем историю о его чудесном воскрешении магистром Маковским?

– Батюшки мои! Святые угодники! – охнула графиня – ну и дела! Теперча мне никак нельзя умереть раньше, чем я узнаю правду! – веер, наконец, застыл в её руке. – Беру Лизон на себя, я её разговорю!

– Так мы…продолжим писать потрет? – несмело спросил юноша – Вы поможете мне?

Воодушевленный мелькнувшей надеждой, что под именем графа Шиманского скрывается самозванец, он работал легко. Портрет графини получился на славу. Осталось лишь несколько мазков, но Николя решил, что сделает их с утра, когда в гостиной будет больше света.

Поцеловав руку графине и договорившись с ней назавтра, молодой человек отправился в трактир. Ему предстояло узнать, где живёт тот, кто выдаёт себя за профессора Шиманского. У Николя в одном популярном питейном заведении, работал друг, по имени Мирон. Юноша служил там не официантом, а «разводным». Подсаживаясь к одинокому посетителю, он угощал его водкой, и если клиент попадался падким на зеленого змия, то уходил из заведения только после того, как все деньги были потрачены на еду и развлечения, которые так же приносили хозяину трактира весомый доход. Одним из полезных свойств Мирона было то, что он отличался отличной памятью, которая никогда не подводила его. Он помнил каждого своего «клиента», и никогда бы не подсел к одному и тому же человеку дважды.