Санта, подари мне папу!

глава 1

Наконец-то она заснула. Кружка тёплого молока и пара сказок сделали своё дело. Я стою в дверном проёме детской и вслушиваюсь в ровное, сладкое дыхание. Соня сопит так сладко, что хочется лечь рядом и заснуть с ней вместе, но нельзя, у меня ещё по плану два бисквита на завтра. Это ещё три часа к итак долгому сегодняшнему дню.

Вздыхаю. Моя четырёхлетка укрыта одеялом с единорогами и видит сладкие сны. В квартире та редкая, выстраданная тишина, когда можно просто выдохнуть. И я разрешаю себе ненадолго расслабиться.

В гостиной, на спинке дивана, сидит Бублик. Наблюдает за мной своими янтарными, слегка грустными глазами. Ему семь. Целых семь. Возраст, отмеченный не только мудростью, но и частыми визитами к ветеринару. Хронический цистит. Два слова, которые означают особый корм, таблетки и мою вечную вину. Подхожу, глажу его по голове. Шерсть уже не такая пушистая, чуть тускловатая.

— Что, старина, тоже задыхаешься в четырёх стенах? — шепчу я своему старому другу. — Пойдём, подышим. Хоть на пять минут.

Идея, наверное, глупая. Выводить взрослого, нездорового кота на снег. Но я вижу, как он часами сидит на подоконнике, смотрит на падающие снежинки. Хочу дать ему не картинку, а ощущение. Холодный воздух, хруст под лапами. Надеваю на него старую, поношенную шлейку (реликвию его молодости) и, прижав тёплый, немного костлявый комок к груди, выскальзываю из квартиры.

Двор нашего ЖК «Северный парк» пуст и прекрасен. Только что выпавший снег лежит нетронутым белым полотном. В центре детской площадки сияет огнями новенькая искусственная ёлка. Её гирлянды отражаются в тёмных окнах, рисуют блики на снегу. Воздух пахнет морозом и обещанием праздника.

Опускаю Бублика на снег у корней раскидистого клёна, растущего рядом с нашим подъездом. Он замирает, вжавшись лапами в холодную пушистую массу. Потом осторожно, с достоинством пенсионера, делает шаг. Ещё один. Нос пушистика дёргается, улавливая миллион новых запахов. Он кажется не котом, а исследователем белой, безмолвной планеты.

А я поднимаю лицо к небу. Из чёрной бархатной темноты, прямо в золотой ореол фонаря, падают снежинки. Крупные, медленные, совершенные. Ловлю одну на нос, зажмуриваюсь, чувствую, как холодная капелька тает на коже. Идеально: тишина, падающий снег, мой старый кот, изучающий мир, и тёплое пятно света вокруг. Никаких забот, никаких тревог о завтра, никаких срочных решений. Просто покой.

Но вдруг этот покой рвётся резко, грубо и без предупреждения.

Сперва — тяжёлый, мощный лай, от которого содрогается воздух. Не тявканье, а оглушающий собачий бас: раскатистый и полный первобытной силы. Вслед за ним сдавленное, сердитое человеческое: «Боцман! Ты куда?! Чёрт… стой!»

Я вздрагиваю, инстинктивно шагаю к Бублику, хочу взять его на руки. И в тот же миг из-за угла дома, появляется огромная, стремительная тень.

Алабай. Белый, как снег, но в два раза больше любого сугроба. Он мчится прямо к нам на огромной скорости, а поводок волочится за ним по снегу.

У меня перехватывает дыхание. Мысли останавливаются. Остаётся только чистейший, леденящий ужас. Из горла вырывается короткий, пронзительный визг.

В этот момент из-за того же угла выбегает мужчина.

Высокий, в чёрной куртке, натянутой на плечи, которые кажутся невероятно широкими. Без шапки, тёмные волосы торчат кверху. Лицо, искажёно смесью ярости и паники.

— Боцман! К ноге! Сейчас же! — мужской голос гремит, как выстрел, отражаясь эхом от стен многоэтажек.

Но пёс, увлечённый дичью, лишь на миг отвлекается. Мужчина рвётся вперёд. Не бегом, а каким-то мощным, стремительным броском. Настигает собаку, одной рукой вцепляется в волочащийся поводок, другой — крепко обхватывает её за ошейник.

— Стоять! Тихо! — командует он, и в его голосе теперь сталь.

И тут его взгляд, метнувшись от собаки к дереву, встречается с моим.

Время замирает.

Серо-голубые глаза, такие пронзительные, лубоко посаженные, с морщинками усталости у уголков. В них нет ни паники, ни извинений. Лишь холодная, ясная концентрация и… стремительная, профессиональная оценка ситуации. Он взглядывает на шипящего на ветке белого кота, на моё лицо, на шлейку, болтающуюся в пустоте под деревом и понимает всё за секунду.

Я прихожу в себя первой. Ледяной ужас внутри мгновенно переплавляется в ярость. В ярость на него, на его мохнатого зверя, на всю эту идиотскую ситуацию.

— Вы с ума сошли?! — мой голос звенит, резкий и высокий, совсем не мой. — Это же зверюга! Как можно было отпустить поводок?! Он мог нас загрызть!

Мужчина, не отводя глаз, коротким, резким движением пристёгивает поводок к железному столбику скамейки. Собака, наконец, успокаивается, усаживается на снег и тяжело дышит.

— Извините, — бросает он через плечо, голос низкий, хрипловатый, и в этом слове ни капли извинения, только формальность и раздражение.

— Извините?! — я почти визжу, адреналин бьёт в виски. — Вы безответственный… мужлан! Завели себе медведя, чтобы самоутвердиться, а теперь нормальные люди из-за вас инфаркт получают!

Он медленно поворачивается ко мне. Весь его вид: сжатые кулаки, тяжёлый взгляд, говорит, что он еле сдерживается. Подходит к дереву и запрокидывает голову.

— Он не спустится сам, — говорит он, игнорируя мою истерику, словно я пустое место, словно я не хозяйка этого кота, который из-за его чудовища сейчас на дереве.

— Он упадёт! Он у меня больной! — голос срывается, на глаза наворачиваются слёзы. — Это всё из-за вас! Снимите его, пожалуйста…

глава 2

Мужчина тяжело выдыхает. Пар от его дыхания столбом врезается в холодный воздух. Он расстёгивает пуховик и сбрасывает его на скамейку. Под ним плотный тёмно-серый свитер. Он трогает кору клёна, оценивая свои силы.

— Больной, — бурчит мужчина, и в его голосе появляются острые нотки презрения, он оборачивается, и его пронзительные глаза впиваются в меня жёстким осуждением. — Больного кота. На мороз. На снег. И это я безответственный?

От этих слов у меня в груди всё сжимается. От стыда. От его правоты, которая бьёт точнее любого оскорбления.

— Вы ничего не понимаете! — выпаливаю я, но уже без прежней силы.

— Понимаю, — он отрезает резко. — Понимаю, что безответственная хозяйка — это та, кто выгуливает хронического больного, как щенка. Ему бы тепло и покой, а не ваши эксперименты.

Он снова поворачивается к дереву, хватается за сук повыше. Подтягивается легко, почти без усилия. С ветки сыпется снег.

— Осторожно! — кричу я уже автоматически, сердце колотится где-то в горле.

Он карабкается, бормоча в мой адрес что-то неразборчивое и явно нелестное. Почти рядом с Бубликом. Тянет руку. Бублик, увидев приближение, шипит и дёргается в сторону. Острый сук цепляется за рукав свитера.

«Хрясь!»

Звук негромкий, но отчётливый. На плече, зияет небольшая, но заметная дырка, из которой торчат нитки.

Мужчина замирает на секунду, смотрит на порванную ткань. Его челюсть сжимается.

— Прекрасно, — произносит он сквозь зубы. — Мой любимый свитер.

Но отвлекается он не надолго, сильная рука уже снова тянется к коту — медленно, нацеливаясь на холку.

— Всё, успокойся, бедняга. Давай сюда. Всё в порядке, не трясись.

И происходит чудо. Бублик замирает. Его дикий взгляд упирается в это лицо. Он перестаёт шипеть, а мужчина осторожно, но твёрдо обхватывает его за туловище и прижимает к своей груди.

— Спокойно, — говорит он сверху уже другим тоном, устало-ровным, словно для него спасать котов с деревьев обычное дело.

Он спускается, держась одной рукой. А спустившись, тяжело выдыхает. Мой кот сидит на его широком плече, удивительно спокойный и даже не дёргается.

Мужчина протягивает его мне.

— Держите своего верхолаза.

Я забираю Бублика, прижимаю к себе. Он утыкается носом мне в шею и начинает мурлыкать — тихо, хрипло. Мои собственные слёзы подступают к горлу. Я глотаю их.

— Спасибо, — выдавливаю я. — За свитер… я компенсирую.

— Не надо, — он отмахивается, поднимая свой пуховик. Смотрит на дыру, потом на меня. — Компенсируйте ему, — мужчина кивает на Бублика. — Ему нельзя морозиться. Больше на улицу не выносите, ему это не нужно.

Он поворачивается и отстёгивает от лавки своего алабая. Тот теперь образец флегматичности и послушания.

— И вы больше не выводите на детскую площадку своего зверя, — бросаю я ему вслед, хочется тоже уколоть, чтобы не выпендривался. — Абсолютно неподходящий вариант для городской квартиры.

Он оборачивается. В его взгляде — усталое презрение.

— Он не мой. Это временная передержка. А вам, — он делает паузу, — советую завести мозги и уточнить у ветеринара, прежде чем выгуливать своего кота.

Он уходит и уводит за собой огромную, покорную белую тень.

Я стою под клёном, прижимая к себе тёплое, мурлыкающее тело. Ёлка сияет, снежинки кружатся. Но внутри — пустота и жгучий стыд. Он был прав. По каждому пункту.

Уже собираюсь идти, когда вижу на снегу, у корней, маленький тёмный прямоугольник. Наклоняюсь, поднимаю.

Пропуск. На потёртой пластиковой карточке — то самое лицо. Усталое, резкое. «Смирнов Александр Игоревич. Ветеринарный врач. Клиника «Айболит». Та самая, которую я собиралась посетить с Бубликом буквально завтра…

визуалы

Здравствуйте, мои дорогие!
Скоро Новый год, и захотелось доброго и чуточку волшебного ✨
Встречайте мою новую историю и её героев 💖

КСЮША (КСЕНИЯ), 28 лет

Профессия: Кондитер-самоучка, делает торты на заказ. Мечтает о собственной маленькой кофейне-кондитерской.

Семья: Мать-одиночка. У неё есть четырёхлетняя дочь Соня, отец которой не указан даже в свидетельстве. Ксюша не хочет вспоминать эту историю.

Характер: Тёплая, эмоциональная, творческая, но выгоревшая от постоянной ответственности и тревоги. Сильная, но с неуверенностью в своей «взрослости» и страхом осуждения. Её главный приоритет — безопасность и счастье дочери.

Домашние животные: Взрослый белый кот Бублик (7 лет), её первый «ребёнок» и верный друг. Страдает хроническим заболеванием (цистит/МКБ).

СОНЕЧКА, 4 года

Дочь Ксении, весёлая, активная девочка, обажающая своего друга и няньку Бублика

БУБЛИК, 7 лет
полноправный член семьи со своим характором и болячками, лжит на своём любимом подоконнике.

САША (АЛЕКСАНДР), 30 лет

Профессия: Ветеринарный врач-терапевт. Работает в клинике «Айболит». Мечтает открыть собственную практику.

Семья: Одинок. Снимает квартиру в том же ЖК. Из прошлого есть сложные, не до конца закрытые отношения с коллегой Ольгой.

Характер: Спокойный, брутальный снаружи, добрый и ответственный внутри. Маскирует усталость и выгорание от работы профессиональным цинизмом и бурчанием. Человек дела, а не слов. Внутренне неуверен в своей «достаточности» как партнёра.

Домашние животные: Временно присматривает за огромным алабаем Боцманом, пока хозяин в командировке.

БОЦМАН, страшный алабай на передержке у Александра.

глава 3

С Бубликом на руках возвращаюсь в свой подъезд, поднимаюсь на этаж и отпираю дверь в квартиру. Соня тихо спит, это хорошо, значит, я прямо сейчас могу заниматься запланированной выпечкой бисквитов. Определяю любимого кота на его законное место и иду переодеваться.

Торты для меня не просто хобби, это мой стабильный, за несколько лет выстроенный стабильный доход. Я надеваю свой рабочих халат, убираю волосы под шапочку, тщательно протираю рабочие поверхности. На часах почти двенадцать, думаю, за пару часов справлюсь. Испечь коржи — дело привычное, все движения выверены до автоматизма, нужно просто делать и ни о чём не думать.

Но «не думать» не получается. В голове постоянно этот Саша. Я вновь и вновь прокручиваю в памяти его обидные слова про безответственную хозяйку, злюсь, веду с ним мысленный диалог, доказывая, что он не прав, что я очень люблю своего пушистика. Внутри полный раздрай. Напряжённость усугубляется ещё тем, что я ловлю себя на мыслях об Александре не только как о враче, я вспоминаю его глаза, его уверенные движения, его голос, проникающий сразу в душу...

«Признайся, он тебе понравился», — констатирует внутренний голос.

«Не говори глупостей, такой мужлан не может понравиться, и его залипательная внешность ещё не повод думать о том, что он хороший человек», — тут же отвечает ему голос разума.

Спор внутри меня идёт до тех пор, пока я понимаю, что отвлеклась слишком сильно и испортила бисквит, который никак не поднимается. Ну вот... Давай, Ксения, срочно бери себя в руки и замешивай новый. Разочарованно втыкаю в уши наушники, врубаю любимые треки и начинаю замешивать новую порцию теста, уже не отвлекаясь ни на каких ветеринаров и полностью погружаясь в процесс выпечки.

В три ночи я полностью заканчиваю. Получилось дольше, чем обычно, по понятным причинам. Заканчиваю уборку на кухне и усталая иду в душ и спать. Завтра обычный вторник, рано утром вести Соню в садик.

Отключаюсь практически сразу, как только моя голова касается подушки. Ночью голова расслабляется, и сновидения окунают меня в тот мир, о котором я уже много лет стараюсь не вспоминать. Мне снятся мужские руки на моём теле, жаркие губы, настойчивые серо-голубые глаза ветеринара Александра, которые присваивают и разрешают ни о чём больше не думать. Это финиш. Такого я от себя совершенно не ожидала, даже во сне пытаюсь противиться, но сон на то и сон, что происходит в нём всё по одному ему известному сценарию. Моё сопротивление ломают на раз и делают там со мной такое...

Утром просыпаюсь под привычный писк будильника с тупой головной болью, в памяти обрывки горячего сна, надо забыть, это просто сон, просто игры разума, они абсолютно ничего не значат.

— Сонечка, пора вставать, давай, зайка, — захожу в детскую, целую свою любимую дочку в лобик и наслаждаюсь видом её утренних потягушек.

Вместе идём чистить зубы, потом быстро завтракаем, одеваемся и бежим в детское учреждение с любимой воспитательницей Лилией Игоревной. Сдаю ребёнка в заботливые руки и сразу же домой, по плану утром украсить один торт, потом в ветеринарку с Бубликом, а после, очередь второго торта. У меня всё получится!

С тортом на детский день рождения справляюсь легко, заказчик уже едет, собираю своего старичка в переноску, и как только вручаю коробку с вкуснятиной довольному покупателю, сразу же мчу в ветклинику «Айболит».

Бублик в переноске ведёт себя подозрительно тихо. Не пищит, не скребётся. Просто лежит тяжёлым, грустным комком. Вчерашний вечер не прошёл даром. Он совсем не притронулся к завтраку, а на свои любимые кусочки лосося из баночки только равнодушно посмотрел. Чувство вины за своего хвостика острое и тошнотворное. Он прав был, этот Александр. Я безответственная хозяйка.

Вхожу в клинику. В небольшой приёмной уже трое: девушка с шипящим в корзинке котом, пожилая женщина с таксой на поводке и мужчина, пытающийся удержать на руках беспрестанно лающего пёсика породы, которую я не определяю. Воздух пахнет антисептиком, собачьей шерстью и тревогой.

Я сажусь на самый краешек свободного стула, мне ко времени, ставлю переноску на колени и утыкаюсь в телефон, делая вид, что поглощена чем-то очень интересным. Каждый скрип двери, каждый шаг из коридора заставляет меня внутренне сжиматься. Подсознательно я дико боюсь встретить его снова (тем более после сегодняшних снов), но ни его голоса, ни его тяжёлой поступи не слышно. Может, он сегодня не работает? Может, у него выходной?

— Ксения с котом Бубликом? Кабинет три, — голос администратора, молодой девушки за стеклом, возвращает меня в реальность.

Я поднимаюсь, киваю и с переноской в руках двигаюсь к указанной двери. Кабинет три. Спокойно, всё будет хорошо.

В кабинете — женщина. Лет тридцати, в белом идеально отглаженном халате, со строгой, но симпатичной внешностью. Она улыбается дежурной профессиональной улыбкой.

— Здравствуйте, я доктор Ольга. Что у нас? — её голос приятный, спокойный.

Я начинаю сбивчиво объяснять: хронический цистит, вчерашний стресс, отказ от еды, вялость. Доктор кивает, открывает переноску и осторожно вынимает Бублика, который покорно позволяет себя осмотреть, привык уже к докторам, не сопротивляется.

— Да, возраст берёт своё, — тихо говорит Ольга, пальпируя его живот. — И стресс, конечно, мог спровоцировать обострение. Нужно будет ему…

Дверь кабинета распахивается без стука.

В проёме стоит он, тот самый вчерашний кошмар с алабаем и тот самый, кто всю ночь не давал мне спокойно спать, нагло врываясь в мои сны.

глава 4

В белом халате, наброшенном на тёмную футболку. Волосы слегка взъерошены, под глазами тени, но взгляд тот же. Собранный, острый. Он скользит по мне, почти не задерживаясь, и останавливается на Бублике в руках коллеги.

— Ольга, тебя в операционную. Срочно. Кокер с заворотом, — его голос не оставляет пространства для вопросов. Он констатирует факт.

Женщина-ветеринар мгновенно меняется в лице. Вся её мягкая деловитость сменяется мгновенной готовностью.

— Поняла, — она аккуратно передаёт Бублика мне. — Александр, это пациент с хроническим циститом, после вчерашнего стресс-фактора. Анамнез на столе.

Доктор Ольга выходит быстрым шагом, даже не взглянув на меня. Я остаюсь наедине с мужчиной в маленьком кабинете, заставленном шкафами с лекарствами и гулко жужжащим холодильником. Воздух становится густым и невыносимым, ловлю себя на том, что выгляжу по сравнению с Ольгой слишком бледно, даже блеск для губ не нанесла перед выходом. Но я же не планировала никого соблазнять... Ох, Ксюша, возьми себя в руки, он просто ветеринар, он будет лечить твоего кота, но щёки предательски начинают гореть.

Александр закрывает дверь, подходит к столу, бегло просматривает старые карты Бублика, которые администратор, видимо, уже подготовил. Потом смотрит на меня.

— Кладите на стол.

Это не предложение. Это инструкция. Я послушно устраиваю Бублика на клеёнке. Кот не сопротивляется.

Начинается допрос.

— Какая марка лечебного корма? Сколько грамм в сутки? Разбиваете на порции или сыпете в миску на весь день?

— Какие именно препараты давали в последний курс? Дозировка? Вспомните точную дозировку.

— После последнего укола антибиотика — как менялось поведение? Через сколько часов стал активнее? Насколько чаще стал ходить в лоток?

— Цвет мочи сейчас? Напрягается при мочеиспускании? Звуки издаёт?

Он не отрывает взгляда от записей, лишь изредка бросая на меня быстрые, проверяющие взгляды. Застигнутая врасплох такой детализацией, начинаю отвечать. Сначала сбивчиво, потом всё увереннее. Я действительно всё это знаю. Помню, во сколько и сколько грамм, помню, как он жалобно мяукал три недели назад, помню оттенок на наполнителе. Я говорю, а ветврач слушает. Внимательно. Не перебивая. Иногда кивает. Один раз, когда я точно указываю дозировку лекарства, которое давно отменили, его взгляд на долю секунды задерживается на мне. Без осуждения. С лёгким, едва уловимым удивлением.

Потом он переходит к осмотру. Это не просто пальпация. Это тщательная, почти медитативная процедура. Он ощупывает каждый позвонок, каждый сустав на лапах, заглядывает в пасть, оценивая цвет дёсен и состояние зубов, долго и аккуратно прощупывает живот, заставив Бублика тихо помурлыкать. Он измеряет температуру, раздвигает шерсть, осматривая кожу. Работает молча, полностью погружённый в процесс. Его руки, большие, с длинными, крепкими пальцами, движутся уверенно, но нежно.

Наконец, он выпрямляется.

— Предыдущая схема, — говорит он отрывисто, — была неоптимальной. Она гасила острые симптомы, но не решала проблему, а также давала избыточную нагрузку на почки. Вы просто травили кота малыми дозами, чтобы он не орал от боли. Но боль-то оставалась.

От этих слов у меня перехватывает дыхание.

— Я назначу другой протокол, — продолжает он, уже рисуя что-то на бланке. — Более сложный для вас. Чаще кормить, строго по весу. Новый корм, другой. Плюс добавки. Контроль анализов каждые две недели, — он поднимает на меня взгляд. — В нём меньше агрессивной химии. Больше диета, режим, контроль. Это дольше. Но безопаснее. Почки разгрузим. Справитесь?

В его голосе нет ничего, кроме деловой констатации. Но в словах «безопаснее» и «почки разгрузим» слышится то, чего не было у прошлого ветеринара: забота о качестве жизни, а не просто об отсутствии симптомов.

Я молча киваю.

Он выписывает рецепты, подробно объясняет, что, когда и как. Его инструкции чётки, как воинский устав. Потом отдаёт мне листок и кивает в сторону двери.

— На ресепшене оформят. Кот — боец, такого жалко терять. Держитесь.

И всё. Он больше не смотрит на меня. Он уже листает следующую историю болезни, ждущую на столе.

Я выхожу, как во сне. На ресепшене отдаю бумаги. Девушка что-то стучит по клавиатуре, принтер жужжит.

— С вас одна тысяча двести, — говорит она, протягивая квитанцию.

Я автоматически тянусь за картой, и только потом взгляд падает на бумажку. В графе «Услуги» — размашистый почерк: «Плановый приём врача-терапевта». Сумма обычная, стандартная. Та самая, что висит на стенке в приёмной. Никаких доплат «за срочность», «за сложность», «за индивидуальный подбор диеты». Ничего.

Я стою, тупо глядя на цифры. Он возился с нами сорок минут. Подверг сомнению коллегу. Расписал подробнейшую схему. И взял деньги, как за обычный осмотр.

Это не вписывается в тот образ, который я уже создала в своей голове. Это сбивает с толку. Где злорадство? Где «я же говорил»? Где счёт «за испорченный свитер и потраченные нервы»?

Я расплачиваюсь, забираю чек и переноску. Бублик внутри тихо посапывает. Мне нужно выйти на воздух. Осмыслить.

В дверях я задеваю плечом косяк, поправляю сумку на плече. И в этот момент из-за закрытой двери кабинета Саши доносится звук. Не его голос.

Женский. Мягкий, воркующий, настойчивый. Голос доктора Ольги.

— Сашуль, ну так как? Пообедаем сегодня вместе? Или опять будешь отмазываться рабочим героизмом? Ты вчера тоже сбежал...

Дальше неслышно. Кто-то внутри прикрывает дверь, и звук обрывается.

Я замираю. «Сашуль». Ласково, почти интимно. У них похоже есть вчера, есть планы на сегодня. У них есть общее пространство за этой дверью, куда мне хода нет.

«А ты уже что себе напридумывала?» — ехидничает голос у меня внутри. — «Решила, раз он спас твоего кота, то ты ему понравилась? У всех своя жизнь, да и кому ты нужна: бедная мать-одиночка с больным котом. Закатай губу, Ксюшенька! Сказок в жизни не бывает».

глава 5

После похода в ветклинику проходит два дня, и за это время я уже настолько вымотана, что хочется плакать. Обычный предновогодний аврал с заказами усугубляется добавившейся готовкой для бублика, постоянным смешиванием натуральной еды со спецкормом и закачиванием лекарств в упирающегося кота.

Схема работает, а я устала. Жутко устала. В какие-то моменты мне хочется всё бросить и обвинить этого ветеринара в излишней перестраховке, в том, что он сильно усложняет, что не даёт ни хозяину, ни животному покоя, но… Бублику стало лучше. Этого я игнорировать не могу. Он легче ходит на лоток и стал более спокойным.

«Нужно просто это перетерпеть. Это такой этап. Я выдержу, я не брошу, я ответственная хозяйка», — подбадриваю себя, шагая к сетевому магазину недалеко от дома.

Взгляд быстро сканирует двор, детскую площадку и сквер с деревьями. Теперь это стало моей привычкой искать его силуэт на улице. Когда просыпаюсь и пью кофе на кухне, когда выхожу с Соней во двор, когда просто смотрю в окно перед сном, я всё время ищу его взглядом. Понимаю, что это глупо, что у него уже есть с кем проводить время, что такая, как я явно не подойдёт такому, как он, но всё равно ищу его глазами.

Вот и сейчас, пройдя через двор, я внимательно осмотрела всё, но не нашла. Расстроилась? Нет. Что бы было, если бы я его увидела? Не знаю.

Принудительно заставляю себя переключиться на свой рабочий список продуктов: мука, сахар, яйца. Ингредиенты для бисквита я всегда покупаю в обычном магазине в больших количествах, всё остальное (для начинок, глазури и декора) привозят мне с доставкой. Это не очень удобно (в плане, что приходится регулярно таскать тяжести), но более экономично.

Накладываю в тележку нужное и еду к кассе. Девушка с форме с логотипом магазина приветливо улыбается:

— Добрый день, возьмите лучше двойной пакет, — советует она, — ручки могут не выдержать.

Киваю, складываю то, что купила, в пластиковые сумки и с тоской двигаюсь к выходу из магазина. Тяжело. И вдруг я слышу знакомый голос сзади. Мой новый знакомый ветеринар, тот, которого я так безуспешно ищу взглядом, совершенно неожиданно сам находит меня в магазине.

— Вы всегда так закупаетесь, или только перед Новым годом? — он явно язвит, а у меня сердце ёкает и начинает стучать быстрее, жар из груди расползается по телу и предательски окрашивает щёки. — Давайте мне ваши сумки, а вы мою понесёте.

Без малейшего колебания он чуть обгоняет меня, ставит мне в ноги пакет с бутылкой молока и хлебом и принудительно забирает мои с яйцами, мукой и сахаром.

— Здравствуйте, — только и могу произнести я, язык, как у школьницы заплетается, что со мной творится, всё время теперь буду такой рядом с ним. — Я бы сама справилась, не стоило…

— Видел, как вы справляетесь. Почему вы ходите за такими тяжестями одна? Мужчины нет?

Такой простой, казалось бы, вопрос вызывает во мне волну негодования, какое ему дело до того есть у меня кто или нет? Мысленно отвечаю ему: «главное, что у тебя есть», а вслух произношу совершенно другое.

— Это обычный мой объём закупок, я привыкла.

— И как часто вы так закупаетесь? — в голосе Александра слышится усмешка.

— Примерно раз в три дня, в зависимости от заказов, — беру его сумку, и теперь мы идём вместе к раздвигающимся дверям магазина.

— Для заказов? — он поворачивает на меня голову, а у меня там вихрь из обрывков снов с его участием.

Я не делала ничего плохого, я не думала о нём, это всё подсознание, оно каким-то образом решило мне показать соседа в слишком откровенном виде, и теперь продолжает заставлять думать об этом и дико смущаться.

— Я пеку, — коротко отвечаю я на его вопрос.

— Пироги? — уточняет Саша.

— В основном торты и пирожные, но пироги тоже умею.

Иду и смотрю себе под ноги, чтобы только не встречаться с ним взглядом, этот мужчина действует на меня как-то неправильно, мне самой не нравится реакция на его присутствие рядом, но не могу же я его послать, он помогает.

— Круто, — такая искренняя реакция, я даже не ожидала. — Вы на заказ делаете? А сколько стоит заказать?

Ну вот, а ты что подумала, Ксюша? Что он сейчас будет тебя хвалить за выбор рода деятельности. Он обычный человек, как все, его интересует цена и вкус. Внутренне усмехаюсь своим мыслям, и совершенно привычно озвучиваю стоимость за килограмм.

— Ух ты, недёшево, — тут же слышится заключение.

— Ещё я делаю небольшие торты на полкило, если вам нужно порадовать близкого человека, очень подходит. Дизайн — белый крем и любая надпись шоколадом.

Слова такие привычные, фразы отточенные, я много раз повторяю их по телефону при звонках от клиентов.

— Нет, мне маленького мало, мне нужно, чтобы на большую компанию хватило, на десять человек сколько нужно?

— Какое торжество? — обычная информация, но сегодня я вся замираю перед ответом, мне не хочется слышать, что это для женщины, но почему-то именно это моя первая мысль.

— Проставиться надо на новой работе, а алкоголь у нас не приветствуется, сами понимаете.

Фу, прям отлегло, чувствую, как улыбка растягивает губы, чему радуюсь?

— А почему торт в магазине не купите? — это дико непрофессионально, в моей работе я должна, наоборот, заинтересовывать клиента, чтобы он купил у меня, что творю, сама себя не узнаю.

— Ну, насколько я знаю по опыту, торты на заказ очень отличаются от магазинных, и не только вкусом, но и составом, — Александр демонстративно приподнимает пакеты, намекая на их содержимое. — Какой у вас подъезд?

Незаметно мы подходим к дому и направляемся к моему подъезду. Я пытаюсь поблагодарить, сказать, что дальше я сама, но он прёт как танк, не принимая отказов. В прихожей ставит сумки на пол и растирает затёкшие ладони.

— Ещё раз спасибо, — жду когда он выйдет, но Александр словно медлит

— А можно всё-таки у вас торт заказать?

Божечки, вот этого я совсем не ожидала, снова почему-то краснею. Неправильная у меня на него реакция, абсолютно неправильная.

глава 6

Я протягиваю визитку, но его взгляд давно уже не на мне. Он упёрся в точку где-то позади меня, в гостиной. Брови Саши медленно сходятся.

Я оборачиваюсь. Бублик, как и всегда, растянулся на своём любимом подоконнике, подставив бледное зимнее солнце своему пушистому животу.

— Он всегда там спит, — говорю я, пытаясь вернуть внимание Саши на себя, на визитку, на уход.

Но Саша не слушает. Его лицо стало таким же, как в клинике — сосредоточенным, стальным. Он резко наклоняется, почти не глядя, срывает с ног свои ботинки, оставляет их в моей прихожей и быстрыми, решительными шагами идёт к подоконнику.

— Эй! — у меня от неожиданности вырывается крик. — Вы куда?!

Я бросаюсь за ним, сердце колотится где-то в горле. Это что, наглость? Психическая атака? Он уже в гостиной. Бублик, услышав тяжёлые шаги, открывает один глаз, но не двигается с места — слишком лениво и хорошо.

Саша не останавливается. Он наклоняется, и прежде чем я успеваю что-то предпринять, его большие руки уверенно, но бережно подхватывают моего кота. Бублик издаёт удивлённое «Мрр?» и повисает в воздухе.

— Вы с ума сошли? — шиплю я, пытаясь вклиниться между ним и подоконником. — Отдайте кота!

Но Саша игнорирует меня. Он одной рукой держит Бублика, а другой, тыльной стороной ладони, касается его живота. Его лицо искажается.

— Вам не говорили, что кот с хроническим циститом не должен переохлаждаться?! — его голос гремит в моей тихой квартире, он поворачивается ко мне, и в его глазах горит не злость, а что-то гораздо более страшное — профессиональная ярость. — Потрогайте! Потрогайте его живот! Он ледяной! Кот лежит на пластике, а у него внутри воспаление!

— Но это его любимое место! — взрываюсь я, чувствуя, как слёзы подступают от беспомощности и гнева. — Он ни на чём другом не спит! Все подстилки скидывает!

— Животное ищет прохладу, чтобы снять боль! — парирует Саша, не выпуская кота, который, к моему изумлению, не пытается вырваться, а просто висит, уставившись на своего похитителя. — Это не предпочтение, это симптом! Вы УЗИ ему делали, когда ставили первый диагноз?

— Нет… — мой голос сдаёт. — Нам не назначали. Сказали, если станет лучше, то можно и без…

— Назначают по показаниям, а не по субъективному «стало лучше»! — он почти рычит, его спокойствие в магазине испарилось без следа. Здесь, в моей квартире, он снова стал тем самым властным, невыносимым ветеринаром, который видит во мне врага номер один для моего же питомца. — Вы что, думаете, если он не орёт в лотке, то всё волшебным образом рассосалось? Вы его гробите своей беспечностью!

От этих слов меня бьёт дрожь. Не от страха, а от накопившейся усталости, оттого, что я, кажется, никогда не могу сделать всё достаточно правильно.

— А что я должна делать?! — кричу я, уже не сдерживаясь. — Привязывать его к батарее?! Я и так всё делаю! По графику кормление натуралкой, спецкормом, таблетки! Я стараюсь! А вы приходите и…

— И вижу, что вы игнорируете ключевой момент! — перебивает он, теперь мы стоим нос к носу, разделённые только телом моего кота. — Любимое место — это не аргумент! Это диагноз! Нужно не давать ему туда лезть! Закрыть подоконник! Поставить лежанку с подогревом! Что угодно!

— Он будет орать! Он будет скидывать всё! Он…

— Пусть орёт! — его голос перекрывает мой. — Вы взрослый человек или нет? Вы лечите животное или потакаете его вредным привычкам? Вы же видите — он мёрзнет! Он ищет холод, потому что ему больно, а не потому, что ему нравится!

Внезапная тишина повисает между нами, тяжёлая, густая. Я смотрю на Бублика. Он мирно повис в руках Саши, его живот действительно выглядит подозрительно втянутым. А я… я и правда думала, что он просто любит солнышко.

Саша, видя мою растерянность, выдыхает. Гнев из его глаз уходит, сменяясь усталой, почти что жалостливой серьёзностью. Он аккуратно, как драгоценность, прижимает Бублика к своей груди, согревая его ладонью.

— У него мог образоваться песок. Или хуже. Холод — это спазм, это ухудшение кровотока, это прямая дорога к обострению. Вы же лечите по схеме: кормите, поите, лекарства даёте. А тут — на тебе. Самый простой способ всё испортить.

Он говорит уже не криком, а тихо, устало. И от этого его слова бьют в десять раз больнее. Потому что в них нет злобы. В них констатация моей глупости.

Я опускаю глаза. В горле стоит ком. Я не знаю, что сказать. Благодарить его? За то, что вломился в мой дом и указал на мою ошибку? Гнать вон? За то, что он, возможно, только что спас Бублика от очередного приступа?

— Мне… нужно будет сделать УЗИ? — слышу я свой тихий, сдавленный голос.

— Да, — он кивает, всё ещё держа кота. — И как можно скорее. Я… я могу посмотреть график в клинике. Или дать контакты хорошего специалиста с аппаратом. Если не доверяете мне.

Последняя фраза режет по живому. «Если не доверяете мне». После всего этого.

— Я… — я задыхаюсь. — Я не знаю. Вы… вы сейчас здесь. И вы видите. И вы… правы. Наверное.

Он смотрит на меня долгим, оценивающим взглядом. Потом осторожно передаёт мне Бублика. Кот, оказавшись в моих руках, тут же начинает громко мурлыкать и тыкается мокрым носом мне в подбородок, как бы прося прощения за причинённые хлопоты.

— Сделайте УЗИ, — повторяет Саша, уже отступая к прихожей. Его голос снова становится деловым, отстранённым. — А пока — закройте подоконник. Картоном, фанерой, чем угодно. Купите тёплую лежанку. И положите туда его любимую игрушку. Он переключится.

Он наклоняется, чтобы надеть ботинки. Я стою посреди гостиной с котом на руках и чувствую себя полной дурой. Он помог. Он принёс сумки. Он, возможно, предотвратил беду. А я орала на него.

— Спасибо, — выдыхаю я ему вслед, когда он уже берётся за ручку двери. — За… за всё. И за сумки, и за… за это.

Он оборачивается. Его лицо непроницаемо.

— Не за что. Это моя работа. Про торт я вам напишу. Когда определюсь.

И он уходит. Дверь закрывается с тихим щелчком.

глава 7

— Ну что, генерал? — шепчу я, целуя Бублика между ушами. — Намутил? Теперь у нас военное положение.

Я несу кота на старое кресло у радиатора, застеленное мягким пледом. Осторожно устраиваю его там.

— Вот, смотри, — говорю я, расправляя плед. — Тут и мягко, и тепло. Солнышко сюда тоже падает, видишь? Ты будешь тут как король. Лучше, чем на том сквозняке.

Бублик смотрит на меня своими янтарными глазами, полными философского спокойствия. Кажется, он согласен. Он медленно оборачивается на месте, утаптывая плед, и укладывается, свернувшись идеальным калачиком. Я провожу рукой по его боку.

— Умница. Так и надо. Теперь ты будешь выздоравливать по-настоящему. Без этих глупостей с холодным пластиком.

Я чувствую прилив странной надежды. Может, всё наладится. Может, этот грубый, невыносимый человек действительно указал на что-то важное. Я поправляю плед, убеждаясь, что коту удобно, и иду разбирать сумки.

У меня есть час. Ровно час, чтобы закончить декор на втором торте «Снежная королева»: белая глазурь, серебристый блеск, хрупкие сахарные снежинки. Клиентка молодая женщина, заказавшая торт на корпоратив, она наверняка будет строга и пунктуальна.

Раскладываю по полкам муку и сахар, яйца в холодильник, мою руки, надеваю халат с фартуком и включаю свет над рабочим столом. Достаю из холодильника пропитавшийся начинкой бисквит и беру в руки кондитерский мешок с самой тонкой насадкой. Первая снежинка ложится идеально. Вторая…

С краем зрения я замечаю движение. Белая тень скользит по полу в гостиной.

Я не поворачиваю головы, стараясь сосредоточиться на завитке.

«Он просто пошёл попить воды. Или поиграть. Он устроится», — успокаиваю сама себя.

Третья снежинка. Четвёртая.

Тень останавливается у заделанного картоном подоконника. Я замираю, держа мешок на весу.

Бублик садится на задние лапы, оценивая новое препятствие. Его хвост медленно покачивается. Он смотрит на картон, потом на меня, потом снова на картон. В его взгляде читается чистейшее недоумение: «Где моё небо? Мои голуби? Моё царство?»

— Нельзя, — говорю я твёрдо, продолжая работу. — Там холодно. Тебе вредно.

Он, кажется, меня не слышит. Подпрыгивает, цепляясь когтями за гладкую картонную поверхность. Но я наклеила её под углом, чтобы усложнить задачу. Его лапы скользят. Он спрыгивает, фыркает. Садится снова. Смотрит на меня с немым укором.

— Бублик, нет, — моё сердце сжимается. — Иди на своё кресло. На плед. Там хорошо.

Он игнорирует меня. Он существо привычки. Его мир — это миска, лоток и подоконник. И я забрала у него часть привычного. Кот делает ещё попытку, цепляется, подтягивается. На секунду ему удаётся ухватиться за верхний край картона. Я уже готова вскочить, но… картон под его весом прогибается, а затем с мягким шуршанием отрывается от скотча по одному краю. Бублик, потеряв опору, неуклюже съезжает вниз и шлёпается на пол. Не больно, но унизительно.

Он сидит, отряхивается, и смотрит на отклеившийся угол картона с видом победителя. Мол, справился. Препятствие повержено.

А у меня в голове тиканье часов. Через час придёт клиент. Потом нужно бежать в сад за Соней. А после успеть дать Бублику корм с добавками по новой, усложнённой схеме. Я не могу сейчас заниматься ремонтом защитных сооружений.

— Ладно, — сдаюсь я, откладывая мешок. — Ладно, генерал. Ты победил. Но спать там всё равно не получится.

Я подхожу, поправляю картон, прижимаю его. Скотч уже не держит. Нужен новый. А нового под рукой нет. Я вздыхаю, оставляю всё как есть, пусть висит, как надломленное крыло. Возвращаюсь к торту.

Бублик, удовлетворённый, запрыгивает на подоконник. Но его ждёт разочарование. Картон, даже отклеенный, лежит под ощутимым наклоном. Устроиться, свернуться калачиком, как раньше, невозможно. Лапы предательски скользят по поверхности. Он топчется на месте, переминаясь с лапы на лапу, пытается пристроиться, но в итоге с недовольным «Мррр!» спрыгивает обратно на пол. Он подходит к своему креслу, нюхает плед, смотрит на меня.

— Видишь? — говорю я, выводя последнюю снежинку. — Я же говорила. Там теперь неудобно. А здесь — мягко. И тепло.

Он не соглашается. Укладывается на полу, прямо посередине большой комнаты, демонстративно отвернувшись и от подоконника, и от кресла. Протест.

А у меня нет времени уговаривать. Доделываю декор, посыпаю пищевым блеском, втыкаю в центр заранее подготовленную фигурку из карамели, упаковываю в коробку. Успеваю впртык, и вот уже звонок в домофон. Клиент.

Последующие десять минут сплошные нервы. Заказчица рассматривает изготовленный для их праздника торт и не критикует, а от всей души благодарит, восхищаясь моим мастерством. Это очень приятно. Дальше улыбки, подсчёт денег, аккуратная перевязка коробки с тортом широкой лентой, комплименты от клиентки и обещание обязательно вернуться к следующему празднику. С облегчением выдыхаю, провожаю её и тут же срываюсь с места. Беру сумку, ключи, на ходу пытаюсь сообразить, успею ли заскочить в магазин за новым скотчем и, возможно, той самой грелкой-лежанкой, о которой говорил… Саша.

Имя всплывает в сознании не к месту, заставляя сердце сделать лишний кульбит. Он сейчас наверное дома. С Ольгой. «Сашуль», вспоминается её воркующий голос.

Я трясу головой, как будто могу стряхнуть эти мысли. Лечу в сад за дочерью.

Соня выбегает ко мне, раскрасневшаяся, с рисунком в руке: зелёная ёлка с кривыми шарами.

— Мама, смотри!

Я подхватываю её, целую, слушаю бесконечный поток новостей про Машу, которая отняла лопатку, и про воспитательницу Лидию Игоревну, которая дала конфету. Всё это время в голове тикает второй будильник: кормление кота.

Дома нас встречает тишина. И Бублик, сидящий перед миской с таким видом, будто он объявляет голодовку в знак протеста против оккупационного режима.

— Сонечка, раздевайся, я сейчас, — бросаю я, скидывая свою куртку, сапоги и мчусь на кухню.

Готовлю ему эту чёртову смесь: отварную куриную грудку, размельчённую в блендере с тыквой, плюс строго отмеренные граммы лечебного корма, плюс добавки из шприца. Всё тёплое, свежее, сбалансированное. Труд любви, для моего любимого пушистика.

глава 8

Кот накормлен, пусть и с недовольной мордой, но зато по графику и прописанной диете. Теперь очередь нас с Соней. Усталость валит с ног, а дочь уже тащит меня за руку на кухню: «Мама, я хочу кушать!»

— Сейчас, солнышко, сейчас.

На автопилоте ставлю вариться макароны-ракушки, достаю из холодильника куриное филе, наскоро его обжариваю, пока режу капусту с морковкой на быстрый салат. Не кулинарный шедевр, но сытно, быстро и Соня ест без капризов.

Накрываем на стол. Сонечка усаживается, болтая ногами, и тут её зоркий взгляд падает на подоконник.

— Мама, а что с любимым окошком Бублика? — она указывает ложкой на криво висящий картон. — Зачем там картонка, это чтобы Бублику было интереснее? Он там играет?

— Нет, рыбка, — говорю я, накладывая ей макароны. — Это чтобы Бублик туда больше не прыгал. Доктор, который лечит котиков, сказал, что ему нельзя на холодном сидеть. Вот я и закрыла.

— А почему тогда Бублик на кухне лежит, на полу? — Соня логична, как прокурор.

— Потому что он вредный и не понимает, что ему во благо, — вздыхаю я. — Как некоторые девочки, которые не хотят в садике есть суп.

Соня надувает губы, но принимается за еду. Мы ужинаем под её рассказ о том, что в садике будут ставить спектакль про Снегурочку, и она хочет быть Зайчиком, а не Снежинкой. Я киваю, улыбаюсь, а сама считаю в голове: сегодня два бисквита, завтра сборка и декор первого к двенадцати, второго после того, как дочь из сада заберу… И ещё фоном в голове кружит мысль о том, что завтра Саша заедет, и от этой мысли внутри всё сжимается, будто я не клиента за тортом жду, а свидания. Дурочка.

После ужина неизменная вечерняя суета. Ванна, пижама, сказка. Соня засыпает быстро, обняв плюшевого зайца. Я сижу рядом ещё несколько минут, слушая её ровное дыхание, и чувствую одновременно бесконечную нежность и такую усталость, что ноги ноют.

Но отбой не для меня. Впереди — кухня.

На цыпочках выхожу, закрываю дверь детской. Бублик встречает меня в коридоре и провожает на кухню, будто прораб, принимающий объект. Переодеваюсь, на голову шапочку, руки тщательно мою и понеслась.

В чашу миксера разбиваю яйца в соответствии с граммовкой торта (на десять человек я делаю стандартный трёхкилограммовый). Включаю миксер. Звук кажется невероятно громким в ночной тишине. Просеиваю муку, взбиваю яйца с сахаром до белой пены. Механические движения, отточенные до автоматизма. Тесто для шоколадного бисквита на торт в «Айболит», позже сделаю для ванильного, это вечерний заказ.

Духовка тихо шумит конвектором нагреваясь. Я мою использованную посуду, протираю стол, готовлю форму. В голове пустота, блаженная, уставшая пустота. Только цифры: температура, время, граммы.

Первый бисквит в духовке. Наступает тишина. Я подхожу к окну, отодвигаю штору. Ночь. Во дворе снег и фонари. Пусто.

И вдруг движение. Из-за угла дома выходит высокая фигура в тёмной куртке. Рядом с ним огромная белая тень. Боцман. Они идут неспешным шагом, Саша что-то говорит псу, тот идёт рядом, не натягивая поводок.

Я замираю, не отрываясь от стекла. Они просто гуляют по кругу возле дома, как делают это, наверное, каждый вечер. Мой клиент-ветеринар засунул руки в карманы, плечи немного сгорблены — усталая поза после долгого дня. Смотрит под ноги.

А потом, будто почувствовав мой взгляд, поднимает голову. Прямо на моё окно. На кухню, где горит свет.

Наше расстояние — семь этажей вниз, в темноте он не должен разглядеть меня за стеклом, за тонкой шторой. Но он останавливается. Его лицо повёрнуто ко мне.

И он машет рукой. Не широко, не приветливо. Скорее, короткий, сдержанный взмах. Как будто говорит: «Вижу тебя. И ты меня видишь».

Сердце ёкает и замирает. Инстинктивно, совсем по-глупому, я поднимаю руку и тоже машу в ответ. Робко, будто меня поймали на чём-то.

Он стоит ещё секунду, затем кивает и продолжает путь, уводя Боцмана в темноту заднего двора.

Я отступаю от окна, прислонившись к холодильнику. По щекам разливается жар. Что это было? Обычная вежливость? Насмешка? Укор? Или просто жест соседа, который знает, что я здесь, и… и всё?

Таймер на духовке оглушительно пищит. Шоколадный бисквит готов.

Я выключаю плиту, открываю дверцу, и волна тёплого шоколадного воздуха накрывает меня с головой. Автоматически проверяю зубочисткой, вынимаю форму, ставлю на решётки остывать. Руки делают своё дело, а мысли далеко.

Он помахал рукой. Зачем? Ведь мог просто пройти мимо. Но он поднял голову и посмотрел именно на моё окно, именно на меня... Чувствую себя пойманной на подглядывании школьницей.

А завтра он придёт сюда за тортом. И увидит кривой картон на подоконнике. И спросит, когда записать Бублика на УЗИ. И будет смотреть на меня своими пронзительными серыми глазами.

Я закрываю лицо ладонями. Боже, я так устала. И так глупо, непозволительно взволнована из-за одного взмаха руки ночью.

Бублик трётся о мои ноги, требуя внимания. Я наклоняюсь и беру его на руки.

— Вот видишь, — шепчу ему. — Из-за тебя вся эта история. Теперь мне даже спать некогда. И нервничать приходится из-за какого-то ветеринара.

Пушистик мурлычет в ответ, тычется мокрым носом мне в щеку, словно говоря: «Смирись. Я тут главный. И он, кажется, тоже неплохой».

Я ложусь спать далеко за полночь, когда допекаю второй, ванильный бисквит. Утром снова подъём в шесть. Соня, садик, два торта. И он.

Когда я выключаю свет, в окно падает синеватый отсвет уличного фонаря. Там на улице внизу, уже никого нет, они точно дома. С Ольгой. Специально напоминаю я себе про симпатичного доктора из ветклиники, который моего нового заказчика называет Сашулей. Внутри колет, но я принимаю эту боль. А чего ты хотела, Ксения? Твоё призвание печь и дочь воспитывать, ну ещё котика лечить. А про остальное забудь. Обожглась уже однажды. Второго раза не хочется.

глава 9

Шесть утра бьёт писком будильника прямо в мозг. Я выныриваю из сна, где Саша хмурится на мой недопечённый бисквит, а Ольга ласково поправляет ему воротник халата.

Предрассветный зимний мрак за окном. Плетусь на кухню, включаю кофеварку. Первая мысль, прорезающая усталость: торт на двенадцать. Сейчас залью в себя кофе, накормлю кашей Соню, отведу её в садик и начну сборку.

Пока кофе булькает, проверяю Бублика. Он спит на кресле! Уткнувшись носом в плед. Картон на подоконнике печально провис — памятник вчерашней битве. Горячий бодрящий запах разливается по кухне, и я делаю первый глоток, который прокатывается по пищеводу прямо в ожидающий желудок. Просыпаюсь. Пока пью кофе — варю Соне любимую гречку на молоке.

А потом самое трудное — разбудить Соню. Это наш настоящий ритуал с уговорами, поиском «той самой» заколки и торгом из-за колготок. Мой ребёнок жуёт кашу с хлебом, болтает ногами и рассказывает мне что-то о ребятах из садика. Я допиваю голый кофе, думая о том, что сейчас нужно бежать по морозу через две улицы до детского учреждения.

После возвращения домой я сразу же начинаю готовить бисквит, промазывая его сиропом и доставая ингредиенты для крема. Руки работают, а голова уже там, у порога, где ровно в двенадцать прозвучит звонок. Нужно выглядеть… не как зомби. Чистый фартук, волосы убраны, под глазами — тонны корректора. Бесполезно. Усталость видна из космоса.

Готовлю крем. Сахар превращаю в янтарную карамель, вливаю горячие сливки. Шипение, густой аромат. Щепотка соли — чтобы оттенить сладость. Мой фирменный ход. Сегодня он должен быть идеальным.

Собираю торт. Шоколадные коржи, плотные слои крем-карамели. Поверхность выравниваю кремом, создавая ровную светлую поверхность. Теперь декор. Пишу тёмным шоколадом: «Ветклиника «Айболит». И тут меня осеняет. Просто надписи мало. Нужна изюминка. Что-то… тематическое.

Из белой мастики леплю несколько маленьких пилюль. Аккуратные, ровные. Из красной — цифровой термометр, даже с тёмным дисплеем и кнопками включения. Располагаю их рядом с надписью. Получается мило и с намёком. Надеюсь, он оценит юмор.

Без пяти двенадцать. Сердце выбивает нервную чечётку. Я мечусь по кухне, вытираю уже чистый стол, поправляю волосы, которые уже тысячу раз поправляла.

Ровно в двенадцать раздаётся чёткий, твёрдый звонок.

Я глубоко вдыхаю и открываю.

Саша на площадке. В тёмной куртке, без шапки. В руке держит пакет из строительного магазина.

— Добрый день, — говорит он, взгляд быстрый, сканирующий, останавливается на мне, потом скользит внутрь, в поисках кота.

— Здравствуйте, — пропускаю я его. — Торт готов.

Он заходит, разувается и без приглашения проходит на кухню. Бублик, услышав гостя, выходит из-за угла и садится в позе сфинкса, наблюдая.

— Ну что, смирился с новой реальностью? — обращается Саша к коту, а не ко мне.

Бублик отвечает коротким «мяу». Я чувствую себя лишней на собственной кухне.

— Торт в холодильнике, — говорю я, чтобы прервать немое общение. — Я сейчас…

— Не спешите, — он кладёт пакет на стол. — Сначала это.

Я заглядываю. Внутри: рулон широкого двустороннего скотча, лист тонкого пенопласта и небольшая электрогрелка в виде мягкого коврика.

— Это для подоконника, — поясняет он. — Пенопласт — изоляция от холода. Приклеиваете скотчем. Сверху — лежанка. Там три режима, выбирайте самый слабый. Чтобы ваш кот грел бока, но не жарился.

Я смотрю на него, потом на пакет. В горле ком.

— Зачем вы? Я бы сама купила…

— Вы бы не купили пенопласт нужной плотности, — перебивает он просто, без упрёка. — А скотч я взял тот, что не оставляет следов. И лежанку проверенную. У меня такие в клинике для послеоперационных животных.

Я не знаю, что сказать. Благодарить? Это же слишком. Возмущаться? Но это… помощь. Конкретная, практическая, невероятно нужная помощь.

— Спасибо, — наконец выдавливаю я. — Я… я вам отдам деньги.

— Не надо, — он машет рукой. — Не обеднею.

Его тон сух, но в последних словах — лёгкая, едва уловимая искра. Почти шутка.

— А теперь показывайте торт, — говорит он, и я открываю холодильник.

Выставляю торт на стол. Александр молча изучает. Его взгляд скользит по шоколадной надписи, потом падает на белые пилюли и красный термометр из мастики. И брови ветеринара резко взлетают вверх. Лицо темнеет.

— Это что? — его голос становится низким, опасным, он наклоняется ближе. — Вы что, реальные лекарства на торт положили?! Это же…

Он замирает. Его взгляд, прищуренный от гнева, фокусируется. Он видит текстуру мастики, неестественный блеск «дисплея» термометра. Его рука, уже потянувшаяся, чтобы смахнуть «пилюли», застывает в воздухе.

Медленно, очень медленно, он выпрямляется. Смотрит на меня. В его глазах бушует ураган: ярость, сменившаяся осознанием, а потом — что-то другое. Неловкость? Или… подавленная улыбка?

— Мастика? — уточняет он глухо.

— Мастика, — подтверждаю я, едва дыша. — Съедобная.

Он смотрит на торт ещё несколько секунд. Потом откашливается.

— Остроумно, — произносит он наконец. Слово звучит как приговор, но в нём нет осуждения. Есть лёгкое, невольное признание. — Я уже представил, как коллеги пробуют амоксициллин в шоколадной глазури.

Я не могу сдержаться и непроизвольно улыбаюсь.

— Солёная карамель и шоколадный бисквит, как вы просили. Гарантирую, лекарств внутри нет.

Он кивает, такой серьёзный. Достаёт из кармана конверт, кладёт на стол рядом с тортом.

— Общая сумма. И… надбавка за срочность.

— Не стоило, — говорю я, но он уже берёт торт, аккуратно, двумя руками.

— Стоило, — говорит он, не глядя на меня. Его внимание приковано к десерту. — Работа качественная. Видно.

Эти слова греют моё профессиональное самолюбие. Он увидел мою работу и одобрил её. Не только как заказчик, но и как… врач, которого подбешивает моя якобы безответственность.

Александр уже в дверях. Оборачивается.

глава 10

Два дня я стараюсь не думать о визите в ветклинику, словно пытаясь отодвинуть страшный сон. Но отступать некуда — запись в журнале уже стоит, и имя врача в ней его. Это единственно логично, даже правильно. И от этого становится ещё более невыносимо.

Утром после того как отправляю дочь в детский сад, кладу Бублика в переноску под его немой, полный осуждения взгляд. В животе ёкает тягучее покалывающее ожидание.

Клиника «Айболит» встречает меня знакомым запахом антисептика и приглушённым лаем из-за глухих дверей. Администратор кивает мне, и её улыбка кажется отрепетированной до автоматизма:

— К Александру Игоревичу? Проходите, он вас ждёт.

Он ждёт. Слова падают в тишину моего страха, как камни в колодец.

Кабинет УЗИ оказывается небольшой, стерильно-белой комнатой, всюду заставленной техникой, мигающей тусклыми цветными огоньками. И он уже здесь. В белом халате, с лицом, застывшим в маске абсолютной, безразличной ко всему постороннему сосредоточенности. Его взгляд скользит по мне, не задерживаясь, и прилипает к пластику переноски.

— Здравствуйте. Доставайте. Кладите его на стол.

Голос ровный, без интонаций. Чёткая инструкция, не оставляющая пространства для вопросов.

Я открываю дверцу. Бублик выползает нехотя, оглядывает холодную поверхность стола и… замирает, увидев врача. Не шипит. Не прячется. Просто смотрит, и в его янтарных глазах на удивление спокойствие.

— Ложись, дружок, — Саша кладёт руку ему на холку, и его пальцы совершают быстрый, профессиональный осмотр — проверяют кожу, уши, состояние шерсти,прикосновения точные, обезличенные, как инструмент. — Вот так.

Он укладывает кота набок, одной рукой мягко, но неуклонно фиксируя его в нужном положении. Я стою у стены, вжавшись в неё, и чувствую, как ладони становятся ледяными и влажными. Я здесь не нужна. Я лишь приложение к пациенту, источник анамнеза и транспортировщик.

Аппарат подаёт низкое, монотонное гудение. На мониторе, холодном и синем, начинают расплываться серо-белые тени, больше похожие на снимки далёкой, чужой планеты, чем на часть моего родного, тёплого кота. Саша водит датчиком по бритой коже Бублика, и его взгляд, острый и невидящий, прикован к экрану. Даже брови, обычно просто тёмные, сейчас резко сведены к переносице, прочерчивая две глубокие складки.

Минуты тянутся в гробовой, давящей тишине, нарушаемой только навязчивым жужжанием машины и тихим биением моего собственного сердца где-то в горле.

— Видите? — наконец раздаётся его голос, он не смотрит на меня, указующий палец ложится на холодное стекло монитора, оставляя мутный след. — Контуры неровные. Паренхима изменена. Хроническое воспаление, последствия. Песок есть, — палец перемещается к россыпи мелких, ярких, как звёзды, точек. — Камней нет. Мочевой в норме. Острого процесса сейчас нет.

Он отрывается от экрана, чтобы вытереть прозрачный гель с Бублика. Кот, получив свободу, мгновенно ныряет под стул, в тень, будто стараясь спрятаться от увиденной правды.

— Но фон, — Саша поворачивается ко мне, и впервые за всё время его глаза, цвета промороженного неба, встречаются с моими. В них нет ничего, кроме чистой, отрезвляющей, почти жестокой правды. — Фон, Ксения, нехороший. Хрупкий.

Он назвал меня по имени. Ровно, без тепла, без сочувствия. Как следующий пункт диагноза. От этого внутри всё обрывается и падает в немую, бездонную пустоту.

— И что теперь делать? — мой собственный голос звучит чужим, испуганным шёпотом.

— То, что и делаем, — он пожимает плечами, снимая одноразовые перчатки со знакомым щелчком. — Диета. Тепло. Покой. Плюс теперь вот это, — он тянется к полке и берёт небольшую синюю коробку, — гепатопротектор. Раз в день. Пожизненно. Печень поддерживать надо обязательно.

Он кладёт коробку рядом со мной на столик. Действует так, будто это очевидно, неизбежно и не подлежит обсуждению.

— Это не конец света, — говорит он, наливая себе воды из кулера в пластиковый стакан, делает пару глотков, словно в горле пересохло. — Это — режим. Как диабет. Можно жить долго. Если соблюдать правила.

Он говорит «можно». Не «вы сможете». Не «надейтесь». Просто «можно». Без давления, но и без ложной надежды. И это почему-то не добивает окончательно, а, наоборот, заставляет сделать первый за сегодня полный, почти болезненный вдох, будто лёгкие, наконец, расправились. Есть правила. Есть чёткий, пусть и сложный путь. Я могу выучить правила. Я могу идти по пути.

Саша разворачивает монитор ко мне.

— Смотрите, — его палец снова на мониторе. Он сейчас близко, так близко, что я чувствую исходящее от него тепло и запах антисептика, перемешанного с горьковатым кофе, сердце предательски ускоряется. — Вот здоровая почка для сравнения. Гладкая. А вот его. Видите разницу?

Я киваю, хотя вижу только размытые пятна, похожие на облака на плохой карте. Но я вижу его руку: крупную, с длинными, умелыми пальцами, уверенную. И слышу его голос, который теперь объясняет не взволнованной хозяйке, а союзнику. Тому, кто должен это понять и запомнить, чтобы помогать. Лёгкая хрипота ветврача впивается в меня, не желая отпускать, в ушах ватный шум, реакции притупляются.

— Всё у вас будет хорошо, — говорит он, отводя взгляд от экрана на притихшего под стулом Бублика. — Если вы его на холодном больше не будете держать.

В этих словах нет вчерашнего упрёка. Есть договор. Процедура окончена. Я начинаю лихорадочно собираться: запихиваю сопротивляющегося кота в переноску, роюсь в сумке в поисках кошелька, роняю ключи, которые звенят о кафель, рассеянно ищу выход.

Саша, уже без халата, в той же тёмной футболке, проходит мимо. Он видит мою суету, мой бледный, потерянный вид, мои трясущиеся руки. Он не останавливается. Не улыбается. Не говорит ничего ободряющего.

Подходит к девушке за компьютером, слегка наклоняется к стойке и говорит ровным, негромким, но чётким голосом, так что слова слышны в тихом, как библиотека, холле:

глава 11

Я замираю, снежинки тают на его плечах, на тёмных волосах. Предложение Александра звучит мягко, как нечто само собой разумеющееся. В нём нет лишней теплоты, но появилась какая-то… предупредительность.

— Бублик перенёс стресс, — говорит он, и в его голосе впервые за всё наше знакомство пробивается не просто констатация, а слабый оттенок участия. — Незачем ему трястись в автобусе. Я вас отвезу. Машина здесь.

Я не могу отказаться. Не то чтобы мне трудно самой добраться до дома, просто в его предложении словно слышится просьба разрешить помочь. Киваю.

— Спасибо, — говорю тихо. — Я тогда…

— Давайте я, — он уже забирает у меня переноску, и пальцы Саши ненадолго касаются моих, рука тёплая и очень уверенная.

Он несёт Бублика к подержанному, но ухоженному внедорожнику тёмного цвета. Открывает дверь, ставит переноску на заднее сиденье, заботливо закрепляет её ремнём безопасности. Потом оборачивается и, видя, что я стою в нерешительности, обходит машину и открывает передо мной пассажирскую дверь.

Я сажусь внутрь. В салоне пахнет кожей, резиной и чем-то хвойным, нахожу глазами освежитель (это от него). Чувствую себя не в своей тарелке, ругаю себя за то что сама не села, за то что ждала, пока он мне дверь откроет, но я не ждала. Я просто... просто... Это всё так неожиданно, внутри покалывает от слишком близкого мужского присутствия. Я отвык от этого за много лет, не могу сдержать лёгкую дрожь в пальцах.

Александр заводит двигатель, включает печку. Тёплый воздух мягко обнимает ноги. Бублик на заднем сиденье тихо мяукает.

— Всё хорошо, дружок, — отзывается Саша, бросая взгляд в зеркало. — Сейчас мы тебя домой отвезём, будешь дальше на своём подоконнике загорать.

Едем. Первые минуты проходят в тишине. Потом Саша начинает говорить. Не «читать лекцию», а рассказывать. Голос его звучит спокойно, ровно, но в нём больше нет той прежней, режущей сухости.

— Вы знаете, с хроническими пациентами самое главное — не победа, а устойчивое перемирие. Режим, дисциплина, минимум стресса. Наша задача — не вылечить раз и навсегда, а создать ему такие условия, чтобы он забыл о своей болезни. Чтобы качество жизни было высоким. Им, как и нам, нужна стабильность. Предсказуемость.

Я смотрю на его руки на руле. Крепкие, с длинными пальцами. И слушаю. Всё, что он говорит, больше не кажется упрёком. Это звучит как… обучение. Как будто он берёт меня в союзники.

— А как понять, что ему хорошо? — спрашиваю я, и сама удивляюсь своей смелости.

Он на секунду отводит взгляд от дороги, чтобы взглянуть на меня. В его серых глазах мелькает одобрение? Интерес?

— По глазам. По тому, как он спит. Расслабленно или ему неспокойно. По тому, как он играет. Если есть силы на игру — значит, боль отпускает. И… — он делает небольшую паузу, — по тому, как он общается с вами. Если ищет вашего тепла, значит, чувствует себя в безопасности.

Мне хочется запомнить каждое слово. Это важнее любого рецепта.

Мы подъезжаем к моему дому. Он выходит первым, и на этот раз я не жду его, а сама вылезаю из машины. Саша достаёт переноску, и, вместо того чтобы передать всё мне и уехать, говорит, глядя куда-то мимо меня:

— Я… занесу его наверх. Проверю, как он воспринял лежанку. Правильно ли она установлена. Буквально на пять минут.

От этой неловкой, сбивчивой формулировки у меня в груди что-то замирает. Он не смотрит мне в глаза. Он хочет зайти. Не как врач. Как… человек, который нашёл удобный предлог.

— Конечно, — говорю я, и голос звучит чуть хрипло. — Пойдём.

Мы поднимаемся на лифте. Молчание теперь другое — напряжённое, наполненное недосказанным. Он держит переноску, а я ловлю себя на мысли, что разглядываю его профиль: резкую линию скулы, тёмные ресницы.

Открываю дверь и уже во второй раз впускаю этого мужчину в свой мир (не слишком ли мы зачастили?) Бублика я выпускаю, и кот, сделав круг по прихожей, уверенной рысью направляется прямиком к своему подоконнику — к тёплой лежанке.

Саша снимает ботинки, оставляя их аккуратно у порога, и идёт за котом. Он кладёт руку на поверхность лежанки, проверяя температуру, потом осторожно проводит ладонью по боку Бублика, который уже подставляет брюшко под это прикосновение.

— Отлично, — произносит он, и в голосе слышится удовлетворение. — Адаптировался. Температура идеальная.

Он выпрямляется, и его взгляд невольно скользит по кухне, цепляясь за детали. За фартук, брошенный на спинку стула. За эскизы тортов, прилепленные магнитиками к холодильнику. А потом его внимание притягивает приоткрытая дверь в соседнюю комнату. Детскую.

Он замирает. Его взгляд на долю секунды задерживается на краешке кровати с розовым бортиком, на куче плюшевых игрушек в углу, на маленьких розовых тапочках у двери. Что-то в его лице меняется. Мгновенно, почти неуловимо. Словно ставни захлопнулись. Его осанка становится чуть более собранной, отстранённой.

— Я рад, что всё в порядке, — говорит он быстро, слишком быстро, отводя глаза от двери. — Лежанка работает как надо. До свидания, Ксения.

Он поворачивается к выходу, и я чувствую, как между нами снова натягивается невидимая струна неловкости. Он всё понял. И, кажется, решил, что ему здесь не место.

— Подождите, — вырывается у меня, я не хочу, чтобы он уходил вот так, словно испугавшись моего мира. — Я… я хотела вам чай предложить. Как раз испекла меренги.

Я говорю это и чувствую, как горю от стыда и отчаянного желания его задержать (зачем я это делаю?)

Саша останавливается, медленно оборачивается. Его взгляд встречается с моим. В нём больше нет той беглой отстранённости. Есть вопрошание. И какая-то странная настороженность.

— Не нужно, оставьте их для домашних. Наверняка ваш муж и ребёнок очень их любят.

— Да. Дочь их обожает, но здесь хватит на всех за глаза, не отказывайтесь, вы уже не первый раз мне помогаете, — это срывается с моих губ само собой.

Поворачиваюсь к столу, включаю чайник, достаю из шкафа две чашки. Мои руки слегка дрожат. За моей спиной — тишина. Потом слышу его вздох. Он не ушёл. Стоит в дверном проёме кухни, прислонившись к косяку, и смотрит на меня. Взгляд его тяжёлый, неотрывный.

глава 12

(Александр)

Cижу за её кухонным столом, и чай обжигает губы. Она ставит передо мной коробку с меренгами — хрупкими, воздушными, будто сделанными из снега и сахара. Как она сама. Снаружи — тонкая, хрустящая корочка. Внутри — мягкая, сладкая, уязвимая пустота.

Смотрю на неё и чувствую, как в голове всё перестраивается. Как карта местности, в которой был уверен, вдруг оказывается нарисована неверно. Стираются старые пометки: «безответственная», «истеричка», «дурочка с котом». Появляются новые, пока ещё дрожащими линиями: «сильная», «уставшая», «мать».

Её признание про дочь висит в воздухе между нами, и оно всё объясняет. Всё. Её вымученную усталость. Её попытки тащить неподъёмные сумки в одиночку. Её панику над котом, потому что это не просто кот. Это её первый ребёнок, её компаньон в одиночестве, её ответственность, которую она несёт одна.

Я злился на неё сначала, потому что видел только верхушку айсберга — женщину, которая выгуливает больное животное на морозе. А под водой целая жизнь, о которой не догадаешься. Я считал безответственной, потому что моя ответственность всегда узкая, профессиональная: пациент, диагноз, лечение. А её — безгранична. Она держит на плечах целый мир. И когда он даёт трещину, она не бежит за помощью. Пытается справиться сама. Потому что, видимо, отвыкла, что кто-то может подставить плечо.

И этот её мир… пахнет детским шампунем, ванилью и тёплым котом. Завален игрушками и эскизами тортов. Он не идеален. Он живой. Когда я случайно заглянул в дверь детской и увидел розовые тапочки, во мне что-то ёкнуло от резкой, почти физической боли. Не от разочарования. От понимания. Что стою на пороге чего-то большого, сложного, давно мною забытого — семьи. Той самой, куда «лезть не просят». И хочется одновременно шагнуть вперёд и сбежать.

Но она вдруг удерживает. Простой фразой: «Подождите, я могу чай предложить». И своим взглядом — прямым, без упрёка. «Я такая, какая есть. Притворяться не считаю нужным».

И я остаюсь. Без решения. Просто по наитию. Словно это единственно правильное в этот момент.

Меренга тает на языке. Сладко. Бублик запрыгивает на колени, устраивается, начинает месить лапами. Его мурлыканье заполняет кухню. Он доволен.

— Он вас принял, — говорит Ксения улыбаясь, у неё красивая, открытая улыбка. — Хотя обычно очень разборчив.

— У котов отличная интуиция, — отвечаю я, гладя кота за ухом. — Чувствуют, кто свой.

Слово «свой» висит в воздухе. Неловко. Слишком громко.

— А расскажите про Соню, — слышу свой голос.

Не планировал спрашивать. Но хочу узнать. А ещё мне нужно время. Чтобы просто посидеть здесь, в наполненном жизнью помещении, где на холодильнике детские рисунки рядом со списком продуктов, где женщина, перевернувшая всё представление о себе, наливает горячий чай.

Ксения рассказывает. Сначала сдержанно, потом оживлённее. Про характер дочери, про садик, про любовь к меренгам. Я слушаю. И вижу её другой — не задёрганной хозяйкой, а мамой. Тёплой, любящей. Чувствую, как во мне оттаивает что-то замёрзшее и окаменевшее под слоем цинизма.

Смотрю на её руки. Небольшие, подвижные, с короткими ногтями — практично для теста. На одной — тонкий серебряный браслетик. Никаких колец. Никаких намёков на чужое присутствие. Только она, дочь и кот.

И понимаю, чем она зацепила с первой встречи. Не красотой. Не слабостью. А этой своей несгибаемостью. Стоя под деревом, трясясь от страха, она ещё пыталась меня отчитать. В глазах горела не истерика, а ярость. Ярость за своего. Это и взбесило. Я увидел вызов. Ответил своим оружием — холодным презрением.

А потом увидел, как она в клинике слушает, впитывая каждое слово. Как чётко помнит все дозировки. Это уже не безответственная дура. Это сбило с толку. Заинтриговало.

А теперь… вижу картину целиком. И она заставляет замолчать. Все мои баррикады — «не ровня», «работа», «Ольга, с которой всё просто» — рушатся перед простым фактом её жизни. Она не ждёт принца. Она ждёт партнёра. Надёжного. Который не сбежит при виде детских тапочек.

Допиваю чай. Встаю. Пора уходить.

— Спасибо за чай, — говорю. — И за меренги. И за разговор.

— Вам спасибо, — она встаёт рядом, стоит близко, от неё пахнет ванилью и теплом. — За то, что помогли донести. За Бублика.

Наши взгляды встречаются. Молчание снова становится говорящим. Громким.

— Можно я позвоню? — говорю, уже зная, что это не вопрос, а просто прощупывание границ, и тут же добавляю логичное. — Узнать как дела у вашего кота.

— Да, конечно, — отвечает она тихо, и мне кажется, что я замечаю на её щеках лёгкий румянец, и он тоже меня дико цепляет.

Одеваюсь в прихожей. Кладу руку на дверную ручку. Оборачиваюсь на прощание. Она стоит в дверном проёме кухни, обняв себя за плечи, а Бублик сидит у её ног.

И тут кот вдруг поднимается, потягивается, идёт ко мне. В зубах у него маленькая, потрёпанная игрушечная мышка из серого фетра.

Бублик останавливается передо мной, смотрит своими янтарными глазами прямо в лицо и аккуратно роняет мышку к моим ногам. Плюх.

Я замираю от такого неожиданного подарка. А бублик ещё секунду смотрит на меня, потом разворачивается и с достоинством уходит на кухню, к своей лежанке, оставив свой «трофей» на полу у моих ботинок.

Медленно нагибаюсь, подбираю мягкую, тёплую от кошачьих зубов игрушку. Она пахнет её домом.

Смотрю на Ксению. Она смотрит на мышку в моей руке, и на её лице — смесь изумления, умиления и какой-то смущённой растерянности.

— Это его самая любимая…

Сжимаю в ладони тёплый комочек фетра. Это не просто игрушка. Это безмолвный пропуск на вход.

— Значит, я теперь принят окончательно? — пытаюсь пошутить, и сам чувствую как сильно я жду от неё положительного ответа.

Ксения кивает.

А Бублик, оказывается, тот ещё хитрец. Он только что выдал мне пропуск от этого дома. И теперь вопрос за мной: воспользуюсь ли я им или струшу и останусь по свою сторону двери, где всё понятно, одиноко и безопасно.

глава 13

Телефон вибрирует в кармане джинсов, когда я вынимаю из духовки второй противень с меренгами. Вздрагиваю, едва не роняя хлипкое безе. Руки в муке. Сердце почему-то стучит чаще, ещё до того, как я увижу имя.

Неизвестный номер.

Я протираю пальцы о фартук, принимаю вызов.

— Алло?

— Ксения? Это Александр.

Его голос звучит в трубке точно так же, как в жизни: низко, немного хрипловато, без предисловий. У меня перехватывает дыхание.

— Да, я слушаю.

— По плану сегодня нужно было дать Бублику первую капсулу гепатопротектора. Давали?

Вопрос врача. Сухой, деловой. Но зачем тогда звонит с незнакомого номера?

— Да, давала утром. С едой, как вы говорили.

— Хорошо. Не было рвоты? Не отказывался от еды?

— Нет, всё как обычно. Съел половину порции с видом великого страдальца и удалился.

Из трубки доносится короткий, почти неуловимый звук. То ли вздох, то ли… усмешка?

— Страдалец, — повторяет он, и в голосе появляется какая-то новая нота. Не ехидная. Скорее… понимающая. — Это нормально. Главное — не пропускать.

Наступает пауза. Неловкая, звенящая. Я слышу на том конце гул голосов, лай — клиника.

— Я… могу привезти вам корм той марки, о которой говорил, — вдруг говорит он, ломая тишину. Слова звучат чуть быстрее, чем обычно. — У нас на складе осталось несколько пачек. После работы. Чтобы вы не искали по магазинам.

Предложение висит в воздухе. Простое. Практичное.

— Не стоит вас беспокоить, — автоматически возражаю я. — Я сама…

— Не беспокойство, — перебивает он резко. — Это логично. Я всё равно буду в вашем районе. Боцмана нужно выгулять. Вы же его не найдёте в обычном «Магните». Нужен специализированный магазин.

Он давит на мою слабую точку — время. И на заботу о Бублике. Это честно.

— Хорошо, — сдаюсь я, и голос звучит тише, чем хотелось бы. — Если вам не сложно. Я буду дома примерно до половины шестого, потом иду в сад за Соней.

Молчание на том конце. Я чётко представляю, как его брови сходятся — он что-то вычисляет.

— Я буду ждать вас у подъезда в пять тридцать, — говорит он уже твёрдо, без вариантов. — Встретимся. Передам корм. Я как раз Боцмана в это время вывожу — там рядом парк.

Моё сердце делает нелепый кульбит. Встреча. На улице. Не у меня дома, где можно спрятаться за чашкой чая. На людях. С его огромным псом.

— Ладно, — выдавливаю я. — Увидимся.

— Увидимся, — отзывается он и кладёт трубку.

В пять двадцать я уже стою у подъезда, кутаясь в шарф. Морозец щиплет щёки. Я стараюсь выглядеть спокойной, будто жду такси, а не… а не чего?

Ровно в пять тридцать из-за угла появляется он. Высокий, в той же чёрной куртке, без шапки. И огромная, белая тень рядом — Боцман. Пёс идёт степенно, не натягивая поводка, лишь пар клубится от его морды в холодном воздухе.

Саша поднимает на меня взгляд, и что-то в его лице меняется. Не улыбается. Но взгляд становится… менее острым.

— Не замёрзли? — бросает он подходя.

— Нет, нормально, — мои слова тоже превращаются в белое облачко.

Он протягивает мне пакет с кормом.

— Вам. Пачка на два месяца. Потом посмотрим.

— Спасибо, — беру. Наши пальцы не соприкасаются. Он предусмотрительно держит пакет за верхние ручки. Боцман, тем временем, обнюхивает мои сапоги с профессиональным безразличием.

— Пойдёте в сад пешком? — спрашивает Саша, его взгляд скользит по моему лицу, потом отводится к огням на детской площадке.

— Да. Он недалеко.

— Можно вас проводить? — он произносит это как-то странно — не предложение, а скорее утверждение. — Мы всё равно идём в парк. Путь совпадает.

Я колеблюсь. Боцман усаживается на снег и тяжело вздыхает, словно устал от человеческих недоговорок.

— Мне неудобно… вас задерживать, — говорю я.

— Вы нас не задерживаете, — парирует он, кивая на пса. — Ему полезно пройтись разным темпом. Тренирует выдержку.

Он снова прячется за профессиональную броню. Но в его голосе нет прежней жёсткости. Есть… настойчивость. Осторожная.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Если вам по пути, то можно.

— По пути.

Мы трогаемся. Я — с пакетом, он — с гигантским псом. Снег скрипит под ногами, наш шаг невольно подстраивается друг под друга. Молчание тянется, но его заполняют звуки двора: скрип снега, далёкий смех детей, тяжёлое дыхание Боцмана.

— Как Бублик после УЗИ? — спрашивает Саша наконец, глядя прямо перед собой.

— В порядке. Спокойный. Спал почти весь день на новой лежанке. Кажется, она ему нравится.

— Хорошо, — кивает он. Снег хрустит под его тяжёлыми ботинками. — Значит, привыкает. Это главное.

Мы идём мимо сияющей ёлки. Гирлянды отражаются в его тёмных глазах.

— А вы сегодня много операций сделали? — спрашиваю я, просто чтобы сказать что-то.

— Две. Не считая плановых процедур по спасению больных питомцев.

Он говорит это без пафоса. Но в слове «спасение» слышится усталая гордость. Та самая, которую я чувствую, когда клиент хвалит торт.

— Вы… хороший врач, — говорю я тихо, и сразу чувствую, как мороз щиплет и без того горящие щёки, звучит как дешёвый комплимент.

Александр на секунду поворачивает ко мне голову. Пар от его дыхания смешивается с моим.

— Я просто делаю свою работу. Как и вы.

— Моя работа — делать сладкое. Не спасать жизни.

— Вы спасаете праздники, — парирует он неожиданно, и его голос звучит глубже в морозном воздухе. — Это тоже важно. Людям нужна радость. Особенно когда вокруг столько… боли.

Он говорит это так, будто знает о боли всё. И, наверное, знает. Я молча киваю. Боцман тянется к сугробу, но Саша коротким движением поводка возвращает его рядом.

— А вы всегда так… всё успеваете? — спрашивает он вдруг, не глядя на меня. — Торт, меренги, кот, ребёнок…

В его голосе нет осуждения. Есть искреннее, почти недоумённое уважение.

— Нет, — честно признаюсь я, глядя на свои следы рядом с его большими отпечатками на снегу. — Не всегда. Часто не успеваю. Просто… нет другого выхода. Надо.

глава 14

Сонечка тянет меня за руку через дорогу, к парку, и её восторг такой заразительный, что я сама чувствую, как внутри что-то оттаивает. Усталость куда-то уходит, смытая этим детским «ура!».

— Смотри, мама, там горка! Видишь? Прямо как замок! — Соня показывает пальцем в рукавице на новую деревянную конструкцию, сверкающую разноцветными фонариками. Её глаза горят, как те самые гирлянды.

Мы входим в парк. Воздух здесь пахнет морозом, хвоей и жареными пончиками от ларька на углу. Народу много: семьи с детьми и санками, влюблённые парочки, подростки. И среди этой суеты я сразу вижу их — они стоят чуть в стороне, у скамейки. Александр что-то говорит Боцману, наклоняясь к его уху. Пёс сидит, как каменный истукан, лишь хвост медленно метёт снег.

Соня замечает их почти одновременно со мной.

— Ой! Это дядя из нашего двора, я видела из окна, как он выгуливает свою собаку, — кричит она так, будто нашла клад, и, не дожидаясь моего разрешения, пускается вприпрыжку по утоптанной дорожке.

— Сонечка, осторожно! — окликаю я, за руку схватить не успела, и она уже летит, как розовый пуховый мячик.

Александр поднимает голову на звук её голоса. Его лицо, обычно такое собранное и строгое, меняется. Не улыбается, нет. Но что-то в нём смягчается. Он выпрямляется, когда Соня подскакивает и останавливается в двух шагах, внезапно смущённая.

— Здравствуйте, — выдавливает она очень серьёзно, как учили в садике.

— Здравствуй, Соня, — отвечает Александр. Его голос звучит непривычно ровно, без привычной хрипотцы. Он смотрит на неё, а не на меня, и это меня обезоруживает.

— А вашу собаку как зовут? — спрашивает Соня, уже теряя осторожность и делая полшага к Боцману.

— Боцман.

— Боцман, — старательно повторяет она. — Он не кусается?

— Нет. Он очень воспитанный. Можно погладить, если хочешь. Вот так, по спине.

Александр показывает широким жестом. Соня, затаив дыхание, протягивает ручку в пуховой варежке и осторожно проводит по белой шерсти. Боцман поворачивает к ней массивную голову, обнюхивает варежку, и я замираю. Но пёс лишь тяжело вздыхает и снова уставляет взгляд куда-то вдаль, терпеливо принимая ласку.

— Он мягкий! Как диван! — радостно объявляет Соня и оборачивается ко мне. — Мама, можно я покатаюсь на горке? С Боцманом?

Я открываю рот, чтобы сказать «нет, что ты, он же не игрушка», но Александр отвечает раньше.

— На горке — нет, — говорит он твёрдо, но без раздражения. — Горка для детей. А Боцман — собака. Но… — он делает паузу, и в его глазах мелькает та самая искра, которую я ловила раньше лишь раз или два. — Если мама разрешит, можно немного прокатиться на нём верхом. Как на маленьком пони. Только вот здесь, на ровном месте.

Соня в восторге зажмуривается и начинает прыгать на месте.

— Мама! Можно? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Я буду очень-очень хорошей!

Я смотрю на Александра. Он понимающе поднимает бровь, словно спрашивая: «Доверяешь?» И я, к своему удивлению, доверяю. Нет, я вижу, как он держит поводок, как контролирует каждое движение этой могучей собаки. Это не безответственный владелец, отпустивший поводок в тот злосчастный вечер. Это профессионал.

— Только немного, — сдаюсь я. — И очень осторожно.

— Ура! — Соня подпрыгивает в нетерпении на месте.

Александр опускается на одно колено в снегу рядом с Боцманом. Он берёт морду пса в ладони, смотрит ему прямо в глаза.

— Слушай, старина. Нужно покатать маленькую девочку. Только тихо. Понял?

Боцман тычется мокрым носом ему в щёку, будто подтверждая. Тогда Александр поворачивается к Соне и подхватывает её на руки, усаживая на спину огромного алабая.

— Садись вот так. И крепко держись за шерсть на холке. Не за уши. И не бойся, я буду рядом.

С замиранием сердца я наблюдаю, как он аккуратно, с неожиданной нежностью, берёт Соню под мышки и устраивает её на широкой спине собаки. Соня маленькая, а Боцман огромный. На его фоне она выглядит как кукла. Она впивается пальчиками в густую шерсть, лицо у неё становится сосредоточенным и невероятно серьёзным.

— Всё? — шепчет она.

— Всё, — говорит Александр. Он встаёт, держа одной рукой поводок очень коротко, почти у самого ошейника. — Пошли, Боцман. Шагом.

И начинается самое невероятное. Огромный алабай, способный одним рывком сорваться с места, делает первый осторожный шаг. Потом второй. Он идёт медленно, плавно, будто несёт на спине хрустальную вазу. Соня сидит, разинув рот от восторга, а потом заливается смехом — звонким, чистым, как колокольчик.

— Я еду! Мама, смотри, я еду на собаке! Я принцесса на собачке!

Она трясёт ножками в розовых сапожках от счастья. Александр идёт рядом, не сводя глаз с пса, и с неё, его лицо сосредоточено, но в уголках губ таится что-то неуловимое — то ли улыбка, то ли просто тень былого напряжения, наконец-то отпустившего.

— Он меня слушается! — объявляет Соня на весь парк. — Боцман, стой!

Пёс послушно останавливается. Александр хмыкает.

— Он больше меня слушается, чем тебя. Но сегодня он в хорошем настроении.

Они делают ещё круг по небольшой полянке. Люди вокруг улыбаются, некоторые достают телефоны. Сценка и правда получается умилительная: громадная белая собака, крошечная девочка в розовом и высокий, хмурый мужчина, который так бережно их страхует.

Наконец, Александр останавливает Боцмана и помогает Соне слезть.

— Спасибо тебе большое, Боцман! — Соня обнимает собаку за шею, уткнувшись лицом в шерсть. — Ты лучший пони на свете!

Боцман, кажется, даже проникся. Он наклоняет голову и аккуратно тычется мокрым носом ей в шапку.

— Теперь, генерал, идём на горку? — спрашиваю я дочь, чувствуя, как сама улыбаюсь, это было прекрасно.

— Да! — Соня хватает меня за руку. — Дядя, а вы с нами? Боцман будет смотреть, как я катаюсь!

Александр смотрит на меня. Вопрос висит в воздухе. Он не планировал этого. Он просто выгуливал собаку. Но Соня смотрит на него такими умоляющими глазами, что, кажется, способна растопить лёд даже в его сердце.

глава 15

Обратная дорога из парка домой превращается в маленькую, шумную процессию. Соня, окрылённая успехом, упрашивает вести Боцмана «самой».

— Я осторожная! Я знаю как! — настаивает она, подпрыгивая на месте.

Я смотрю на Александра вопросительно. Он молча изучает ситуацию: прыгающий ребёнок, спокойно стоящий пёс, короткий поводок в его собственной руке.

— Можно, — говорит он наконец. — Но вот так. — Он перехватывает поводок почти у самого карабина, оставляя в своих руках солидный запас, а конец с петлей протягивает Соне. — Держи крепко. И идём только шагом. И не дёргать. Договорились?

— Договорились! — Соня хватает петлю обеими руками, лицо её становится сосредоточенным и невероятно важным.

И мы трогаемся. Соня идёт впереди, с гордо поднятой головой, будто ведёт на параде белого полярного медведя. Александр шагает в полушаге сбоку, его рука с запасом поводка расслаблена, но я вижу, как напряжены пальцы — готовы в любой миг взять контроль на себя. Я следую чуть сзади, и моё сердце то замирает, когда Боцман поворачивает голову к пролетающей вороне, то оттаиваетпри виде этой картины: моя маленькая дочь и эта громадная, невозмутимая собака.

И всё это время звучит Сонин голос. Нескончаемый, как ручеёк.

— Дядя Саша, а Боцман где живёт? У вас дома? Он спит на кровати?

— Нет, на лежанке.

— А у Бублика тоже лежанка! Тёплая! Мама сказала, что это вы ему подарили! Потому что Бублику нельзя на холодном. Он же у нас больной.

— Да, именно так, — тихо отзывается Александр, он смотрит не на неё, а на снег под ногами, но я вижу, как он слушает. Внимательно.

— У него болят почки, — сообщает Соня с серьёзностью четырёхлетнего диагноста. — И он тогда грустный. И не играет. И ходит в свой домик-лоток часто-часто, и мама переживает. А вы дали нам специальную еду и волшебные таблетки в коробочке. Мама сказала.

— Это не волшебные, — поправляет Александр, но без привычной ехидцы. — Это просто правильные.

— Но для Бублика они как волшебные! Потому что он стал лучше! — парирует Соня. — Мама, правда лучше?

— Правда, рыбка, лучше, — подтверждаю я, и мне почему-то становится тепло от этого детского заступничества за моего кота и… за его врача.

— Вот видите! — торжествует Соня. — А я когда вырасту, тоже буду лечить животных. Как вы. Только я буду лечить… хомячков. И птичек. А вы лечите котов и собак?

— И хомячков, и птичек тоже, бывает, — отвечает Александр, и в его голосе пробивается усталая терпимость.

— Ух ты! Значит, я буду вам помогать! Я буду вам асси… асси…

— Ассистентом, — подсказываю я.

— Да! Ассистентом! Я буду держать хомячков, когда вы их будете лечить. Вы же не боитесь, когда они кусаются?

— Я к такому привык, — говорит он, и я ловлю его быстрый взгляд на меня, в нём что-то вроде: «Сколько же у неё вопросов?», и доля явного уважения к этому напору.

Он, похоже, не привык к такому. К слишком громкому потоку жизни, доверия, детской откровенности. Он, наверное, привык к тишине приёмной, к лаконичным диалогам с владельцами, к мычанию и скулежу животных. А тут — фонтан эмоций.

Мы подходим к нашему дому. Возле подъезда Соня наконец-то отпускает поводок, который Александр тут же мягко, но решительно забирает.

— Всё, генерал, — говорит он Боцману. — Отбой.

Я смотрю на Александра. Он стоит, слегка ссутулившись, одна рука в кармане, другой сжимая поводок. Тени под глазами кажутся глубже в свете фонаря. Он молчит, и в этой тишине после Сониной трескотни ясно читается — он выжат. Не физически, а эмоционально. Этот час в роли объекта детского обожания и бесконечного допроса оказался для него сложнее, чем полдня в операционной.

— Спасибо вам, — говорю я тихо, искренне. — За прогулку. За… терпение.

Он пожимает плечами, избегая моего взгляда.

— Ничего. Но она… суперэнергичная.

— Дядя Саша! — Соня не даёт нам проститься, она подбегает к нему и, не боясь уже, смотрит снизу вверх, сложив руки, как будто молится. — А можно мы ещё так погуляем? С Боцманом? Можно, пожалуйста? Мне о-очень понравилось!

Александр замирает, смотрит на её сияющее, полное безоглядной надежды лицо и не знает, что сказать. «Нет» — слишком жёстко и разрушительно для этой веры. «Да» — это обещание, ответственность, которую он, скорее всего, не готов на себя брать. Саша мастерски уходит от прямого ответа.

— Когда-нибудь обязательно, — говорит он наконец, и его голос звучит глухо, будто эти слова дались ему с трудом.

Но для Сони и этого достаточно. «Когда-нибудь» в её мире равно «скоро и точно».

— Ура! Договорились! — она хлопает в ладоши и тут же, с лёгкостью мотылька, переключается. — Мама, я хочу кушать! И хочу показать Бублику, как я каталась на горке! Пойдём скорее!

Она хватает меня за руку и тянет к подъезду. Я не успеваю даже нормально попрощаться.

— До свидания! — кричу я через плечо, помахав рукой.

Александр всё ещё стоит на том же месте, освещённый жёлтым светом фонаря. Боцман сидит у его ног. Он не машет в ответ. Он просто коротко, почти невидимо, кивает головой. Его лицо в тени кажется уставшим до предела, но в его позе нет раздражения. Есть какая-то новая, тяжёлая дума.

Потом он разворачивается, свистнув Боцману, и уходит. Их две тени — одна высокая, другая огромная — сливаются с вечерней темнотой и скрываются за углом соседнего дома.

А я поднимаюсь с Соней по лестнице, слушая её бесконечный рассказ уже про игрушки, про ужин, про то, что завтра она нарисует Боцмана. И думаю о том, как два разных мира — мой, шумный, эмоциональный, заполненный ребёнком и котом, и его, тихий, строгий, подчинённый долгу, — сегодня ненадолго соприкоснулись. И, кажется, оба немного пошатнулись от этого столкновения. Но ни один не рухнул.

глава 16

Проходит два дня. Два обычных, насыщенных делами дня. Но в воздухе, кажется, осталась лёгкая рябь от той прогулки. Я ловлю себя на том, что, разгружая сумки с продуктами, машинально выглядываю во двор из окна — не мелькнёт ли знакомая высокая фигура с белым псом. И каждый раз, когда телефон вибрирует со входящим сообщением, сердце на долю секунды замирает — а вдруг...

Но пишут только клиенты. Александр не пишет. И это одновременно и разочаровывает, и успокаивает. Всё вернулось на свои места. Он — в свой упорядоченный мир приёмов и операций, я — в свой сладкий, суматошный мирок бисквитов и детской болтовни.

На утро среды у меня назначены два срочных заказа: детский торт на утренник и торт на корпоратив в организацию. Значит, спать во вторник я лягу гораздо позднее обычного. Соню укладываю со сказкой, Бублик дремлет на тёплой лежанке. Я погружаюсь в работу — этот привычный, медитативный ритуал: взвешиваю муку, отделяю желтки, взбиваю белки в крутую пену. Два вида теста — ванильное и шоколадное. Всё идёт как по маслу, под успокаивающий гул миксера. Я уже залила тесто в две большие формы, разогрела духовку, осталось только поставить их внутрь...

Именно в этот миг, когда я тянусь к противням, свет на кухне начинает дрожать, мигает раз, другой — и гаснет.

Полная, абсолютная темнота наваливается на меня, на стол, на формы с тестом. Гул миксера сменяется оглушительной, звенящей тишиной, в которой только за окном воет набирающий силу ветер и хлещет снег в стёкла.

Начинается метель.

Первая мысль — Соня. Я слушаю затаив дыхание, ночник отключился, но в детской — тишина. Дочь спит крепко, мой маленький ангелочек. Вторая мысль, леденящая и практичная одновременно, — тесто. Две формы на столе. Воздушное, нежное, идеально вымешанное тесто для бисквитов. Оно скоро начнёт медленно, неумолимо оседать. У меня есть минуты, от силы десять. Потом оно просто «умрёт». И мне придётся замешивать всё заново, а если свет не включат? Я всегда даю коржам чуть остыть, а потом пропитываю их на ночь сиропом, не могу отложить выпечку на утро, я просто не успею, это полностью рушит всю технологию приготовления, торты получатся невкусными. Я физически чувствую, как у меня подкашиваются ноги. Оба заказа на утро, я бы всё успела, не выспалась бы, но успела. Это конец...

Деньги. Репутация. Моё единственное, выстраданное дело.

Я нащупываю в кармане фартука телефон, включаю фонарик. Слепящий луч выхватывает из мрака миску, муку на столе, испуганные глаза Бублика, сверкнувшие с подоконника. Я лезу в чат нашего дома. Паника уже бьёт там ключом.

«У кого-нибудь есть свет???»
«Нет, вся улица обесточена!»
«Я позвонил в аварийку, трубку не берут!»
«Говорят, по всему району, чинить только к утру!»

К утру? Моё сердце сжимается в ледяной ком. Я смотрю на формы. Тесто похоже на живую, ускользающую субстанцию. Оно уходит. Вместе с ним уходит моя уверенность, моя хлипкая стабильность.

Я бросаю взгляд на экран телефона. 23:55. Связь есть, интернет — нет. Одно остаётся. Голос. Текст. Я открываю последний диалог. Его номер. «Саша». Палец дрожит над клавиатурой. Беспокоить так поздно… Из-за торта… Он подумает, что я сумасшедшая. Но я уже почти сумасшедшая. От беспомощности.

Я набираю сообщение, стираю, набираю снова. Коротко, сухо, как он сам.

«Извините, что беспокою так поздно. Вы не спите? У вас тоже свет пропал? У меня катастрофа с тестом для торта, духовка электрическая… Если у вас газовая плита и вы не против… нужна помощь. Ксения».

Отправляю. И сразу чувствую жгучий стыд. Какая я эгоистка. У него свой мир, своя усталость, свои границы, которые я уже не раз нарушала.

Проходит тридцать секунд. Молчание. Ну конечно. Он спит. Или просто игнорирует. Я закрываю глаза, готовая расплакаться от злости на себя и на эту дурацкую метель.

Телефон вибрирует в руке. Не СМС. Звонок. Его имя на экране. Я вздрагиваю и принимаю вызов.

— Алло? — мой голос звучит сдавленно, виновато.

— У меня света нет, — говорит он сразу, без приветствия, его голос низкий, хриплый от сна, но в нём нет ни капли раздражения, только чёткость. — Но есть газовая духовка. Подойдёт?

Я чуть не роняю телефон от облегчения.

— Пожалуйста, разрешите у вас испечь две формы. Сорок минут. Мне очень нужно, иначе заказ сорву. Прошу! Я могу прибежать, если вы разрешите… Соня спит, я…

— Не нужно бегать по тёмной лестнице с формами, — перебивает он, в трубке слышны звуки: скрип пола, шуршание ткани, он уже в движении. — Сейчас буду у вас. Сидите на месте.

Он кладёт трубку. Я стою посреди тёмной кухни, освещённая лишь лучом своего же телефона, и не верю в происходящее. Через три минуты раздаётся тихий, но уверенный стук в дверь.

Я открываю. На пороге — Александр. В тёмных домашних трениках и простом сером свитере, надетом на голое тело. Волосы взъерошены, на лице — тени усталости и та самая, мгновенно включившаяся сосредоточенность.

— Пойдёмте, я провожу вас до духовки.

— Я хотела вас попросить... — мне так неудобно, что щёки просто пылают пламенем, хорошо, что хоть темно, и ему этого не видно. — Я переживаю за Соню, она может проснуться и испугаться, вы не могли бы... не могли бы...

— Понял. Духовка газовая, я поставил на 170, она уже разогревается. Вот ключи, — Саша вкладывает мне в руку металлическую связку и называет номер подъезда и квартиры, вкладывает мне в другую руку длинный, мощный тактический фонарь. Холодный, ребристый.

— Я помогу донести формы с тестом и сразу же вернусь сюда, — он делает шаг вперёд, и я отступаю, пропуская его.

Он говорит это не как предложение. Он уже всё решил.

— Я… я не могу вас так обременять, — лепечу я, и тут же мысленно затыкаю себе рот, что я говорю, мне предлагают помощь, а я своей болтовнёй сейчас всё испорчу, вот дурочка.

— Вы меня ничем не обременяете, — он отвечает, поднимая противень с формами, полными теста. — Я уснул на диване с документами. Всё равно проснулся бы. Идите. Ваше тесто ждёт тепла.

глава 17

Ровно за пять минут до сигнала таймера в его квартире вспыхивает свет. Я вздрагиваю, зажмуриваюсь от внезапной яркости. Кажется, хозяин, выходя, проверил все выключатели — теперь горят все лампы в прихожей и даже люстра в гостиной. Это хорошо. Значит, электричество вернулось и в моей квартире. Облегчение смывает последние капли напряжения.

Духовка гудит ровно. Заканчиваю, вынимаю две идеально подрумяненные формы и ставлю их на решётку остывать. Аромат ванили и шоколада густой волной накрывает кухню. Пахнет успехом и моим спасением. Я вытираю стол, оставляю всё в идеальной чистоте. Формы с бисквитами аккуратно заворачиваю в полотенца, выключаю везде свет, кроме прихожей.

Ключ тяжело поворачивается в замке, выхожу на лестничную клетку. Здесь теперь тоже ярко, тепло и беззвучно — метель стихла, оставив за окнами толстые, пушистые сугробы. Я спускаюсь по ступеням, и каждая клеточка тела поёт от усталости и странной, лёгкой эйфории. Всё получилось. Катастрофа отменяется.

После короткой перебежки по улице захожу в свой подъезд, поднимаюсь на свой этаж и тихо открываю дверь квартиры. В прихожей — темно, но из приоткрытой двери детской льётся мягкий, розоватый свет ночника. Тишина. Соня спит. Я снимаю сапоги и на цыпочках иду на кухню, чтобы поставить формы с бисквитами на стол.

Кухня пуста. Стол, за которым сидел Саша, пустой. Я оборачиваюсь, смотрю в гостиную — там тоже никого. Сердце на секунду ёкает: неужели ушёл? Но ботинки-то его стоят у двери…

Тогда я крадусь к детской и заглядываю в щель.

И замираю.

Александр сидит на краю Сониной узкой кроватки. Сидит неловко, склонившись, словно боится пошевелиться. А на его руках, прижавшись щекой к его свитеру, спит моя дочь. Одна его большая рука осторожно, едва касаясь, лежит у неё на спине. Другая — покоится на его собственном колене, пальцы слегка сжаты. Его лицо… Боже, его лицо. На нём написана полная, абсолютная растерянность. Саша смотрит на спящую Соню широко раскрытыми глазами, в которых застыл немой вопрос: «И что мне теперь со всем этим делать?» Он похож на сапёра, который держит в руках неразорвавшуюся, но крайне хрупкую бомбу.

Я тихо толкаю дверь. Саша вздрагивает и поднимает на меня взгляд. В его глазах — облегчение, смешанное с паникой.

— Она проснулась, — шепчет он, почти беззвучно. — Я не знал, что делать… Она просто пришла и забралась ко мне на руки…

Я подхожу, наклоняюсь. Соня спит глубоким, безмятежным сном. Я аккуратно, привычным движением подсовываю руки под её спинку и колени. Александр осторожно ослабляет хватку, позволяя мне забрать её. Его пальцы на секунду касаются моей руки — тёплые, немного влажные от волнения. Я укладываю Соню на подушку, целую в бархатистую щёчку, поправляю одеяло с единорогами. Потом оборачиваюсь к нему и жестом показываю: «Выходим».

Он поднимается с кровати так медленно и осторожно, будто под ним мина. Мы выходим в коридор, я прикрываю дверь.

— Прости меня, — сразу говорит он, уже обычным, но приглушённым голосом. — Я не хотел её будить. Она просто вышла… испугалась темноты.

— Ничего страшного, — говорю я, ведя его на кухню. Включаю там небольшой свет над столом. — Спасибо вам. Огромное спасибо. Вы меня спасли в самом прямом смысле. И за духовку, и за… за это.

Я киваю в сторону детской. Он молча пожимает плечами, садится на стул. Его плечи, кажется, наконец-то расслабляются.

— Много вопросов задавала?

— Достаточно, — устало произносит он, натягивая на лицо что-то вроде тени улыбки.

В моих глазах сами собой вспыхивают искорки смеха. Я знаю, что это значит.

— Ну и? Чем огорошила?

Он поднимает на меня взгляд. И в его серых глазах — странная смесь остаточной паники и зарождающегося понимания.

— Первым делом спросила: «А вы кто?» В темноте не узнала.

— И кто же вы оказались? — спрашиваю я, присаживаясь напротив.

— Я сказал, что я Санта-Клаус. Проверяю, как ведут себя маленькие дети перед Новым годом. Чтобы решить, дарить подарки или нет.

Я фыркаю, не в силах сдержаться. Это же гениально. И так на него похоже — найти самое прагматичное, но такое естественное для ребёнка объяснение.

— И что, она поверила?

— Кажется, да. Даже желание загадала. Настоящее, серьёзное.

Мне становится безумно интересно.

— Какое?

Но Саша качает головой, и теперь в его взгляде появляется что-то вроде… мужской солидарности с четырёхлетней девочкой.

— Не скажу. Она взяла с меня слово «даже маме не говорить». Так она проверяла, настоящий я Санта или нет. Если скажу — значит, ненастоящий.

От этих слов во мне что-то тает. Это не просто помощь. Это — вхождение в правила её мира. Уважение к её детским секретам.

— Значит, вы прошли проверку, — говорю я тихо.

— Кажется, да, — он соглашается, потом смотрит на меня, прямо, настойчиво. — Она хорошая девочка, Ксения. Очень… прямая. И добрая.

Эти простые слова звучат из его уст как высшая похвала. От них у меня комок подступает к горлу.

— Спасибо, — шепчу я.

Он смотрит на меня ещё несколько секунд, потом взгляд его скользит к полотенцам на столе, из которых доносится сладкий, манящий запах.

— Бисквиты, кажется, удались, — замечает он.

— Да. Благодаря вам. Без вас… даже думать не хочу.

Он медленно встаёт.

— Мне пора. И мне… было не так уж трудно, так что если вдруг ещё аврал — обращайтесь.

Он делает паузу, будто собирается с мыслями. Смотрит не на меня, а куда-то за моё плечо, но я чувствую всё напряжение его внимания.

— Бисквиты пахнут так вкусно, — говорит он вдруг, и голос его звучит глубже, чуть хриплее. — Не хочу показаться навязчивым, но был бы не против приглашения на чай... не сегодня, как-нибудь в другой раз...

Он переводит взгляд на меня. И этот взгляд… Он слишком прямой. Слишком настырный. В нём нет ни намёка на шутку или формальность. Он будто вкладывает в него все несказанные за этот вечер слова. Осторожность. Интерес. Желание. И тот самый немой вопрос, что был у него на лице, когда он держал Соню: «Что мне со всем этим делать?»

глава 18

Утро начинается с телефонного звонка. Не клиент, не курьер. Мама. Голос в трубке радостный, возбуждённый:

— Ксюшенька, мы с папой сегодня в город за покупками, решили к вам заскочить! Новый год на носу, подарки Сонечке привезти, вас поздравить! Через часик будем!

У меня в горле пересыхает. Час. У меня — два почти готовых торта, которые нужно закончить и сдать до одиннадцати. И квартира, которую я не убирала со вчерашней кутерьмы.

— Мам, может, позже? У меня работа…

— Ничего, мы тебе поможем! Сонечку развлечём! Мы уже выезжаем!

Она не слушает. Она никогда не слушает, когда хочет сделать «как лучше». Я сжимаю телефон и смотрю на кухню, заваленную кондитерскими мешками, мисками и следами вчерашней муки. Час.

Тогда включается тот самый режим, в котором я живу последние годы: режим цейтнота и сверхчеловеческой концентрации. Я бужу Соню, на ходу объясняю, что приедут бабушка с дедушкой, и это здорово, но маме нужно очень быстро закончить торт. Соня, слава богу, просыпается в духе сотрудничества. Она с важным видом обещает быть «маминой помощницей».

Дальше — бешеная полуторачасовая гонка. Я собираю торты с такой скоростью, что пальцы сами запоминают движения. Соня тем временем сгребает свои игрушки в коробку. Когда раздаётся звонок от первого заказчика, у меня всё готово. Я вручаю коробку, забираю деньги, почти не дыша жду второго. В перерыве пытаюсь причесаться и стереть с лица следы паники и недосыпа.

В одиннадцать тридцать я выдыхаю. Работа сдана. Квартира в состоянии «приемлемого бардака». Сонечка уже пятый раз подбегает к окну: «Мама, они уже едут?»

И вот, ровно в двенадцать, раздаётся звонок в дверь.

— Бабуля! Дедуля! — визжит Соня и мчится открывать.

Я иду следом, с улыбкой, которую натянула ещё в коридоре. Дверь распахивается.

Первыми врываются мама и папа — улыбающиеся, надушенные, с кульками подарков. Я обнимаю их, целую, пахнет привычным маминым парфюмом и папиной зимней курткой.

— Ксюша, родная! Смотри, кого мы с собой прихватили! — говорит мама слишком громко, слишком радостно, отступая в сторону.

И из-за её спины появляется он.

Время спотыкается и замирает.

Олег. Он почти не изменился. Та же аккуратная стрижка, те же проницательные карие глаза, которые всегда казались такими умными, пока не становились холодными. Он одет дорого, но без вычурности. В руках у него огромный, нелепый букет роз и лилий. Он смотрит на меня, и на его лице — смесь виноватой неловкости и того самого, старого, уверенного интереса.

— Ксения, — говорит он, и его голос, низкий и бархатный, прорезает тишину в прихожей, как нож. — Привет. Разреши поздравить.

Он протягивает букет. Мои руки не слушаются. Я беру его автоматически. Шипы роз цепляются за джемпер.

Соня, притихшая за моей спиной, выглядывает. Она с любопытством разглядывает незнакомца.

— Сонечка, — мама присаживается перед ней, голос звучит сладко и натянуто. — Это наш друг, Олег. Поздоровайся.

— Здравствуйте, — бормочет Соня и прячется за мою ногу.

Я не могу дышать. В глазах темнеет. Я чувствую, как улыбка сползает с моего лица, как каменеют мышцы.

— Мама, — шиплю я сквозь зубы, не глядя на неё. — На кухню. Сейчас же.

Я разворачиваюсь и, неся этот дурацкий букет, как щит, иду на кухню. Слышу, как папа что-то говорит Олегу о том, чтобы разуться, как мама суетится, снимая пальто. Я ставлю букет в раковину, будто это что-то ядовитое, и поворачиваюсь к матери, которая зашла следом.

— Что это было? — мой голос дрожит от бешенства и предательства. — Ты с ума сошла? Кто тебе позволил? Ты знаешь, что… Ты ВСЁ знаешь!

— Ксюшенька, успокойся, — мама хватает меня за руки, её пальцы холодные. — Он сам нас нашёл. Очень просил. Он сожалеет, понимаешь? Глубоко сожалеет. Он хочет наладить связь. Увидеть дочь.

— Ему нельзя её видеть! — я почти кричу, но тут же понижаю голос, боясь, что услышат в гостиной. — Он отказался от неё! В её свидетельстве пусто! Он сказал, что это «ошибка»! Какой, к чёрту, наладить связь?!

— Люди меняются, доча. Он повзрослел. Посмотри на него — успешный, обеспеченный мужчина. У вас могла бы получиться отличная семья! Настоящая! У Сони был бы отец!

От этих слов меня просто рвёт. Всё, что я строила, всё, что выстрадала одна — свою работу, наш маленький мир с дочкой и Бубликом, осторожное, только зарождающееся доверие к другому мужчине — всё это мама в одно мгновение пытается смахнуть со стола, как крошки. Ради картинки «отличной семьи» с тем, кто сломал мне жизнь.

— Убирай его отсюда, — говорю я ледяным тоном, высвобождая руки. — Сейчас же. Или я сама это сделаю. И это будет некрасиво.

Мама смотрит на меня с укором и обидой. Она искренне не понимает. Она видит только шанс «пристроить» дочь-одиночку и «дать внучке папу». Она не видит меня. Никогда по-настоящему не видела.

— Хорошо, хорошо, я сделаю это, — наконец сдаётся она, понимая по моему лицу, что я не шучу. — Но ты хоть поговори с ним. Вежливо. Он же пришёл с миром.

Она выходит, оставляя меня одну посреди кухни. Я опираюсь о столешницу и стараюсь дышать глубоко. «С миром». С целым арсеналом старых ран и новых притязаний.

Через минуту в дверном проёме появляется Олег. Без мамы. Он закрывает дверь за собой, негромко.

— Ксения, — говорит он тихо. — Я понимаю твой шок.

— Что ты хочешь, Олег? — срываюсь я, не в силах держать оборону. — Зачем ты здесь?

Он делает шаг вперёд. Старая, знакомая манера — сокращать дистанцию, чтобы доминировать.

— Я хочу увидеть свою дочь, — говорит он просто, и в его глазах нет той былой жестокости или высокомерия, есть что-то похожее на сожаление и расчёт, всегда расчёт. — Я допустил ошибку. Большую. Я был молод, глуп, испугался ответственности.

— Ты не испугался, — перебиваю я. — Ты просто счёл меня и будущего ребёнка досадной помехой своей блестящей карьере. И вычеркнул. Исчез. Отказался, даже не поинтересовавшись, каково мне было. Ты предлагал мне избавиться от плода, — последнюю фразу я произношу шёпотом.

глава 19

Мама упорно делает вид, что между нами ничего не произошло. Она рассаживает всех за стол, щебеча с Соней, разливает чай из моего самого красивого сервиза, которым почти никогда не пользуюсь.

— Сонечка, вот смотри, какой крем! А цветочки видишь с бусинками — это всё съедобное и вкусное! — Она подсовывает внучке кусочек торта, который привезла сама, магазинный, с жирным, приторным кремом, если бы они просто предупредили заранее, я бы испекла своё, но рассчитано было именно на неожиданность.

Соня, конечно, тянется к сладкому, но её глаза постоянно скользят к Олегу. Он сидит напротив, развалившись на стуле с той старой, уверенной непринуждённостью, которая когда-то казалась мне шиком, а теперь режет глаз.

— А вы кто? — наконец не выдерживает она, указывая на него ложкой.

— Олег, — улыбается он, обнажая белые, ровные зубы. Улыбка отработанная, для деловых партнёров и… для впечатлительных женщин. — Я… старый друг твоей мамы.

— И бабушки? — уточняет Соня.

— И бабушки, — кивает он, бросая взгляд на мою мать, которая сияет, словно он только что подарил ей виллу. — И дедушки.

Мой отец молча жуёт торт. Он смотрит в тарелку, изредка поднимая взгляд на Олега, но в его глазах — пустота и отстранённость. Ему всё равно. Как всегда. Он просто здесь, потому что мама сказала «поедем».

Олег ловко подхватывает папину реплику о том, как сложно сейчас с запчастями на иномарки, и они погружаются в разговор о двигателях и ценах на бензин. Олег кивает, вставляет умные замечания. Он всегда умел втереться в доверие, найти общий язык. Мама слушает, расцветая. Она видит картину: успешный зять, общий с мужем интерес, счастливая семья за столом. Картинка из её мечты.

А я сижу и смотрю на этого предателя волком. Каждый его жест, каждый звук его голоса — это игла под кожу. Он чувствует мой взгляд, но не подаёт вида, отламывает кусочек своего торта, аккуратно кладёт на ложку, подносит ко рту. Этот размеренный, самодовольный жест становится последней каплей.

— Олег, — говорю я ледяным, чётким голосом, перебивая их разговор о коробках передач, все взгляды устремляются на меня. — У тебя телефон звонит. В коридоре.

Он замирает с ложкой у рта, потом медленно её опускает. Его брови ползут вверх.

— Мне? — делает вид, что искренне не понимает.

— Да. Звонит. Постоянно. — мой голос не дрожит, он режет, как лезвие. — Иди посмотри. Может, срочное.

Мама бросает на меня взгляд, полный упрёка и мольбы: «Не порть!» Отец просто ковыряет вилкой крем. Олег смотрит на меня, и в его глазах мелькает сначала недоумение, потом — понимание. Он кладёт салфетку на стол.

— Извините, — говорит с лёгкой, фальшивой улыбкой и встаёт.

Мой бывший выходит в коридор. Я жду пять секунд, сжимая под столом кулаки, потом тоже поднимаюсь.

— Пойду помогу найти, — бросаю в пространство и иду за ним.

Он стоит в прихожей, доставая из кармана беззвучный телефон, и смотрит на экран.

— Никто не звонил, Ксения, — говорит он тихо, с плохо скрываемым раздражением.

— Тебе показалось, — говорю я, подходя ближе, я не могу позволить себе кричать, Соня в соседней комнате, но каждое слово я вбиваю, как гвоздь. — Ты что, не слышишь? Это точно тебе. И это сигнал, что тебе пора. Уходить.

Я прохожу мимо него, берусь за ручку входной двери и открываю её настежь. Из подъезда в прихожую врывается холодный воздух. Жест безупречно ясен и оскорбителен.

Лицо мужчины из моего прошлого меняется. Исчезает маска светского человека. Появляется злость, обида и то самое, знакомое мне высокомерие.

— Ты серьёзно? Выставляешь, как какого-то…

— Да, — перебиваю я. — Серьёзно. Уходи, Олег. И не возвращайся. Никогда.

Он смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно, будто назло, наклоняется, чтобы надеть ботинки. Он тянет время, завязывает шнурки с нелепой тщательностью. Я стою у открытой двери, дрожа от холода и от ярости. Наконец, он выпрямляется.

И в этот момент всё происходит слишком быстро.

Он делает шаг не к выходу, а ко мне. Его рука хватает меня за плечо, сильная, неотразимая. Он использует свой вес и силу, резко разворачивает меня и прижимает спиной к стене в прихожей. Дверь захлопывается от толчка. Я вскрикиваю от неожиданности, но звук глохнет — его другая рука уже у меня на талии, прижимает, а лицо, пахнущее дорогим парфюмом и злостью, приближается к моему.

— Я так и знал, что ты не изменилась, — хрипит он, и его дыхание обжигает щёку. — Та же упрямая дура. Но я не позволю тебе…

Он пытается поцеловать меня. Насильно. Грубо. Это не порыв, не страсть. Это акт доминирования. Унижения. Показать, кто здесь всё ещё сильнее.

Я вырываюсь, упираясь ладонями в его грудь, отворачиваю лицо. Его губы скользят по моей щеке. Отвращение и ужас поднимаются во мне волной.

— Отпусти! Сию же секунду! — шиплю я, и в голосе слышится та самая, первобытная паника, которую я чувствовала, когда поняла, что беременна и осталась одна.

Но он не отпускает. Его пальцы впиваются мне в плечо почти до боли.

— Я приду снова, Ксения. С адвокатом. Ты не представляешь, с кем связалась. Она моя дочь, и я…

Слышится тихий скрип двери в гостиную, где остались мои родители и дочь. Мы оба замираем. На пороге стоит Соня. Она держит в руках свою плюшевую игрушку и смотрит на нас большими, круглыми глазами. Она не понимает, что происходит, но видит, как этот незнакомый дядя держит её маму у стены, а мама пытается вырваться.

— Мама? — её голосок звучит тонко и испуганно.

Этот звук действует на Олега, как удар хлыста. Он мгновенно отпускает меня, отскакивает на шаг, поправляя рукав пиджака. На его лице — замешательство и ярость, которую он пытается скрыть.

Я, дрожа всем телом, делаю шаг к Соне, заслоняя её собой от него.

— Всё хорошо, солнышко, — говорю я, и голос предательски срывается. — Дядя… собирался уходить. Правда, Олег?

Я смотрю на него. Теперь в моём взгляде — не просто злость. Теперь там холодная, абсолютная решимость. И он это видит.

глава 20

Я возвращаюсь в гостиную с Соней за руку. Во рту сухо, в ушах стучит кровь, а щёки пылают от унижения и злости.

— Мама, а почему тот дядя хотел тебя поймать? — тут же спрашивает Соня, глядя на меня снизу вверх умными, всё видящими глазами.

Я замираю. Голова матери резко поворачивается в нашу сторону. Папа пристально смотрит на внучку.

— Никто меня не хотел ловить, рыбка, — говорю я слишком бодрым, фальшивым голосом и усаживаю её на стул. — Это такая взрослая игра. Дурацкая. Лучше расскажи бабушке с дедушкой, что вы готовите в садике на Новый год! Кем ты решила быть на ёлке: зайчиком или снежинкой?

Хвала всем богам, Соня легко переключается. Её глаза загораются.

— Я буду Зайчиком! У меня ушки будут! И хвостик! И мы будем петь песню про ёлочку! А Маша будет Снежинкой, она мне так сказала, а ещё у нас будут три волка, и они обещали, что будут меня ловить… Но я быстрая, они меня не поймают!

Она уносится в поток рассказа, жестикулируя руками. Мама смотрит на неё, но я вижу — её мысли далеко. Она только кивает, поддакивает, а сама бросает на меня тяжёлые, полные укора взгляды. Отец, напротив, слушает Соню внимательно, улыбается, задаёт уточняющие вопросы, и в его взгляде на меня читается тихое, молчаливое понимание. Он всё видит. Он просто не лезет.

Я занимаюсь чаем, тортом, убираю тарелки. Делаю что угодно, лишь бы не сидеть за столом и не чувствовать на себе этот давящий, ожидающий взгляд матери. Она терпит минут пятнадцать. Пока Соня не рассказывает всё, что знала, и не збежит в свою комнату, чтобы принести новую игрушку, которую ещё не видели её бабуля и дедуля.

Мама встаёт.

— Дорогой, ты посиди с Сонечкой, пока мы с Ксюшей на кухне посуду приведём в порядок.

Это код. Код «серьёзного разговора с глазу на глаз». Отец просто кивает, Соня уже вернулась, и они вместе разглядывают сразу охапку плюша, под непрекращающийся щебет моей дочурки.

А мы с мамой удаляемся на кухню. Лёд сковывает мне живот. Я знаю, что сейчас будет. Но отступать некуда. Я молча иду.

Мама закрывает за нами дверь не до конца, оставляя щёлку — для видимости, будто мы действительно моем посуду, а не ведём войну. Она включает воду, чтобы заглушить наши голоса, и поворачивается ко мне.

— Ну и что это было, Ксюша? — начинает она шёпотом, но шёпот этот шипящий, полный напряжения. — Ты могла бы проявить хоть каплю такта! Человек пришёл с миром, с цветами! Он хочет наладить отношения!

— Какие отношения, мама? — срываюсь я, тоже на пониженных тонах, но каждая буква звенит. — Какие могут быть отношения с тем, кто исчез, когда узнал, что я беременна и больше не появлялся? Скажи мне! Я не понимаю этой твоей арифметики!

— Он ошибся! — мама хватает меня за запястье, её пальцы холодные и цепкие. — Он был молод! Испугался! А теперь он пришёл в себя! Он успешный, солидный мужчина, он может дать тебе и Соне всё!

— А я ему ничего не должна давать! — вырываю руку. — Ни себя, ни дочь! Ты что, не видишь? Это не раскаяние! Это — собственничество! Он увидел, что у меня всё налаживается без него, что Соня растёт, и ему захотелось всё это прибрать к рукам! Как игрушку, которую когда-то выбросил, а теперь увидел в чужих руках!

— Ты ничего не понимаешь, — качает головой мама, и в её глазах появляются слёзы — слёзы разочарования в непутёвой дочери. — Это уже не первый его заход. Он давно искал контакты. Я сама наводила справки. О нём только хорошее говорят! Карьера, бизнес, никаких скандалов. Он серьёзный человек! И он настроен решительно. Если ты не договоришься с ним по-хорошему, он может оказать влияние. У него есть рычаги, Ксения! Адвокаты, связи! Ты хочешь ввязаться в суды? Хочешь, чтобы к тебе приходили проверки из опеки? Хочешь, чтобы он отсудил у тебя право видеться с Соней каждые выходные и ты вообще перестанешь быть ей нужна?

От каждого её слова во мне что-то умирает. Не от страха перед Олегом. От осознания, что моя собственная мать видит во мне не взрослого человека, способного защитить себя и своего ребёнка, а проблему, которую нужно «пристроить» к сильному мужчине. Любой ценой. Даже ценой моего достоинства.

Я смотрю на неё. Холодно. Равнодушно. Будто смотрю на стену.

— Мне абсолютно всё равно, какие у него там рычаги и связи, мама. Мне параллельно. Я не собираюсь с ним договариваться. Ни по-хорошему, ни по-плохому. Он — никто. Его не существует. И точка.

Мама отшатывается, будто я ударила её. Её лицо искажается от обиды и злости.

— Ты всегда была такой! — выдыхает она, и её шёпот срывается на крик, который она тут же глушит, бросая испуганный взгляд на щель в двери. — Упрямая, непробиваемая! Как мне ещё до тебя донести что-то стоящее?! Ты что, на всю жизнь хочешь остаться одна? Без мужа, без нормальной семьи, без перспектив? И твои эти… тортики! — она презрительно машет рукой в сторону моих форм на столе. — Это временно! Мода пройдёт, и всё! И что тогда? Кто тебя будет содержать? Кто о тебе позаботится?

Это удар. Ниже пояса. Прямо в сердце. В самое больное, в ту самую точку, где живёт мой страх — страх не справиться, страх оказаться слабой, страх, что моё дело — это всего лишь хобби, а не работа, не опора.

Слёзы накатывают мгновенно, горячие и горькие. Они текут по щекам сами, против моей воли. Я не вытираю их.

— Спасибо, что приехали, — говорю я, и голос мой звучит чужо, ровно, несмотря на слёзы. — За подарки для Сони — спасибо. А за… предновогоднее настроение — вообще огромный Grand merci. Если это всё, что ты хотела до меня донести… то я поняла. Не теряй на меня время. Я останусь при своём.

Я поворачиваюсь к ней спиной, открываю кран по-настоящему и начинаю мыть ту самую чашку, из которой пил Олег. Смываю с неё всё. И со своих рук — тоже.

За моей спиной мёртвая тишина, потом сдавленный вздох и шарканье тапочек. Она уходит. Дверь в гостиную открывается и закрывается.

Я стою у раковины, вода течёт по моим пальцам, а я смотрю в окно на заснеженный двор. И чувствую, как внутри что-то окончательно и бесповоротно ломается. Не связь с матерью — она трещала давно. А последняя, детская надежда на то, что она когда-нибудь поймёт. Увидит меня. Не проект «несчастной дочери», а меня — Ксению. Сильную. Уставшую. Но свою.

глава 21

Утро наваливается на меня тяжёлым, безразличным грузом. Я двигаюсь на автопилоте: варю Соне кашу, уговариваю надеть колготки потеплее, сама натягиваю на себя первое попавшееся. Мы идём гулять на дворовую площадку не потому, что хочется, а потому, что надо. Надо выйти из этих стен, которые вчера превратились в поле боя. Надо, чтобы Соня побегала, посмеялась. Надо изображать нормальность.

Солнце слепит, вокруг белый, нетронутый снег. Дети с визгом лепят снеговика у горки. Я сажусь на холодную лавочку, кутаюсь в шарф и смотрю в никуда. Внутри — пустота и тягучая, тошная усталость. Слова матери крутятся в голове, как заезженная пластинка: «тортики — это временно... останешься одна...»

— Ксюх, а ты чего такая зелёная? Лицо — как на похоронах. Опять с заказами не выспалась?

Рядом плюхается на лавочку Лерочка. В ярко-розовом пуховике, с сияющим от мороза лицом. Её сын Артёмка уже бежит к Соне, что-то крича про «снежную крепость».

Я молчу. Просто смотрю на неё. И, кажется, она всё понимает без слов. Её глаза, обычно весёлые и немного ехидные, становятся осторожными.

— Что случилось? — спрашивает она уже без издёвки.

Я отвожу взгляд, гляжу на сугробы. Голос звучит сам по себе, тихо, ровно, будто я рассказываю про погоду.

— Вчера мама приезжала. С папой. И… с Олегом.

Тишина. Потом резкий вдох.

— Да ладно? Ты ему рассказала? — Лера хватает меня за рукав, в её голосе чистой воды шок и возмущение, на лице маска негодования, она словно хочет мне сказать: «Я твоя подруга, я должна была быть рядом в такой момент».

И тогда прорывает. Словно кто-то выбил пробку. Я начинаю рассказывать. Тихо, монотонно. Про внезапный звонок, про магазинный торт на моём столе, про огромный букет в раковине. Про то, как мама сияла, представляя его. Про свою истерику на кухне. И про её слова. Последние, самые страшные слова. Про «тортики» и отсутствие перспектив.

Я не плачу. Я даже не повышаю голос. Я просто выкладываю эти острые, ядовитые осколки вчерашнего дня на морозный воздух между нами.

Лера слушает. Сначала молча, открыв рот. Потом её лицо начинает меняться. На нём вспыхивает краска, брови сходятся в одну грозную линию.

— Да они оба с ума посходили! — вырывается у неё наконец, и она вскакивает с лавочки. — Твоя мамаша вообще мозги потеряла, что ли?! «Перспектив нет»?! Да ты одна ребёнка подняла! Бизнес с нуля сделала! Квартиру сама тянешь! Какой ещё, к лешему, Олег?! Ты мне про него рассказывала! Помню. Это же не мужчина, это… это пожизненная психологическая травма в дорогом костюме!

Она говорит громко, размахивая руками, не обращая внимания на пару мамочек на другой лавочке, которые оборачиваются. Её праведный, шумный гнев, как порыв свежего, ледяного ветра. Он сдувает с меня ту тягучую, липкую апатию. Она ругает мою мать так, как я никогда не позволила бы себе. Она поносит Олега такими словами, от которых мне становится… легче. Потому что она права. Абсолютно и бесповоротно права.

— Всё! — заявляет она, хватая свою огромную сумку. — Нагулялись. Собираем детей и идём к тебе. У меня дома муж смеситель на кухне чинит, к тому же к тебе ближе. Чайку попьём, я тебя кормить буду, а то на тебя смотреть страшно — одна кожа да кости от этих нервов!

Я не сопротивляюсь. Мне не хочется ни спорить, ни думать. Я покорно собираю Соню, которая уже вся в снегу и в восторге от игры с Артёмом. То, что мы идём все вместе к нам в гости, радует детей ещё сильнее. Шагаем к моему дому, и Лера не умолкает ни на секунду, считая своей обязанностью отвлекать меня от плохих мыслей.

В моей квартире она ведёт себя как полноправный командир на поле боя. Снимает куртки с детей, отправляет их в комнату играть, идёт на кухню и включает чайник.

— Так, у тебя, как обычно, только сладкое? Давай закажем пиццу и роллы, что думаешь?

Я равнодушно киваю, мне всё равно.

Лерка быстро открывает в телефоне приложение, согласовывает со мной вкусы мои и Сони, отправляет подтверждение заказа и садится напротив, опершись подбородком на кулак.

— Главное, что ты должна понять, — начинает она, глядя на меня с необычной для неё серьёзностью. — Ты ему НИЧЕГО не должна. Ни слова, ни встречи, ни взгляда. Пусть судится, пусть угрожает. Это его проблемы. У тебя есть ребёнок, есть работа, есть свидетельство, где он — пустое место. Мы найдём тебе адвоката — моя свояченица юристом работает, я ей позвоню. А маме… — она делает паузу, и в её глазах мелькает что-то вроде жалости. — Маме ты просто скажи, что тема закрыта. Раз и навсегда. Если хочет видеть внучку — пусть приезжает. Без сюрпризов.

Она говорит, а я слушаю. Её слова не умные, не юридически выверенные. Они простые, бытовые, полные житейской уверенности. И от этого они кажутся такими… достижимыми. Не страшными.

Дети бегают по комнатам, потом устают, и мы усаживаем их смотреть мультики. К этому времени привозят горячую пиццу в коробках, и Соня с Артёмом просто ликуют. Детей усаживаем в детской, а сами садимся на кухне, и Лерка переключается на свои истории: про мужа, который купил пятнадцатую коробку с болтами, про свекровь, про случай в магазине. Её бытовой, немного циничный лепет («Все мужики козлы, но некоторые — просто инопланетяне, как этот твой Олег») — это бальзам. Это напоминание, что у всех есть своя беговая дорожка с препятствиями. Что я — не одна.

Вечер наступает незаметно. Дети, набегавшись и насмотревшись мультиков, засыпают на диване, прижавшись друг к другу. В квартире наконец-то пахнет покоем, как же я ей благодарна.

Подруга собирается, осторожно будит Артёма.

— Всё, Ксюнь, мы пошли. А ты… держись. И забудь про эту ерунду про «перспективы». Твоя перспектива — вот она, спит на диване. И твои торты лучшие в городе. А мама твоя просто… испугалась за тебя. Неправильно, по-дурацки, но испугалась. Но это её страх, а не твоя реальность. Поняла?

Я киваю. Мне нечего сказать. Просто обнимаю её крепко, здесь, в прихожей крепко-крепко.

глава 22

Александр.

Я иду с Боцманом к мусорным бакам — отличный повод совершить лишний круг по двору. Самому себе не признаюсь, зачем. Мозг услужливо подсказывает: «Прогулка после работы. Псу полезно». Но взгляд сам ищет знакомое окно на седьмом этаже. Свет в кухне не горит. Значит, не дома.

Сегодня среда. Значит, теоретически, она пошла забирать дочку из сада. Смотрю на часы. И в этот самый момент вижу их.

Они выходят из-за угла пятиэтажки, где тот самый садик. Ксения ведёт Соню за руку. Идёт быстро, почти несётся, опустив голову в капюшоне. Девочка еле поспевает, семенит ножками. Что-то не так.

Боцман, почуяв знакомых, делает рывок в их сторону. Я не сдерживаю. Мы пересекаем двор, и я здороваюсь, как будто случайно.

— Привет.

Ксения вздрагивает, поднимает голову. Боже, её лицо. Оно не просто усталое. Оно — опустошённое. Под глазами синяки, губы сжаты в тонкую белую ниточку. Она пытается улыбнуться, но получается кислая мина.

— Привет, — её голос сиплый, будто она не разговаривала весь день.

— Дядя Саша! Боцман! — Соня оживляется, приседает, чтобы погладить пса, который уже тычется ей носом в варежку. Потом она смотрит на меня, и в её глазах — та самая детская, неотредактированная правда. — Мы сегодня с мамой не гуляли. Мама грустная. Её плохой дядя хотел обидеть.

Тишина. Громкая, звенящая. Ксения замирает, глаза её расширяются от ужаса.

— Сонечка, не надо... — начинает она, но голос срывается.

— Какой дядя? — спрашиваю я у девочки, опускаясь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, голос у меня получается спокойным, ровным, таким я обычно спрашиваю: «Когда началась рвота у питомца?»

Соня пожимает плечами.

— Не знаю. Он с бабушкой пришёл. Потом он маму к стене прижал. Мама сказала, что это игра, но я знаю, это не игра. Она потом плакала, когда я спала.

Каждая фраза как удар током. «Плохой дядя». «Прижал к стене». «Плакала». Во мне всё сжимается в тугой, раскалённый комок ярости. Такой ярости, что пальцы сами сжимаются в кулаки. Я поднимаю взгляд на Ксению. Она стоит, отвернувшись, и я вижу, как дрожит её плечо под тёплой курткой. Она не смотрит на меня. Ей стыдно. Чёрт возьми, ей СТЫДНО, что я это увидел.

— Сонечка, — говорю я тихо девочке. — Подержи Боцмана? Он сегодня очень воспитанный. Держи поводок вот так.

Я вкладываю петлю поводка ей в руку. Она хватается обеими руками, вся превращаясь в сосредоточенность. Пёс послушно садится, будто понимает, что от него требуется.

Я поднимаюсь и делаю два шага к Ксении. Она по-прежнему не смотрит на меня.

— Ксения, — говорю я тихо, но так, чтобы она точно услышала. — Давай отойдём на пару шагов.

Это не просьба. Это — приказ. Тот самый, которым я останавливаю паникующих хозяев у операционного стола. Она машинально поворачивается и делает несколько шагов со мной в сторону, подальше от детских ушей.

— Что случилось? — спрашиваю я прямо, глядя ей в лицо.

Она качает головой, губы дрожат.

— Ничего. Глупости. Соня всё преувеличивает…

— Зачем врёшь? — обрываю я, голос звучит резче, чем хотелось, но чёрт побери, её «плохой дядя» прижал её к стене. — Кто он?

Она закрывает глаза. Видно, как она борется сама с собой — сказать или сбежать. Но сил бежать, кажется, уже нет.

— Олег. Отец Сони. Вернее… биологический отец. Тот, которого нет в свидетельстве.

— И что он хочет?

— Всё, — она выдыхает, и в этом слове — вся её беспомощность. — Его мои родители в гости привезли. Он, видите ли, хочет «участвовать». А мама… мама считает, что нам нужно с ним воссоединиться. Ради «полноценной семьи».

У меня в голове складывается пазл. Её истощённое лицо сегодня. Её паника на кухне, когда она гнала его вон. Её мать, которая вместо защиты дочери, втюхивает ей того, кто однажды выбросил их обеих на помойку. Комок ярости во мне начинает пульсировать, горячий и чёткий.

— Он угрожал тебе? — уточняю я. Мне нужны факты. Не эмоции. Факты.

— На словах. Говорил про адвокатов, про опеку… Что «добьётся своего». А вчера… когда я выставляла его за дверь… он попытался…

Она не договаривает, касается пальцами своей щеки. Этого достаточно. Мне хочется разбить что-нибудь. Но я дышу. Глубоко. Как перед сложной операцией.

— У тебя есть доказательства? СМС, письма, записи разговоров?

Она смотрит на меня с пустым удивлением, будто я заговорил на латыни.

— Нет… Зачем? Он просто говорил…

— Потому что слова — это ничто, — говорю я резко. — А вот письменная угроза, попытка физического контакта против твоей воли — это уже что-то. Слушай меня внимательно.

Я говорю медленно, чётко, как диктую протокол лечения:
— Первое: если он напишет или позвонит с угрозами — сохраняй всё. Каждое слово. Второе: тебе нужен юрист. Семейный, жёсткий. У меня есть знакомый. Я дам тебе контакты. Третье: ты ни в чём не виновата. Ни в том, что он появился, ни в том, что твоя мать поступила крайне глупо. Твоя задача сейчас — не паниковать. Твоя задача — защищаться. По всем правилам.

Она слушает, широко раскрыв глаза. В них читается не облегчение, а скорее шок. Шок оттого, что кто-то не говорит «ой, бедняжка», а выдаёт чёткий план. Что кто-то встаёт на её сторону не на словах, а на деле.

— Зачем ты это делаешь? — шепчет она. — Это же не твои проблемы…

Я смотрю на неё. На эту уставшую, сильную, сломленную не один раз женщину, которая даже сейчас вместо того, чтобы заботиться о себе, думает, что обременяет меня. Смотрю на её дочь, которая доверчиво треплет Боцмана за ухом. И понимаю, что уже слишком поздно задаваться этим вопросом.

— Потому что он уже сделал это моей проблемой, — говорю я просто. — Когда он пришёл на мою территорию. И тронул то, что… — я запинаюсь, подбирая слова. — То, что я уже считаю своим.

Она замирает. Воздух между нами сгущается, становится тяжёлым от несказанного.

— Сонечка, — окликаю я девочку, разрывая это напряжение. — Дай поводок, пора Боцмана домой вести. И маму твою тоже, кажется, а то она скоро совсем замёрзнет.

глава 23

Телефон звонит, когда я в полном расстройстве пытаюсь измерить сахар для сиропа без весов — мои кухонные весы вчера скончались, упав со стола. Я вздрагиваю, просыпая горсть кристаллов на стол, и хватаю гаджет, даже не глядя на экран.

— Алло?

— Ксения. Это Александр.

Его голос в трубке звучит привычно низко, но без прежней сухой отстранённости. Что-то в нём мягче. Или, мне кажется?

— Да, я слушаю, — говорю я, отодвигая миску и садясь на стул. Сердце, дурак, начинает биться чуть чаще.

— Я созвонился с тем юристом. Алексеем. Он специалист по семейным делам, очень толковый. Дал ему краткую выжимку. Он готов с тобой пообщаться. Когда тебе удобно?

Он говорит всё это деловито, по пунктам. Но за этой деловитостью стоит что-то ещё. Настойчивость. Вовлечённость. Я не просила его «звониться» с юристом. Он сделал это сам.

— Я… не знаю, когда… — начинаю я, сбитая с толку. — Спасибо, конечно, но ты не должен был…

— Я должен был, — перебивает он коротко. — Чтобы ты не теряла время. Его контакты сейчас сброшу. Договоришься с ним — отлично. Если будут вопросы — звони.

Наступает пауза. Не неловкая, а какая-то… заряженная. Я слышу его дыхание в трубке. Он явно ещё не всё сказал.

— Александр, — говорю я тихо. — Спасибо. Правда. Я… я не ожидала такой поддержки.

Ещё одна пауза. Более долгая.

— Ксения, — начинает он, и голос его звучит глубже, будто он подбирает слова. — Мне нужно кое-что сказать. Прямо. Пока у нас есть время, и никто не мешает.

У меня перехватывает дыхание. Я инстинктивно понимаю, к чему это.

— Может, не надо… всё и так понятно, — лепечу я, пытаясь сбежать, как всегда.

— Нет, не понятно. Для меня — понятно. А для тебя — нет. Поэтому слушай.

Он говорит это без давления, но так, что спорить невозможно. Я молчу, сжимая телефон.

— Ты мне небезразлична, — говорит он. Просто. Без пафоса. Как констатацию факта. — И Соня твоя мне очень нравится. И ваш белый упрямец на подоконнике тоже. Я ввязываюсь в эту историю с юристами и угрозами не из чувства долга. И не из-за того, что мне делать нечего.

Мои ладони становятся влажными. Я ничего не отвечаю. Не могу.

— Сейчас у тебя стресс, куча проблем, и последнее, что тебе нужно — это ещё чьи-то чувства на голову. Я это понимаю. Но я не хочу, чтобы ты гадала. Чтобы думала, что это просто благотворительность. Это не так.

Он делает паузу, давая мне переварить.

— Я не буду давить. Не буду торопить события. Но я хочу, чтобы ты знала мою позицию. Я здесь. И я на твоей стороне. Со всеми вытекающими. Если… если я тебе неприятен, если моё внимание тебе в тягость — скажи прямо. Сейчас. И я отступлю. Не буду мешать. Обещаю.

В его голосе нет обиды. Есть предельная честность. И от этой честности страшно. Потому что теперь нужно отвечать также честно.

Я закрываю глаза. Передо мной всплывает его лицо: усталое, резкое, с пронзительными глазами. Его руки, уверенные и нежные с Бубликом. Как он пил чай у меня в кухне. Как он слушал меня вчера во дворе, и в его взгляде была не жалость, а ярость на Олега.

Он ждёт. Тишина в трубке кажется оглушительной.

— Ты… ты мне не неприятен, — выдавливаю я наконец, и голос звучит хрипло, чужо. — Совсем наоборот.

— «Наоборот» — это как? — спрашивает он, не ехидно, всерьёз, ему нужна конкретика.

Я чувствую, как жар медленно поднимается от шеи к щекам. Сказать такое по телефону, не видя его глаз… в каком-то смысле даже легче.

— Это значит… что ты мне тоже нравишься, — говорю я, почти шёпотом, и тут же хочу провалиться сквозь землю от стыда за эту школьную формулировку.

Но он не смеётся. Он молчит секунду, потом я слышу, как он тихо, с облегчением выдыхает.

— Хорошо, — говорит он. — Тогда вопрос решён. Не будем больше его трогать. Договорились?

— Договорились, — киваю я, хотя он этого не видит.

Наступает новое молчание. Но теперь оно совсем другое. Тёплое, почти осязаемое. Как будто мы оба улыбаемся в свои трубки, не зная, что сказать дальше.

— Пригласишь на чай? — меняет он тему, и в его голосе снова появляются знакомые, лёгкие нотки, почти шутливые. — Твои сладости просто бомбические, я уже скучаю.

— Хорошо, — отвечаю я, и сама удивляюсь, как легко заговорила. — В субботу я буду делать тестовую партию мини-кексов с новым топпингом, побудешь дегустатором?

— Спрашиваешь! У меня уже слюнки потекли, теперь не дождусь нашей встречи, — в его голосе азарт вперемежку с тихой нежностью, я это чувствую, теперь после высказанного вслух, от этих ощущений уже не отмахнуться. — Я буду давать только самые честные оценки. Как человек, которому ты… стала очень дорога.

От этих слов у меня в груди распускается что-то тёплое и невероятно лёгкое. Словно гиря, которую я таскала на плечах последние дни, вдруг растаяла.

— Обязательно, — улыбаюсь я. — Буду ждать жёсткой, но справедливой критики.

— Обещаю, — говорит он и потом добавляет, уже серьёзнее: — И с юристом созвонись. Чем раньше, тем лучше.

— Созвонюсь. Обещаю.

Ещё мгновение тишины. Приятной, не давящей.

— Тогда… всего хорошего, Ксюш.

— Пока.

Он кладёт трубку первым. Я медленно опускаю телефон на стол и сижу, глядя на рассыпанный по столешнице сахар. Щёки горят, будто я час просидела у печки. В груди — непривычное, давно забытое чувство. Не просто симпатия или надежда. Чувство… защищённости. Того, что за спиной появилась стена. Крепкая, молчаливая, но незыблемая.

Я провожу ладонью по горячему лицу и вдруг заливисто смеюсь. Одна, на кухне. Смеюсь от облегчения, от смущения, от этой дурацкой, нелепой, прекрасной неопределённости.

Потом встаю, нахожу в телефоне новый контакт от Саши — «Алексей, юрист» — и набираю номер. Теперь я могу. Теперь — не страшно. Потому что впервые за долгое время я не одна. И это знание слаще любого топпинга в мире.

глава 24

Суббота пахнет свежей выпечкой и сладкой тревогой. На кухонном столе выстроились в ряд солдатики-кексы. Одни — привычные, уютные: с клубничным джемом и пудрой, как первый снег. Другие — эксперимент. С начинкой из манго и кардамона, яркой, почти дерзкой. Новый вкус как новый шаг. Рискованный, но от этого ещё более желанный.

В двенадцать ровно он звонит в домофон. Голос в трубке: «Это я». Просто. Я впускаю.

Пока Саша поднимается, я в последний раз проверяю всё на столе, ловлю своё отражение в зеркале. Улыбка появляется сама собой. Лёгкая, не требующая усилий.

Стук в дверь. Я открываю.

Он на пороге. В куртке нараспашку и тёмном свитере, от которого его плечи кажутся ещё шире. Волосы слегка взъерошены морозным ветром. Он смотрит на меня, и в его глазах — не та привычная собранная сталь, а что-то более тёплое, спокойное.

— Входи, — говорю я и ловлю себя на том, как плавно мы перешли на «ты», что я даже не заметила, когда это случилось.

Он разувается, и тут из-за моей спины, словно маленький розовый снаряд, вылетает Соня.

— Дядя Саша! — Она подпрыгивает на месте. — А вы с Боцманом гуляли? А почему он с вами не пришёл? Он скучает по мне?

Саша, застигнутый врасплох этим напором, медленно опускается на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Боцман уже погулял. Но он тебе передаёт, что тоже скучает. И что ждёт, когда вы снова будете кататься с горки.

— А можно мы сегодня? — её глаза становятся огромными, полными надежды.

— Сегодня нельзя, рыбка, — мягко вступаю я. — У дяди Саши важная работа. Дегустация.

— Ой! — Соня хлопает себя по лбу, как заправская бабушка. — Я забыла! Я тоже дегустатор! Мама, я съела вот этот, — она тычет пальцем в один из экзотических кексов с манго, — он кислый. Я не доела. Он для взрослых.

Дочь показывает на тарелку, где лежит её кекс с одним-единственным детским укусом. Саша поднимает бровь, глядя на этот «отзыв», и в его глазах мелькает искорка.

— Очень ценный фидбэк, — говорит он Соне с полной серьёзностью. — Спасибо. Я изучу проблему.

Мы проходим в кухню. Соня, удовлетворившись своей миссией, убегает в комнату собирать пазл, пообещав позже нарисовать Боцмана. Мы остаёмся одни. Тишина не давит. Она тёплая, наполненная ароматом ванили и предвкушения.

— Ну что, — говорю я, указывая на тарелку. — Попробуешь мою новинку? Слева вкус манго-кардамон, справа классика: клубника и лесные ягоды. По реакции сони я уже поняла, что на детские торты этот топинг предлагать не нужно, теперь хочу увидеть, как отреагируешь ты.

Саша садится, берёт в руки кекс с манго. Изучает. Принюхивается. Я замираю наблюдая. Он откусывает. Жуёт медленно, с тем же сосредоточенным выражением, с каким осматривал Бублика. Его лицо — открытая книга. Я вижу, как его брови сначала сходятся — кисло? Потом чуть расправляются — послевкусие? Он глотает.

— Интересно, — говорит он наконец, кладя недоеденный кекс обратно на тарелку. — Ярко. Но кислинка резковата. И кардамон перебивает манго. Но… идея имеет право быть. Знаешь, это как новый протокол лечения. Нужно просто подобрать правильную дозировку.

Его профессиональная аналогия заставляет меня улыбнуться. Саша не говорит «невкусно». Он анализирует. И в этом — уважение к моей работе.

— А этот? — он берёт классический клубничный.

Этот он съедает почти целиком. И кивает.

— А вот это — как проверенная схема. Работает безотказно. Десять из десяти.

От его слов внутри распускается тёплый, радостный цветок. Это лучшая похвала. Он пробует кекс с лесными ягодами и делает мне знак рукой — мол, дай-ка карандаш и бумагу, будем протокол составлять. Мы смеёмся. Он спрашивает не устала ли я пока пекла всё это великолепие, я признаюсь, что уже привыкла и кексы для меня — самое лёгкое из выпечки. И в этот момент я ловлю себя на мысли, что мне легко. Невероятно легко. Смотреть ему в глаза, улыбаться, жестикулировать. После того телефонного разговора, после его простого «ты мне небезразлична», какая-то внутренняя стена рухнула. Лёд, который копился годами там, куда не прикасался ни один мужчина, начал таять под теплом его редкой, но такой искренней улыбки.

Мы пьём чай. Он рассказывает про сфинкса с экземой, я — про невесту с оригинальным свадебным тортом. Сонечка периодически забегает, чтобы показать новый рисунок или задать Саше вопрос из разряда «а почему у кошек усы?» Он отвечает ей так же серьёзно, как мне про кексы.

И в какой-то момент, когда он поправляет Соне разлетевшиеся волосы и та доверчиво прижимается к его колену на секунду, я чувствую это снова. То самое щемящее, сладкое чувство. Не просто симпатия. Ощущение правильности. Что он здесь — на своём месте. Что его широкая спина, его спокойный голос, даже его неловкость с детьми — всё это части пазла, которого так не хватало в картине моего мира.

Он ловит мой взгляд над головой Сони. И замирает. В его глазах нет вопроса. Есть понимание. Тихая, общая радость. Он медленно протягивает руку через стол и просто кладёт свою ладонь поверх моей руки. Пальцы тёплые, чуть шершавые. От этого прикосновения по всему телу разливается молчаливое, совершенное счастье.

— Знаешь, — говорит он тихо, глядя на наши руки. — Мне с вами хорошо. Просто… хорошо. Я не хочу чтобы это заканчивалось.

Я могу только кивнуть. Потому что слов нет. Есть только это тепло в груди и тихая уверенность, что, наконец, всё идёт как надо.

И в этот самый, хрупкий, идеальный миг, когда счастье кажется осязаемым, в дверь раздаётся резкий, настойчивый звонок.

Мы оба вздрагиваем. Сашина рука инстинктивно сжимает мою, а потом отпускает. Его лицо в долю секунды преображается. Всё тепло слетает с него, как маска. Остаётся жёсткая, собранная настороженность.

— Ты кого-то ждёшь?

— Нет, — я действительно никого не жду, — может соседка?

Иду по коридору в прихожую, открываю дверь и теряю дар речи. С лицом победителя передо мной стоит Олег, а по обе стороны от него серьёзный мужчина в очках и молодая женщина в медицинской форме со спецчемоданчиком.