Сантехник по вызову

Пролог

От автора

Два года назад

В самом дорогом ресторане города — «Империал» на крыше высотки с панорамным видом на ночные огни столицы проходит грандиозное событие.
Единственная дочь министра юстиции, восемнадцатилетняя Диляра Сабирова, выходит замуж.
Зал закрыт для всех, кроме трёхсот избранных гостей: депутаты, судьи, генералы прокуратуры, владельцы крупнейших компаний — одним словом, весь цвет общества.
Столы накрыты белоснежным льном, хрусталь Baccarat, серебро Christofle, цветочные композиции из тысяч голландских роз и орхидей, доставленных утром частным рейсом из самого Амстердама. Оркестр из двадцати пяти музыкантов играет тихую классику, пока официанты в белых перчатках разносят бокалы с Dom Pérignon урожая, который старше самой невесты.
Диляра — в платье от Elie Saab, сшитом на заказ в Париже. Шлейф три метра, вышивка из жемчуга и кристаллов Сваровски переливается при каждом её шаге.
А жених — Арман Муканов. Двадцать пять лет. Молодой, перспективный юрист, уже заместитель начальника отдела в генеральной прокуратуре. Высокий, уверенный, с идеальной улыбкой и безупречными манерами. Все говорят: «Прекрасная партия».
Отец Армана — давний друг министра. Поговаривают, что это отцы решили соединить две семьи родственными узами. Также говорят, Арман пойдёт далеко — возможно, станет прокурором области, а потом и выше.
Никто не говорит вслух, что Муканов женился не только на девушке, но и на имени, на связях, на дверях, которые теперь откроются перед ним шире.
Церемония проходит идеально — клятвы, кольца, поцелуй под аплодисменты и, разумеется, грандиозный салют на весь город.
А на следующее утро их ждет самолет на Мальдивы. Медовый месяц обещает быть самым романтичным, а для Диляры это будет первое путешествие без отца.
Все эти годы Сабиров оберегал свою девочку, словно хрупкий цветок в оранжерее. Он считал её слишком доверчивой, слишком ранимой — такой, что злой внешний мир может сломать одним движением. Её нужно было защищать от всего: от нечестных людей, от сквозняков и простуды, от троек в дневнике, от назойливых парней и, в конце концов, от самой жизни с её жестокой реальностью.
Теперь он торжественно передаёт эту миссию зятю. Вручает ему единственное, что по-настоящему дорого: свою единственную девочку, свою любимую Диляру.
Медовый месяц проходит как в волшебной сказке: бирюзовая гладь океана за окном виллы, тёплый бриз, тропические фрукты на завтрак и бесконечное лето вместо безудержной и бесчисленной страсти, о которой пишут в любовных романах.
Арман нежен, внимателен, и вроде бы смотрит на неё с обожанием, но почему-то его мужская энергия строго дозирована: ровно один раз за ночь. Ни больше, ни меньше.
А потом спит всю первую половину дня, ни в какую не просыпаясь. Как будто всю ночь нырял за жемчугом в океан. Чем ещё можно заниматься на острове?
Диляра, конечно, полный новичок в мире интима и всех этих супружеских таинств. Но даже она ожидала от медового месяца страстных, неутомимых ночей, в которых ненасытный муж должен хотеть её снова и снова.
А тут — один элегантный раунд, благодарный поцелуй и храп счастливого супруга. И так каждую ночь.
Днём Арман надевал маску с трубкой и уплывал так далеко, что у Диляры начиналась паника. Пару раз она даже вызывала спасателей, умоляя найти мужа. Арман объявлялся сам и объяснял своё долгое отсутствие тем, что подводный мир настолько богат, что он теряет счёт времени. Просил в следующий раз не поднимать всеобщую тревогу.
В ночь перед отъездом Диляра проснулась от лёгкого скрипа двери на террасу. Луна серебрила лагуну, и в её холодном свете она увидела Армана. Он в одних шортах, тихо выходил наружу. Не оглянулся, не позвал её — просто исчез в тени пальм.
Что-то внутри подсказало девушке: не кричи, не окликай. Иди за ним.
Она выскользнула из постели босиком, сердце колотилось так, что казалось, он услышит. На цыпочках, прижимаясь к стенам виллы, Диляра пошла следом.
Арман шёл уверенно, словно по протоптанной тропе, прямо к соседнему бунгало. Из тени вышла женская фигура: стройная, в лёгком сарафане, волосы распущены по плечам. Арман шагнул к ней, обнял за талию и поцеловал — долго, жадно, так, как за весь медовый месяц ни разу не целовал жену.
Диляра замерла за широким кустом гибискуса, ноги подкосились, дыхание перехватило. Она не могла пошевелиться, только смотрела, как мир рушится тихо, без единого звука.
— Ну что, удовлетворил свою благоверную? — спросила девушка с язвительной усмешкой, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза.
— Перестань ревновать, — Арман провёл пальцем по её щеке. — Ты же знаешь: ей до тебя как до луны.
— Не смей меня с ней сравнивать, — воскликнула та со злостью в голосе. — С этой инфантильной дурочкой, которую папочка до сих пор держит под стеклянным колпаком.
Арман усмехнулся — тихо, почти нежно.
— Вот именно её инфантильность нам и на руку. Такую, как ты, я бы за нос не провёл и недели. А эту… эту можно хоть всю жизнь.
— За нос? — девушка фыркнула, и в этом звуке смешались злость и горькая обида. — А знаешь, кто на самом деле чувствует себя обманутой? Я! Ты обещал МНЕ медовый месяц на этих чёртовых Мальдивах, помнишь? Обещал, что это будет наш рай. А в итоге женился на этой… на этой папиной принцессе, на этой инфантильной кукле, которая до сих пор думает, что мир состоит из розовых пони и защитного купола.
Арман попытался её обнять, но она отстранилась.
— Эта твоя наивная овечка, тепличный цветочек, пустоголовая дура — как ты там ещё её называешь? Всю кровь мне выпила одним своим существованием. Мне как будто достаются остатки после неё.
Арман прижал палец к её губам.
— Тише. Ты ведь знаешь, я весь твой. Потерпи ещё немного. Всё будет, как я обещал.
Диляра стояла в темноте, прижавшись спиной к шершавому стволу пальмы, и чувствовала, как внутри неё всё леденеет — медленно, неотвратимо, будто кто-то открыл дверь в арктическую зиму прямо у неё в груди.
Каждое слово, долетавшее от соседнего бунгало, вонзалось в её сердце, как тонкая игла. Глаза жгло, но слёзы не шли — они тоже замёрзли где-то внутри, превратившись в острые кристаллы, которые резали горло. Она хотела крикнуть, хотела броситься туда, выцарапать ему глаза, разбить эту чужую идиллию, но тело не слушалось. Оно всегда избегало резких движений, а душа боялась решительных поступков.
Диляра была слишком нежной, слишком хрупкой по своей природе, чтобы устраивать сцены, выцарапывать глаза или кричать в ночную лагуну. В ней не было той ярости, что вспыхивает мгновенно и сжигает всё вокруг. Её боль была другой — тихой, глубокой, парализующей.
Она стояла ещё минуту, может две, пока голоса у соседнего бунгало не стихли. Потом, словно во сне, развернулась и пошла обратно — босиком по прохладному песку.
Вернувшись в виллу, Диляра закрыла дверь на террасу, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Только тогда слёзы прорвались — горячие, беззвучные сначала, потом с судорожными всхлипами, которые она давила ладонью, словно боясь, что их кто-нибудь услышит.
Её взгляд упал на прикроватную тумбу, где лежал телефон. Диляра медленно доползла до него на четвереньках, взяла его и дрожащими пальцами набрала отца.
— Папа… — голос сорвался в шёпот, затем всхлип. — Забери меня. Пожалуйста, как можно скорее. Я не могу здесь больше.
Генерал Сабиров не стал ни о чём спрашивать. Отцовское сердце всё поняло само: дочь в беде — значит, действовать нужно мгновенно, без лишних слов и промедлений.
Утром Бауржан Сабиров уже был на Мальдивах. Спецрейс доставил его быстрее, чем позволяли все допустимые нормы гражданской авиации.
Один взгляд на зятя и тот, смертельно побледнев, молча отошёл в сторону. Ни крика, ни упрёков. Только тихое, но твёрдое:
— Собирайся, доченька. Мы уезжаем.
Для министра юстиции Республики развод был делом нескольких дней — оформлен тихо, без публичности, без права на обжалование.
Карьера бывшего зятя рухнула так же стремительно и бесповоротно: пара телефонных звонков, несколько подписей — и все двери, ещё вчера гостеприимно распахнутые перед Арманом, захлопнулись наглухо.
Сабиров не мстил. Он просто убирал из жизни дочери всё, что могло её ранить. Раз и навсегда.

Глава 1

Два года спустя
Азамат
Интерес к жизни пропадает к херам именно тогда, когда ловишь себя на мысли, что добился всего того, о чём только мечтал пацаном: бабки, тачки, тёлки — на любой вкус, цвет и размер. Выбирай, не хочу.
Сначала реально кроет по полной. В башке крутится: ну всё, сука, я их всех сделал. Доказал родным, друзьям, врагам, бывшей своей. Кто там ещё сомневался? Теперь можно выдохнуть, булки расслабить и кайфовать по-королевски. Но хер там плавал… Этот кайф — как после очередного оргазма: яркий и быстрый. Сдулся, не оставив и следа.
В какой-то момент понимаешь, что всё, чего добился — просто фон. Красивый, дорогой, но фон.
Кайф спадает, и внутри остаётся голая пустота. Нет того бешеного драйва, нет голода, который раньше гнал вперёд и делал каждый день войной.
Реально чувствую, как внутри всё тухнет.
Чего не скажешь про упрямого братишку Максата. Днём парит мозги в универе, вечером впрягается в ночном клубе официантом. Идиот, честно. С его габаритами и рожей — чистый вышибала, мог бы просто стоять у двери, хмуриться и бабки грести лопатой. Да хоть вообще не работать, пока грызёшь гранит науки. Нет, гордый засранец, денег от старшего не берёт, всё сам, всё своими руками. Ему лучше носиться с подносами, лыбиться пьяным рожам, потеть в три ручья, чем принять братскую заботу и помощь.
По выходным в зал как на фронт ходит — железо таскает до одури, протеин жрёт банками. Всё, чтобы быть самым накачанным официантом в городе. Красавчик, блин.
— Аза, ты дома? — Макс влетает в гостиную, заправляя рубашку на ходу, будто на пожар бежит. Это он на работу спешит.
Смотрит на меня круглыми глазами, типа удивлён, что я сижу на диване. А что мне ещё делать? Даур с семьёй свалил в Майами — у него там дочь родилась американкой. У богатых, как говорится, свои причуды: полетели на край света, чтобы ребёнок сразу с чёрным паспортом вышел, а не с нашим, как у простых смертных. Типа сразу в высшую лигу, без очередей за визой.
Постоянной тёлки у меня нет, работа на автопилоте, бабки капают сами. Жизнь удалась, называется.
— Да, — зеваю в ответ, — а у тебя чё, предновогодний пиздец?
— Ага, — хватает ремень с кресла, пристёгивает на ходу.
— Сегодня что? Бесплатный вход для малолеток или стриптиз для милф?
— Второе, — бурчит он, уже у двери.
— Понятно, — вздыхаю я.
Жаль, блин. Малолеток я вообще не трогаю — гемора до хрена, себе дороже. Но сегодня мог бы и рискнуть, настроение дерьмовое. А тягаться со стриптизёрами за внимание этих милф? Нафиг мне это нужно.
— У тебя какие планы? — кидает он через плечо. — Чё фитнес забросил? Там тебя Жанна спрашивает, — и подмигивает, сучёныш, знает, как задеть.
Жанна — базару нет, красивая баба, всё при ней, но после третьего раза мой хер напрочь отказался вставать на неё. Избирательный стал, сука.
— Ладно, — вырубаю телик, швыряю пульт на диван, — схожу покачаюсь.
Макс вылетает из дома как на праздник: глаза горят, шаг пружинит, улыбка до ушей. А я смотрю ему вслед и тихо зверею от зависти. Вот бы у меня так же — чтобы при одной мысли о деле внутри всё загоралось. Но нет, весь азарт давно уже сгорел, превратившись в пепелище.
Пока собираю сумку в зал, кручу в башке: ну и чё такого охрененного в этой его работе официанта? Подносы таскать, пролитое пойло вытирать, лыбиться пьяным рожам и терпеть их базар? Не, не может он так сиять просто от этого дерьма. Точно влюбился, мелкий засранец. В какую-нибудь официантку с силиконовыми сиськами? В барменшу с татухами? Или ещё хуже — в стриптизёршу?
Клуб славится именно мужским, но бабский стрип там тоже есть.
Урою сучёныша голыми руками, если он стрипуху домой притащит. Потому что предки меня тогда точно закопают живьём — типа не уследил за мелким.
Нет, блин, так дело не пойдёт.
Откидываю сумку нахер и решаю идти в этот клуб. Сам посмотрю, от чего братишка там так тащится.
Накидываю нормальный прикид — не в спортивках же туда переться, — сажусь в тачку и валю.
Уже на входе становится ясно, какой здесь контингент: толпа баб за сорок. И готов биться об заклад — половина из них замужем, просто мужья сейчас в командировках. С любовницами.
Сажусь за самый дальний столик в углу — отсюда весь зал как на ладони — и ищу взглядом мелкого засранца. Тут около двух десятка официантов и ни один из них не Макс. И в лица всматриваться не нужно — по фигуре понятно.
Свет приглушают, музыка затихает, и на сцену выходит ведущий — лощёный тип в блестящем пиджаке, с микрофоном и улыбкой, от которой хочется дать ему в рыло.
— А теперь, уважаемые дамы и… дамы! — голос у него масляный, противный. Не знаю почему, но он сам весь вырубает меня. — Самое жаркое, самое долгожданное, самое… мужественное шоу вечера! Встречайте громкими аплодисментами наших героев! Тех, кто заставит ваши сердца биться чаще, а трусики — падать быстрее!
Зал взрывается.
Серьёзно, я думал, это только в кино так. Крики, визги, свист — как будто тут не ночной клуб, а стадион во время матча.
Бабы вскакивают со стульев, машут руками, кто-то уже достаёт купюры и размахивает ими.
— Сегодня для вас выступают наши непобедимые гладиаторы страсти! — продолжает этот слащавый придурок в пиджаке. — Полицейские, которые арестуют ваше сердце… Пожарные, которые разожгут в вас огонь, а также ковбои, которые оседлают всё, что движется!
Свет гаснет полностью, потом вспыхивают стробоскопы, и на сцену один за другим выскакивают парни. Масло на торсе блестит, или это пот, хер поймёшь. Двигаются, как последние шлюхи, жопой крутят, мышцами играют, ухмыляются, будто им это в кайф. Блядь, как же это жалко выглядит: здоровые мужики пляшут полуголыми за бабки перед толпой похотливых тёток. Позор, сука, чистый позор. Лучше бы на стройке вкалывали, если по-другому заработать не могут. Ещё притворяются, что им в кайф — глаза горят, улыбки до ушей. Пидорский театр, мать его. Меня от одного вида тошнит, аж кулаки сжимаются. Если б не Макс, я бы встал и ушёл нахер, чтоб не видеть эту мужскую проституцию вживую.
Я сижу и херею дальше, уже от баб. А ещё, говорят, что мужики циничные и похотливые. Да эти тётки тут вообще без тормозов — им палец в рот не клади, дай мужика голого, сразу хер в рот возьмут.
Полицейский отстрелялся — бабы в экстазе. Пожарный то ли зажёг огонь в их трусах, то ли залил там всё — визг одинаковый. Ковбой вообще всех мысленно оттрахал. Одна уже на сцену полезла, чтобы точно кончить там с ним — охрана еле оттащила.
— А теперь, дамы и… дамы! — хрипит хер в блестящем пиджаке. — Звезда нашего клуба! Тот, кто починит все ваши протечки! Тот, кто разберёт любой засор и оставит только удовольствие! — делает паузу, подмигивает и добавляет сальным голосом: — Встречайте громче всех — короля гаечного ключа, мастера мокрых дел… Азамат-Сантехник!!!
Зал опять взрывается. Визг такой дикий, что уши закладывает нахер. Голова гудит, как после хорошего удара, и я уже ненавижу этого Азамата — «короля протечек» — просто за то, что из-за него теперь оглохну по полной.
Бросаю взгляд на сцену — и… замираю.
Мир вокруг рушится, сердце остановилось нахуй.
Твою ж мать…
Нет.
Нет, блядь.
Не может быть!
Я урою этого сучёныша!
Этот дебил, который мой младший брат, идёт по сцене в дурацком расстёгнутом комбинезоне, с голым торсом и с разводным ключом в руках.
Ухмыляется гад, проводит ключом по паху и бабы визжат в этот момент. Визжат по нему. По моему братишке, который ещё вчера под столом ползал и в трусы накладывал, а я ему жопу мыл.
Сижу, смотрю на это дерьмо, и внутри всё кипит. Ща встану и разнесу тут всё к херам собачьим! Собственноручно придушу этого мелкого ублюдка. Лучше бы он стриптизёршу домой притащил, хоть десять — я бы отмазал, сказал бы, «у кого нет прошлого». А тут… сам. Сам голый, ещё и жопой крутит. Как пидор! Перед толпой баб, которые в матери ему годятся!
Позор, блядь, на весь род.
Предки мне этого не простят. Потому что сдохнут от позора.
Мама от инфаркта сляжет, отец от него отречётся — и от меня заодно. Потому что «старший брат, а не уследил». Потому что позволил мелкому всю семью в говно макнуть.
Скоро весь Шымкент будет пальцем тыкать в родителей: «Слышали? Сынок у них в Астане проституткой работает».
Позор на века, сука.
А он там ещё танцует, улыбается, глаза горят. Живой, блядь. Заживо нас всех схоронил — и радуется.
Зверею, руки чешутся, так и хочется ему этим разводным ключом все зубы повыбивать, потом почки отбить, печень вместо мозгов вставить — потому что мозгов у него нет.
Решаю не устраивать цирк на сцене. Хозяин заведения — мужик серьёзный, связи у него до небес, не хочу проблем. Подожду за кулисами, поймаю гада и один на один.
Как только шоу кончается, он выходит — потный, довольный, с этими дурацкими сувенирными ключами в руках. Хватаю его за шиворот, тащу в тёмный угол, подальше от глаз.
— Аза, брат, я всё объясню… — начинает пищать. От паршивой улыбки ни следа.
А я даже слушать не хочу. Злюсь так, что в глазах темнеет. Хочу просто убить.
— Твою мать, Макс, ты чё творишь, сука?! Жиголо заделался? От моих бабок нос воротил, а теперь хуем зарабатываешь?!
— Я только танцую! Мамой клянусь, Аза, ничего больше!
— Я тебе ща этот хуй разводным ключом откручу и ноги повырываю, чтоб не танцевал больше!
Уже замахиваюсь — и тут голос сзади:
— Азамат!
Мы оба в один голос:
— Да!
— В зал! Клиенты ждут! VIP-столик заказали приват!
Поворачиваюсь и врезаю ему в поддых.
— Ах ты сука! — ору я и ещё один удар прямо в челюсть, да так, что она хрустит.
Голова у него мотнулась, кровь из губы.
Тут же на меня налетают амбалы из охраны — двое здоровых лбов, оттаскивают, как щенка.
— Ты чё натворил, дебил?! — орёт хер в блестящем пиджаке, подбегает, смотрит на Макса. — Как он теперь с такой рожей к клиенткам пойдёт?!
— К клиенткам?! — взрываюсь я, пытаясь вырваться. — Ща, грузом 200 пойдет. Сразу в Шымкент!
— Если он не выйдет в зал с нормальной мордой, то оба грузом 200 поедете! — рычит он, глаза бешеные, как у пса. — И по частям!
Кивает амбалам, и они начинают выкручивать мне руки за спину, ещё чуть-чуть и реально оторвут.
Макс бросается ко мне, хочет отбить, но этот ублюдок в пиджаке бьёт его кулаком в живот — сильно, профессионально.
Братишка сгибается пополам, выдыхает воздух со свистом.
Тут я вообще зверею по-настоящему. Никто, сука, не может трогать моего братишку! Только я имею право его бить и учить жизни. Рычу, дёргаюсь, пытаюсь вырваться, но эти верзилы держат мёртво.
Хер хватает Макса за волосы, рывком поднимает голову и хрипит ему в лицо:
— Ну чё, звезда, как бабки отрабатывать будешь? Ты мне всю программу запорол, идиот! С такой рожей в зал не пущу — клиенты разбегутся.
— Я… отработаю… — ноет Макс, еле дыша, лицо жалкое от боли.
Меня аж тошнит от этого. Видеть братишку таким — униженным, сломленным — хуже ножа в печень.
— Слушай, давай по-мужски поговорим, — хриплю я этому блестящему херу. — Хочешь, любые бабки заплачу. Только отпусти его. Он больше здесь не работает.
Хер отпускает Макса, тот оседает на пол, откашливаясь.
Разворачивается наигранным удивлением на роже и прёт на меня.
— Ты думаешь, мне твои бабки нужны? — усмехается он. — Мне довольные клиенты нужны, придурок. А эти бабы требуют именно его. Уже бабки за него отвалили — приват на час вперёд. Кто их отработает? Ты, что ли?
— Да хоть я, сука! — выпаливаю, не думая. — Но он туда больше не пойдёт.
Хер останавливается, смотрит на меня как на идиота, потом вдруг хватает за скулы — пальцы железные, больно, блядь, но я даже не моргаю. Всматривается в лицо, как будто сканирует.
— Вы… похожи, — бормочет он, и ухмылка расползается шире.
Отпускает меня, оглядывает с ног до головы.
— А что, идея! Ты ж старший брат, да? Морда та же, мышцы на месте. Клиентки даже не заметят разницы — они пьяные в хлам, им главное шоу. Иди вместо него, отработай приват, и я его отпущу. Без долгов, без проблем. А нет — оба в подвале кровью умываться будете, пока не сдохнете.
Если б не Макс — плюнул бы ему в рыло и пошёл в подвал. Пусть бьют, пытают, хрен с ним — всё лучше, чем как пидор жопой перед бабами вертеть. Сдохнуть с честью — это я понимаю. Но Макс… мелкий не выдержит. Я не смогу смотреть, как эти амбалы из него фарш будут делать. Лучше я сам выйду, лучше поверчусь, как пидор перед похотливыми сучками, лишь бы братишку не трогали.
Макс по моим глазам всё просёк. Понял, что я согласен.
— Аза, не надо, брат… — мычит он, но я его не слушаю.
Амбалы меня отпускают, но стоят наготове. Хер кивает в сторону гримёрки:
— Давай, переодевайся. И улыбайся, сука, как он. Иначе договор срывается.
Я смотрю на Макса — он в шоке, глаза круглые. Киваю ему: «Сиди здесь, мелкий. Я разберусь».
Захожу в гримёрку, стягиваю одежду. Комбинезон тесный, но садится. Масло на торс — скользкое, холодное. Ключ в руки, каска на башку. Смотрю в зеркало — и херею: похож. Действительно похож.
Иду сразу в VIP-зону, адреналин херачит по венам так, что аж в ушах звенит. За столиком пятеро «юных леди» под пятьдесят — сидят, как школьницы на первом свидании: глазёнки горят похотью, губы приоткрыты в предвкушении, бокалы в руках дрожат от возбуждения.
Ну что, старушки, готовы увидеть настоящего мужика?
Я ни на секунду не теряюсь. Зрелые сучки или зелёные девки — мне похер, я с любой найду общий язык. Жизнь, сука, натаскала получше любого пикапера.
Начинаю танец. Медленно тяну молнию комбеза вниз — сантиметр за сантиметром, как будто срываю их последние тормоза. Подхожу ближе, даю потрогать себя: пальчики сразу впиваются в мышцы, гладят горячий потный рельеф, и я вижу, как у них дыхание перехватывает. Двигаюсь как умею — уверенно, с напором, без этой слащавой херни, только чистая, мужская сила. Им заходит по полной. А мне как заходит! Самого вставляет так, что чуть не рычу. Херею от такой неожиданности. Не стриптиз, а охота, мать её. Давно забытый кайф — быть хищником в стае ошалевших самок. Только эти самки слишком доступны. Ни погони, ни борьбы, ни того сладкого момента, когда жертва упирается, а ты её всё равно ломаешь.
Одна из милф — самая аппетитная из имеющихся — внезапно хватает меня за лямку комбеза и тянет к себе.
Её взгляд жадно пожирает мою обнажённую грудь, рельеф мышц, блестящий от масла и пота.
— Надеюсь, в постели ты такой же гибкий, как на сцене? — шепчет она хриплым голосом, полным дешёвого намёка.
Я наклоняюсь ещё ближе, так что мои губы почти касаются мочки её уха, чувствуя тепло её кожи и лёгкий аромат дорогого парфюма, который нихрена не заводит. Но мой голос становится низким, бархатным, с той самой хрипотцой, что заставляет женщин дрожать:
— Камила, да? — медленно произношу я, проводя взглядом по её запястью, где поблёскивает браслет с выгравированным именем. — В постели я не гибкий, крошка. Я жёсткий. Очень жёсткий. Возьму тебя грубо, без церемоний, и буду драть так, что каждый оргазм станет милостью для тебя.
Замолкаю. Смотрю, как она зависает: глаза стеклянные, губы приоткрыты — никакой романтической хуйни не услышала, и теперь вся горит от этого.
— Но здесь только шоу, детка, — добавляю. — Короткий тизер того, что могло бы быть по-настоящему.
Она хрипло смеётся, глаза полыхают, зрачки расширяются.
— А если я захочу этого… настоящего продолжения? — мурлычет, кусая губу. — Не здесь, в каком-нибудь уединённом месте… где ты сможешь показать мне всё это на деле.
— Тогда готовь бабло, Камила, — ухмыляюсь прямо в лицо. — Я не из дешёвых удовольствий.
— Деньги не проблема, — шепчет она, голос дрожит от возбуждения. — Я найду. Дай мне свой номер.
Диктую цифры с ехидной ухмылкой, чисто на спор с самим собой: дойдёт этот цирк до реала или так и останется мокрым сном богатой сучки? Пальцы её летают по экрану, сохраняет контакт как «Азамат Сантехник».
Конспирация — высший пилотаж, блядь.
Наклоняюсь вплотную, рычу прямо в ухо, обжигая кожу горячим дыханием:
— Позвонишь, крошка, и я приеду чинить твою протечку. Жёстко. Глубоко. До самого дна. Всю ночь буду долбить, пока ты не завоешь «хватит, мастер». А утром ещё раз проверю — вдруг опять потекло.
Нагло подмигиваю и отстраняюсь, ухожу, оставляя её с раскрытым ртом.
Иду дальше — отрабатывать этот цирк до конца.
Деньги суют, лапают, визжат — а во мне всё кипит. Хочется не танцевать, а врезать этому лощёному херу в блестящей пиджаке так, чтоб зубы по паркету разлетелись. Но пока Макс у них — нельзя. Да и потом этот гад всё равно отыграется на пацане. А я не смогу его к себе на цепь посадить навсегда.
Глотаю злобу, заканчиваю приват молча. Захожу за кулисы и выгребаю херу всё до мелочи.
— Красавчик, старшой, — скалится он. — Чисто отработал. Мелкий свободен. Сегодня он в полном минусе — всё ушло на «компенсацию». И чтоб больше здесь не появлялся. А ты заходи, если соскучишься по острым ощущениям, — хлопает по плечу.
Еле сдерживаюсь, чтобы руку ему не сломать.
Скидываю с себя наряд проститутки, одеваюсь, затем хватаю Макса — он еле стоит, синяк от меня на пол лица. Тащу его на улицу и пихаю в тачку.
— Ну всё, мелкий. Тебе пиздец! Полный!