Сара Фогбрайт в академии иллюзий

Глава 1. Вступительные экзамены

На экзамен я ехала одна.

Конечно, несправедливо так думать по отношению к Оливеру, ведь он вроде как со мной. Вот он, сидит за рулём экипажа: долговязый, упрямые каштановые волосы опять курчавятся из-за дождя, нос в веснушках и неизменная улыбка. Карие глаза внимательно глядят на дорогу.

Но всё же Оливер — всего лишь папин помощник. Не член семьи.

Правда, я вижу его чаще, чем родителей, и всё-таки... Всё-таки они могли бы сопровождать меня сегодня.

«Не глупи, Сара, ты не малышка, — сказали они. — Тебя застыдят, если явишься за ручку с родителями. Скажут, младшая Фогбрайт ни на что не способна».

Но когда Розали поступала, они ездили с ней. Я им напомнила, но сестра только фыркнула, мама, вскинув бровь, сказала: «Разве? Не припомню», а папа даже не оторвался от газеты. Вообще-то трудно не припомнить, если над камином висит моментальный снимок: двор Дамплокской академии отражений, и они трое обнимаются, счастливые — дождались результатов и узнали, что Розали прошла.

Академия отражений — это, конечно, не какая-то там захудалая академия иллюзий, куда собираюсь я. Розали учится на факультете порталов и продолжит семейное дело.

«“Фогбрайт и сын” — моментальная доставка посылок и грузов» — эти щиты развешаны, я думаю, в каждом городе королевства. С тех пор, как мы въехали в Дамплок, я заметила уже два таких. Фогбрайт — это дедушка, а сын — это мой папа. Когда дедушка отойдёт от дел и Розали заменит его, вывески сменятся на «Фогбрайт и дочь».

Небо хмурилось с самого утра, и когда мы добрались до города, пошёл дождь.

— Это на удачу, — подмигнул мне Оливер и вновь устремил взгляд на дорогу.

На удачу! О, у него всё, что ни делалось, означало удачу. Даже когда я, спустившись с крыльца, по рассеянности встала в лужу (дождливое выдалось лето), он только улыбнулся и сказал: «Это на удачу!»

Я сердито притопнула ногой. Туфля так и осталась мокрой.

— Вы чего-то хотите, мисс Сара? — спросил Оливер, нажимая рычаг, чтобы щётки протёрли стекло.

— Нет, ничего, — ответила я.

Я, конечно, хотела. Хотела, чтобы в день вступительных экзаменов рядом были мама с папой. Разве это так много?..

Но они уехали на побережье. Втроём. Папа сказал, ему нужен отдых, и Розали окончила год с отличием, а я... А мне следовало готовиться к поступлению. Ничего такого, что я не сумела бы делать в поездке, но они решили, что мне не стоит отвлекаться. Взамен пообещали, что я смогу приехать к ним, если сдам. Пусть на неделю, но всё же.

Я очень этого ждала.

Розали старше меня на два года и бесконечно удачливее. Это её всегда хвалили домашние учителя. Это ею восхищаются бабушки и дедушки, родители, соседи и вообще все, кто её знает.

Кузен Персиваль сочинил в нашу честь такие строки: «Однажды Сару с Розали попросили чай разлить. Одна разлила по чашкам, вторая — на скатерть, бедняжка». Он читает их на семейных встречах, неизменно вызывая смех всех присутствующих.

«Какая точная, удивительно подмеченная характеристика!» — восклицает бабушка, утирая воображаемую слезу.

Однажды я посмела сказать, что это стихотворение дурно написано, и узнала, что я груба и не понимаю шуток.

Сама бабушка любит ставить нас с сестрой рядом и говорить с огорчением: «Ох, как же так вышло, что у них один оттенок волос, но у Розали они сияют, будто покрытые золотистой пудрой, а у Сары блеклые, и цвет ей совершенно не идёт!»

Я ненавижу эти сравнения. Наверное, потому, что они справедливы.

Розали теперь окончила второй курс. Она не хотела скучать всё лето дома, вот родители и увезли её к морю. Розали, конечно, заслужила, и она не виновата, что младшая сестрёнка должна поступать в этом году. Не сидеть же ей тут из-за меня.

Со мной остался Оливер, папин помощник. Ему скоро тридцать, а выглядит как мальчишка, да и ведёт себя так же, если папа не видит. Папа говорит, Оливер страшно умный и отлично ведёт дела, но я-то видела, как он съезжал в холл по перилам, когда думал, что рядом никого нет. Я обещала хранить это в тайне и храню. Иногда я думаю, что если умные люди совершают глупые поступки, то, может, и со мной не всё потеряно?

Хотя куда уж хуже — Дамплокская женская академия иллюзий. Окончу два курса, как положено бесталанным девицам из хороших семей, и стану зачаровывать мужу пятна на рубашке, если брызнет соус на званом ужине — а он точно брызнет, ведь ему придётся сидеть рядом со мной. Что ещё? Научусь притворяться, что у меня чистые туфли, даже если пройдусь по луже, как обычно. Жаль, что иллюзия только меняет внешний вид, но не способна высушить мокрое. Прятать следы под детскими носами, если забыла дома платок, скрывать оторванные пуговицы и запачканные манжеты — вот моя судьба. После второго курса мне как раз исполнится восемнадцать.

Не хочу даже думать.

Я посмотрела в окно. Дамплок расплывался за мокрым стеклом. Кривились его серые дома, остроконечные крыши, гнутые перила балконов. Сверкали огни вывесок, горя в каждой капле, и я сама бледным призраком отражалась в стекле. Белое лицо, бесцветные, будто выгоревшие на солнце волосы, светло-голубые глаза. «Не удалась, — печально говорит бабушка. — Краски не хватило».

Нужно узнать, смогу ли я наложить иллюзию на собственное лицо. Хотя бы прибавить к нему брови.

Оливер, хмурясь, нажал на сигнал. Со всех сторон слышались гудки других экипажей. Битком набитый чёрный вагон аркановоза, качаясь, едва полз по рельсу, и из-за него замедлилось всё движение. Это творение лорда Камлингтона работало на энергии зачарованных карт-пластинок, не загрязняло воздух, не расходовало топливо — с какой стороны ни взгляни, замечательное изобретение, если бы только его скорость не зависела от того, сходится ли у помощника машиниста пасьянс. Пока что аркановозы использовали только в нашем графстве, и все мы страшно этим гордились.

— Мы не опоздаем? — с тревогой спросила я.

— Что вы, — сказал Оливер. — О! Вы знаете, что увидеть аркановоз в день экзамена — хорошая примета?

Глава 2. Серый порошок

Две недели пролетели быстро. Даже не верилось, что занятия начнутся уже завтра.

Я сидела на подоконнике в комнате общежития и смотрела на хмурый вечер за окном. Подоконник мне сразу понравился: широкий, не то что дома. Удобно сидеть на таком, подложив под спину подушку, и пить горячий шоколад.

Шоколад в местной столовой варили отвратительный: несладкий, с какими-то частичками, которые не растворялись и хрустели на зубах. И то, что хрустело, было совсем не похоже на сахар. Да и подушка сбилась. Плотная и комковатая, вдобавок она казалась сырой.

Одна радость, что мы с Дитой соседки. В тот же день, как мы поступили, Оливер сходил с нами сюда, чтобы мы записались, ведь мы обе жили не в городе, и нам полагалось место в общежитии.

Родители сразу предупредили, что не имеют возможности снять мне квартиру — они уже делают это для Розали. А сестра сказала, что её квартирка крошечная, места для меня не хватит, к тому же она располагается рядом с её академией, так что мне пришлось бы ездить через весь город. В общежитии удобнее.

Я не возражала. Я подумала, что мне и самой будет приятнее жить отдельно от Розали.

Так вышло, что когда мы приехали регистрироваться, свободных мест оставалось много — видимо, все остальные ещё праздновали поступление, и мы успели одними из первых. Нас без труда поселили вдвоём. Даже позволили выбрать комнату, и мы взяли ту, окна которой выходили на академию художеств и её тренировочную площадку, обсаженную яблонями.

Дита сказала, что ей нравится старинная архитектура, а кирпичные корпусы академии — просто услада для глаз. Я сказала, что без ума от природы, и когда яблони зацветут, буду смотреть на них каждую свободную минутку.

Я думаю, мы обе солгали, а правда заключалась в том, что в Дамплокской академии художеств обучались только юноши. Жаль, что сегодня моросящий дождь разогнал их с площадки. Там не было магического защитного купола, да и над нашим главным корпусом его ставили, как я теперь поняла, только в день экзамена. А потом сняли.

Стекло дребезжало от порывов ветра. Оно неплотно держалось в раме, и ветер задувал в щель. Я поёжилась, отхлебнула ещё глоток, подумав, выплюнула его обратно в чашку и пошла её мыть.

Когда родители узнали, куда я поступила, разразилась буря.

— Ты даже с этим не справилась! — восклицал папа, меряя шагами комнату. — Как ты могла перепутать факультеты?

— Я не путала, — упрямо повторяла я. — Я туда и хотела.

— Она сведёт меня с ума, — простонала мама с дивана. Она лежала там, то прикладывая ко лбу компресс, то тряся над стаканом успокоительными каплями. Розали, моя идеальная сестра, подливала ей воды из графина.

Наконец папа связался с ректором. Увы, перевести меня на факультет бытовой магии не вышло — не было свободных мест, но ректор утешил папу, сказав, что я получу примерно те же знания. Может, чуть более полные.

— Мистер Даркморроу сказал, что бытовым заклинаниям их тоже будут учить, — проворчал папа, вернувшись из кабинета. Он плюхнулся на диван и потёр виски. — Маскировать пятна пота на театральных платьях или то, что у актёров не все передние зубы на месте...

Моё лицо вытянулось. О таком не говорили во время презентации.

— Что? — взвизгнула мама. — Какая пошлость!

— Создавать иллюзию другого лица, если актёр запил и его заменяют...

— Запи-ил?

Голос мамы взлетел и трагически дрогнул. Отточенным движением она опрокинула стакан и опять натрясла в него капель, а Розали подлила воды.

— Какая пошлость, какая мерзость! Как она могла этого хотеть, что с ней не так?.. Или ты поступила так назло нам, Сара?

— Не тревожься, дорогая. Конечно, Сара не будет работать ни в каком театре! Отучится два года, выйдет замуж, а там пусть у мужа голова болит.

Они были так огорчены моим поступком, что сослали меня в общежитие на неделю раньше, чем требовалось. Почти целую неделю я жила на этаже одна, вздрагивая от скрипов и шорохов и на ночь придвигая к двери тумбу.

Все начали съезжаться только вчера. Приехала и Дита, и вот уже второй день тумба стояла на положенном ей месте. На неё мы поставили снимок в рамке: мы смеёмся, обнимаясь, испачканные мороженым, а за спиной у нас танцуют фонтаны. Это Оливер сделал в кафе на память.

Такие снимки не вешают над камином. Если бы родители увидели, то первым делом отчитали бы меня («Как не стыдно! Только посмотри на свой неряшливый вид, Сара!» — «Что подумают люди? Ты бросаешь тень на семью!» — «Ох, она и подругу такую же нашла»). Снимок они, конечно, уничтожили бы, потому дома я его прятала. Мне так хотелось иметь хоть что-то на память о дне поступления!

Пол в комнате ужасно скрипел. Иногда он делал это сам собой, и когда я жила одна, каждый раз мне казалось, что это крадётся убийца, или ведьма, или вампир. Ковёр на полу истёрся, потерял цвет, и во многих местах от него остались только нити основы. Кроватей было три. Одну, у стены, заняла я, вторую — Дита. Кто будет спать на третьей, на сквозняке под окном, мы не знали.

Я вымыла чашку в общем умывальнике и не спеша направилась в комнату, размышляя, вернулась ли Дита с прогулки или ещё нет. Она любила бродить в одиночестве, а когда я предложила составить ей компанию, Дита отказалась вежливо, но твёрдо. И сейчас, пока я глядела на бегущую воду, кто-то прошёл мимо, но я не успела понять, кто.

Дверь, плотно запертая перед уходом, теперь была приоткрыта, и из комнаты доносился грохот. Войдя, я увидела знакомые рыжие косы. Хильди, водрузив на тумбочку стул, заколачивала окно ковром, стоя ко мне спиной.

Я думала, гномок поселят отдельно! Как вышло, что её разместили с нами? Даже в городе гномы живут в отдельных кварталах. Наверное, какая-то ошибка...

— Что ты делаешь! — воскликнула я. — Весь вид испортила!

— Так дует жа, — пробормотала Хильди сквозь плотно сжатые зубы, которыми держала гвозди. — Придержи-ка тубаретку!

И взмахнула молотком.

Я придержала, а что ещё оставалось. Покончив с делом, Хильди, пыхтя, слезла и уложила молоток и оставшиеся гвозди в потёртый кожаный саквояж, по виду мужской. Затем потянула оттуда же вязаный плед, подушку, носки, ночной колпак и халат и принялась устраиваться.

Глава 3. Гадание на любовь

Дита и Хильди не придумали ничего лучше, кроме как сказать преподавательнице, что у меня проблемы деликатного свойства, требующие уединения в уборной. Хильди даже взяла вину на себя, предоставив в доказательство промасленную бумагу от пирожков. Сказала, они хранились всю ночь в тёплом месте, и, должно быть, не стоило угощать ими людей с некрепким желудком.

Когда я вернулась, вся группа бросала на меня насмешливые взгляды, а Хильди вдобавок получила выговор. Оказалось, что питаться нам положено исключительно в столовой на первом этаже, а хранить съестное в комнатах запрещается.

Уроки физической подготовки вела мисс Соммерсольт, невысокая, темноволосая и темноглазая, в своём чёрном костюме похожая на жучка. Мне показалось, она не поверила в историю с пирожками. По крайней мере, она не проявила ко мне должного сочувствия и не отправила на скамью, а велела перебрасываться мячом с остальными.

Вот уж чего я никогда не любила! Мяч, брошенный мне, я не поймала ни разу. Пришлось бегать за ним через весь зал и краснеть, слушая фразы одногруппниц, полные лицемерной жалости: у неё-де, бедняжки, болит живот, не жестоко ли заставлять её играть? Между тем они будто нарочно бросали мяч в сторону. Я окончательно поняла, что вряд ли с ними подружусь.

— Ох, да зачем мне этот мяч! — проворчала я, в очередной раз торопясь его догнать.

Мисс Соммерсольт расслышала эти слова и рассказала поучительную историю о работнице сцены, забывшей мешочек с пылью за кулисами. Работница вспомнила об этом, когда её уже подняли на тросе, и спуститься бы уже не успела, но ловко поймала брошенный снизу свёрток, что и спасло представление.

— Будь она неуклюжей, ничего бы не вышло, — назидательно сказала мисс Соммерсольт. — А ведь в театре присутствовали королевские особы. Знатный мог выйти конфуз!

Я подумала, что будь эта работница менее забывчивой, ничего бы и не случилось. Нашла чем гордиться! Вслух, разумеется, я этого не сказала.

А ещё я вспомнила о той девушке в общежитии. Откуда у неё пыль преобразования, если миссис Зилч говорила, что всё под строгим контролем? Судя по всему, девушка была старшекурсницей. Может быть, им выделяют пыль для каких-то заданий? Я не решилась ни о чём её спросить и теперь могла лишь терзаться догадками.

Я едва дождалась, когда нас отпустят с занятия. Пока что всё складывалось вовсе не так чудесно, как мне представлялось. Чего доброго, я и вовсе пожалею о том, что пошла на театральное отделение!

Бытовикам, должно быть, легче. Если кто-нибудь из них и станет работать по специальности, то самое сложное, что им грозит — роль помощниц на мероприятиях. А для того, чтобы маскировать дыры в обоях, создавать на стенах живые картины или на один вечер превращать увядший сад в цветущий, не требуется ловить летящие предметы и карабкаться по канату!

С мрачной действительностью меня несколько примирила мисс Брок, наша преподавательница по истории костюма. О, до чего она была изящная!

Мисс Брок, с её густыми золотистыми локонами и нежным цветом лица, походила на фарфоровую статуэтку. Она носила круглые очки в тонкой золотой оправе, от которых её зелёные глаза, и без того большие, казались ещё больше. У мисс Брок был мягкий голос и ямочки на щеках, и в первые же десять минут она познакомилась со всеми нами, и для каждой у неё нашлось доброе слово.

Я, к примеру, услышала, что у меня особый тип неброской красоты, от которой не отвести взгляда, если умело её подчеркнуть, но важно выбирать нежные тона. Это навело меня на мысли, что форменное коричневое платье не очень-то подходит для подчёркивания моей красоты, что несколько омрачило радость.

А впрочем, перед кем здесь красоваться?

Благодаря тому, что мисс Брок попросила нас представиться и сказать несколько слов о себе, я поняла, к кому совершенно не испытываю симпатии и с кем вряд ли подружусь. Этих двоих звали Алиса Флеминг и Аделаида Спаркборн. Именно они хихикали и перешёптывались больше остальных, когда я стояла в сером колпаке, и отпускали язвительные замечания насчёт пирожков, и нарочно (я уверена!) бросали мяч в сторону, притворно сокрушаясь всякий раз.

Алиса чудесно выглядела даже в унылой коричневой форме, как и полагается дочери управляющего фабрикой модной одежды. Впрочем, уж её-то форма наверняка шилась по особой выкройке! Юбка была как будто чуть короче, чем полагается, а воротничок из дорогого кружева, и весь наряд сидел по фигуре, а на фигуру Алиса не жаловалась. Как несправедливо!

К тому же у неё были русые волосы и карие глаза — ещё бы ей не шла дурацкая коричневая форма!

Её соседка, Аделаида (Алисе она разрешила звать себя Деллой), напоминала глупую куклу из тех, что сидят в витринах. Слишком светлые волосы. Слишком голубые глаза. Слишком тёмные брови и ресницы, слишком розовые щёки — наверняка не обошлось без краски! Косы, которые у других выглядели скучно, удивительно ей шли. Неприятно это признавать, но она могла бы надеть вместо формы мешок, и всё равно выглядела бы мило.

Несправедливо.

Конечно, эти двое тут же постарались завладеть вниманием мисс Брок. Они хвалили её причёску, спрашивали, где сшит наряд, и так мерзко и притворно ахали, удивляясь тому, что мисс Брок сама — сама, надо же! — шьёт, что меня едва не вывернуло. Судя по выражению лица Диты, ей тоже было гадко. Какое счастье, что меня поселили с ней, а не с Алисой и Аделаидой!

Сама шьёт, подумать только! Вот уж удивительно! Да ведь мисс Брок преподаёт историю костюма — ещё бы ей не шить!

Эти двое испортили всё занятие своим кудахтаньем. Мисс Брок была так добра, что отвечала на все их вопросы, даже на самые дурацкие. Помимо того, минут пятнадцать мы выслушивали разглагольствования Аделаиды о том, что в распоряжении её отца, управляющего Дамплокским лодочным заводом, находятся любые плавательные средства, а лучше всего, конечно же, его собственная яхта. Эта подлиза, Аделаида, пригласила мисс Брок на прогулку по озеру и сообщила, что хочет позвать также кое-кого из девочек. Она не сказала, кого именно, но я была уверена, что меня это приглашение не коснётся. Мне было всё равно.

Глава 4. Свидание в библиотеке

Нужно ли говорить, что с того дня я стала постоянной посетительницей библиотеки? Я не знала другого места, где могу повстречать Кристиана.

Наверняка он тоже был первокурсником, раз и они проходили Лифорда. Я слышала, что позже нас ждут совместные задания, но не знала, увидим ли мы художников, или нам всего лишь принесут сделанные ими рисунки, чтобы мы учились создавать иллюзии на их основе.

Хотя старшекурсницы и говорили, чтобы мы обращались к ним с любыми вопросами, мне всё же неловко было спрашивать об этом. Подумают ещё, что я легкомысленная — едва поступила, а в голове одни мальчики! Хотя, справедливости ради, я слышала, что наши академии, женскую и мужскую, нарочно разместили рядом. Семейным парам лучше работается вместе. А значит, я будто бы не сделаю ничего плохого, если найду себе пару...

Ох, но ведь я должна была учиться на бытовом отделении и никогда, никогда не пересекаться с художниками! Театральное — для тех, кто ниже нас по положению. Я, Сара Фогбрайт, впервые оказалась не там, где мне велели быть. Впервые в жизни надо мной не стояли, не указывали, и я сама приняла решение — и счастье, что родители смирились, а не забрали документы и не оставили меня дома ещё на год, чтобы будущим летом я поступила куда полагается.

Нельзя проявлять легкомыслие. Вдруг я спрошу кого-то из старшекурсниц, будут ли у нас занятия с художниками и когда, а те передадут мои слова ректору, а он родителям, и меня заберут отсюда?

К тому же я не знала, что думает обо мне Кристиан. Мы виделись только раз, и хотя он так мило улыбался и не спешил уходить, может быть, для него это ничего не значило? О, как бы я хотела, чтобы и он вспоминал обо мне!

Но ведь тогда и он должен ходить в библиотеку в надежде увидеться со мной. Почему же его всё нет?

С момента нашей встречи прошло уже три дня. Каждый день, вернувшись с занятий, я первым делом просила Диту переплести мне косы — она умела плести их сложным способом, начиная от макушки, и с такой причёской я даже выглядела мило, хотя до того всегда считала, что косы мне не идут. Прихорошившись и брызнув духами на запястье (самую малость, поскольку нам это запрещали), я шла в библиотеку читать Лифорда. Я объясняла это тем, что в библиотечной атмосфере лучше усваиваю знания.

О, я нашла хорошее оправдание. Уверена, никто ни о чём не подозревал.

На четвёртый день я почти отчаялась. Конечно, занятия у нас кончались в разное время, но ведь я сидела в библиотеке, пока она не закрывалась. И я видела других юношей и уже запомнила одного гнома (в последнюю нашу встречу он даже осмелился робко мне кивнуть), но Кристиана всё не было!

Чтение пьесы продвигалось не особенно быстро. Героиня всё никак не могла соединиться с возлюбленным, родные были против их союза. Всё, что им оставалось — изредка видеться в тени монастырской ограды и робко держаться за руки. Я сочувствовала им и в другое время, уверена, прочла бы пьесу за один вечер, чтобы узнать, чем кончилось дело, но сейчас меня заботили собственные переживания.

Читательский билет мне всё-таки заменили. Старый я утопила в уборной — он никак не хотел тонуть, всё плавал и плавал сверху, и я просидела взаперти едва ли не час и извела ужасно много воды, и девушки собрались под дверью, и я навеки обрела славу человека, у которого постоянно случаются определённые беды со здоровьем. Зато теперь у меня был новый билет, который не стыдно показывать людям.

Близился вечер — ещё один вечер, когда мне и двум-трём старшекурсницам, погружённым в свои записи и расчёты, велят идти отдыхать. Библиотека закроется, и я отправлюсь в общежитие, нарочно делая крюк, чтобы пройти как можно ближе к корпусу академии художеств. Ловя далёкие голоса, доносящиеся оттуда, я буду пытаться разобрать голос Кристиана, и вдруг услышу его...

«Добрый вечер, Сара», — негромко скажет он, подойдя ближе.

Я улыбнусь, чуть склонив голову к плечу — я репетировала эту улыбку у зеркала над общими умывальниками, когда никто не видел — и скажу особым голосом, грудным и мягким (я тренировалась под шум воды в уборной, всё равно обо мне и так уже думали невесть что), итак, я скажу...

Тут я сообразила, что наяву слышу Кристиана. Он подсел за мой стол и теперь, подавшись ближе и улыбаясь, ждал, когда я его замечу.

Я дёрнулась, заморгала и сказала: «Добрый вечер!» мерзким голосом, похожим на скрипение стула. А Кристиан уже закрыл мою книгу, чтобы взглянуть на обложку. При этом он положил свою ладонь поверх моей.

— Тебе понравился Лифорд? — спросил он.

Понравился ли мне Лифорд? О, я была так горячо благодарна ему, что он жил, и написал эту пьесу, и прославился, и теперь мы проходили его, и наши с Кристианом руки могли встретиться на этой книге...

— Я обожаю Лифорда, — сказала я горячо и вполне искренне. И, вспомнив о своих тренировках, добавила томно: — У него замечательный слог, а какой неизбитый сюжет!

Вместо грудного голоса вышел бас. Я тут же ощутила себя дурой, каковой и являлась, и наверняка покраснела, потому что щёки больно закололо. Я попыталась отнять руку, но Кристиан не пускал. Он так смотрел и так улыбался, что я вконец перестала понимать, где нахожусь и что делаю.

— Как по мне, сюжет — ерунда, — сказал Кристиан. — Ну разве не глупо, что они осмелились только держаться за руки? Даже не попытались сбежать.

При этом он — ах! — он поглаживал пальцем тыльную сторону моей ладони. Ведь это наверняка что-то значило? Что-то очень... интимное. Если герои пьесы держались за руки именно так, чего им ещё не хватало для счастья?

Неужели я вправду ему нравлюсь? Но что же мне делать, что сказать? Мечтая о нашей встрече, я придумала столько великолепных, остроумных фраз, но все они сейчас не подходили к теме разговора.

— Я не дочитала, — созналась я. — Разве они не сбежали?

— Ты часто здесь бываешь? — спросил он вместо ответа и, слегка пожав мою руку напоследок, поднялся. — Увидимся завтра.

Он договаривал, глядя уже не на меня, а на кого-то за моим плечом. Обернувшись, я заметила, что в проходе стоит библиотекарша и следит за нами. До чего некстати! Я съёжилась, мечтая провалиться сквозь землю, и ждала, что нас отчитают, но обошлось.

Глава 5. Как мы провели выходные

Всё воскресенье мы с Дитой молчали и не заговаривали друг с другом. Возникло тягостное ощущение, будто мы поссорились, хотя ведь мы совсем не ссорились. Я всё искала повод начать непринуждённую беседу и всё не находила.

В столовой за обедом, поглядывая на Диту, я наконец сказала:

— Знаешь, вчера я взяла в библиотеке Кеттелла...

Она тут же поднялась и сказала только:

— Прости, мне нужно идти.

А ведь в её тарелке ещё оставался суп! Дита отправилась к раздатчице, доедая на ходу, и у выхода задержалась, прежде чем поставить тарелку на столик. У неё вовсе не было повода так спешить, ни малейшего, да она и не спешила, пока я с ней не заговорила.

Это означало лишь одно: Дита всё-таки обиделась, что вчера я ушла, не выслушав её.

Свой обед я доела без радости. К тому же сегодня давали этот суп, до того странный на вкус, что не удавалось понять, рыбный он или мясной, и до того разваренный, что я не могла узнать добавленную в него крупу. Один только лук остался полусырым и то и дело попадался в ложке, тёмно-серый и глянцевитый, как мокрица. Он похрустывал во рту, и о мокрицах я подумала совсем, совсем напрасно!

Я вернула раздатчице тарелку с недоеденным супом и почти до вечера бродила вокруг общежития в надежде, что увижу Кристиана хоть издали. К сожалению, мне так и не удалось его заметить. Неужели он меня избегал?..

Так хотелось поговорить об этом хоть с кем-то, спросить совета, но у кого? Здесь у меня была только Дита, и она явно не стала бы слушать. Наверное, решила делать вид, что меня не существует, как поступали мама и Розали, а я по опыту знала, что эту стену не прошибить ничем — ни мольбами, ни слезами. Что ж, и пусть молчит!

Я бродила по двору, когда к входу с треском подкатил паромагический велосипед, чуть кренясь набок. За рулём, широко улыбаясь, сидел господин Сторм в чёрной кожаной куртке с заклёпками и в защитных очках, но без шлема. Его длинная рыжая борода от быстрой езды свесилась за плечо, как шарф, а лысина блестела от пота. Похоже, господин Сторм всю дорогу крутил педали, экономя топливо.

В коляске позади него находилось что-то большое и прямоугольное, завёрнутое в тёмную ткань. Этот предмет придерживала маленькая веснушчатая рука. Хильди вернулась и привезла новые рамы.

Её отец тут же пошёл договариваться с комендантшей и искать рабочих, и скоро в нашей комнате стало довольно шумно и тесно.

— Подымай! — басил господин Сторм, взмахивая руками. — Да куды, куды, выпустишь, оно как шандарахнется! А с этим-то чё? Эка его расколдобило!.. Левее, сказал жа, левее... Ух, ягодка моя, как ты ловко всё замерила, вишь, тютелька в тютельку встало.

— Дак чё ж я? Небось не криворукая, — довольно ответила Хильди.

Отец потрепал её большой ладонью по рыжей голове, и Хильди прильнула к нему. Её не беспокоило, что косы разлохматились. Поглядев на это, я отступила к общим умывальникам и там, пока никто не видел, погладила себя по макушке. Мой отец уж точно никогда не поступил бы подобным образом, а мне было интересно, что при этом ощущаешь.

Как назло, мимо прошла Дита, и я притворилась, что поправляю причёску.

Пока велись работы, в нашей комнате негде было сесть. Я не хотела вертеться под ногами, а потому опять вышла во двор. Уже вечерело, тянуло прохладой, но ещё не стемнело.

Я решила обойти здание общежития. Там, где оно примыкало к территории мужской академии, я нарочно замедлила шаг. На тренировочной площадке кто-то был, оттуда засвистели мне и замахали руками, однако я не заметила Кристиана и сочла, что лучше будет повернуть назад.

Сущие дикари! Это же надо — свистеть, будто я какая-то... Гномкам бы так свистели!

Дита устроилась на скамье у входа, но сидела с таким неприветливым лицом, что я не захотела составлять ей компанию. Куда ещё было идти? Я побрела к главному корпусу.

Над брусчаткой парили экипажи, мигая огнями — бронзовые с патиной и медно-рыжие, устаревшие. Студентки съезжались к началу новой учебной недели. Наверняка медные экипажи принадлежали тем семьям, чьи дочери учились на театральном отделении, а бронзовые...

— Са-ара! — услышала я знакомый голос, тягучий, как завязшая в зубах карамель. Голди Гиббонс.

Я обернулась и слегка растянула губы в подобии улыбки. Достаточно, чтобы меня не обвинили в невежливости, и недостаточно, чтобы могло показаться, что я действительно рада встрече.

Голди и Дейзи, ещё не в форме, а в шерстяных пальто и нарядных платьях, стояли передо мной. Нежно-розовые и сиреневые, кружевные, в облаке цветочных духов, они, должно быть, явились сюда прямиком от Эштонов.

Будто куклы в витрине, они синхронно склонили свои аккуратно причёсанные головки, тёмную и светлую, и снисходительно поглядели на мои простые косы. Их глаза ощупывали меня. Я ощущала, как под этими цепкими взглядами у меня выбиваются нитки из шва, и сползает чулок, и у губ проступает засохшее пятнышко супа, а сама я становлюсь ниже ростом, делаюсь крошечной, жалкой...

Есть же люди, обладающие такими противными способностями! И ведь это даже не магия. Им не запретишь глядеть на меня подобным образом.

Я подняла нос повыше и, стараясь не терять улыбки, сказала им:

— Добрый вечер.

— Что же случилось? — с притворным сочувствием спросила Дейзи и коснулась пальцами свежих бутонов, приколотых к её платью цвета пыльной розы. — Бедняжка Сара! Мы слышали, твоих способностей не хватило, чтобы поступить на бытовое отделение.

— Ах, бедная Сара, как жаль! — протянула Голди, покачав головой, отчего качнулись её жемчужные серьги и золотой локон у виска. — Но мы думали, ты проведёшь этот год дома. Кажется, твои мама и папа имели в виду именно это. Но — ох! — неужели ты так отчаялась, что пошла на театральное отделение?

— Твои мама и папа об этом молчали, — сказала Дейзи. — И твоя сестра тоже. Мы провели выходные в поместье Эштонов — ведь ты знаешь Эштонов?

— Ну что ты, Дейзи, — упрекнула её Голди. — Ты огорчишь бедняжку. Ты должна помнить, что она никогда не бывала у Эштонов.