Саяна

Глава 1

Сердце племени

Утро в племени Видящей Сны начиналось с шепота. Шепота листьев, целующих воду, шепота пара, поднимающегося от влажной, теплой земли, и тихого, почти ритуального гомона женщин, обсуждающих у костра предстоящий день. Воздух был густым и сладким, как мед, пропитанный ароматом ночных орхидей “Лунных слез”, чьи белоснежные лепестки теперь сворачивались, уступая место ослепительным “Поцелуям солнца” — лианам с цветами, похожими на капли расплавленного золота.

Саяна, Вождь и Шаман племени, просыпалась, ощущая на своей коже уже не ночную прохладу, а прикосновения листьев, которыми два обнаженных юноши, Уру и Тано, с сосредоточенными лицами обмахивали ее, отгоняя назойливых мошек и создавая легкий ветерок. Она не открывала глаз, позволяя привычной церемонии идти своим чередом.

— Великая проснулась? — раздался почтительный голос слева.

— Ее дыхание ровное, — ответили справа. — Можно подносить утренний нектар.

Саяна лениво приподняла веки, наблюдая, как между мужчинами, словно между стволами деревьев, проскользнула Айла, одна из старейшин, с резной деревянной чашей. В ней искрилась бледно-розовая жидкость — сок диких лесных ягод, смешанный с утренней росой.

Мужчины тут же расступились, склонив головы. Они склонялись не перед Айлой, а перед чашей, предназначенной для Саяны. Иногда казалось, что они поклоняются не Вождю племени, а своей собственной обязанности ей служить. Это было смешно и немного утомительно, но Саяна привыкла к своему положению и спокойно принимала все традиционные знаки внимания своих подданных.

— Пусть силы снов укрепят тебя, о Сердце, — проговорила Айла, протягивая чашу.

Саяна взяла ее, кивнула, и вся маленькая процессия замерла в ожидании первого глотка. Она выпила. Нектар был прохладным и терпким. Только после этого ожившие мужчины бросились выполнять следующий ритуал: Уру подал ей плоскую лепешку из корнеплодов, запеченную на углях, а Тано, не глядя в глаза, протянул горсть свежесобранных орехов. Саяна медленно пережевывала, глядя сквозь свод хижины, сплетенной из живых ветвей и лиан, на пробуждающийся мир.

Ее дом висел меж двух величественных и древних деревьев. Их стволы, покрытые бархатистой мшистой корой, служили естественными колоннами. Ветви были увиты дикими орхидеями желто-оранжевых оттенков. Сквозь просветы листвы струился свет, разбиваясь на миллионы изумрудных бликов. Где-то внизу бурлила и пела Река. Они считали ее живой и молились ей каждый вечер, благодаря за пойманную рыбу, что насыщала их на весь день и за влагу, что не давала умереть от жажды в этих диких джунглях. Напротив, с гирлянды алых цветов пила нектар крошечная, переливающаяся всеми цветами радуги колибри. Существо, легче пуха, быстрее мысли.

“Вот она, истинная свобода, — подумала Саяна, следя за птичкой. — Она не в поклонах и не в титулах. Она в этой быстроте, в этой невесомости. В умении пить самый сладкий нектар, не ожидая когда тебе его подадут, и в то время, когда тебе самой этого захочется. Она такая маленькая, такая слабая на вид… и такая недосягаемая”.

Но Саяна не была склонна к меланхолии, потому эта мысль растворилась в другой. “Сегодня предстоял совет о запасах смолы для факелов. Потом — проверка ловушек на дальних тропах. Вечером — слушать сны подростков, впервые входящих в возраст видений. Расписание, отлаженное, как течение Реки. Предсказуемое. Скучное.

Ее собственные сны в последнее время были туманны и молчаливы. Духи шептали что-то невнятное, показывали образы затуманенных зеркал и закрытых дверей. Песочных часов и двух фигур в темных непонятных ей одеждах, которые сгорали в красном огне, как только она пыталась разглядеть их повнимательнее. Сила хождения во снах, передававшаяся в ее роду от матери к дочери, дремала, словно убаюканная монотонностью этого идеального бытия. Иногда Саяне хотелось крикнуть, чтобы все остановилось. Чтобы мужчины перестали кланяться и оделись наконец, а женщины перестали ими командовать и потешаться над их низменным положением. Чтобы мир перевернулся с ног на голову, просто чтобы посмотреть, что будет. Но у них так принято не было. И менять устои Саяна чувствовала себя не в праве. В их племени власть принадлежала женщинам. Самый сильный дар видений был именно у них. И только женщина могла увидеть путь во сне и повести по нему все племя.

Вождь встала, и мужчины, словно тени, отпрыгнули, дав ей пространство. Ее темные, пышные кудри, спутанные после ночи, щекотали открытую кожу поясницы. Прохладная земля под босыми ногами была приятной. На ней была лишь легкая набедренная повязка, не сковывающая движений и украшенная вышитыми знаками снов — оранжевыми волнами. По преданиям, эти знаки должны были быть золотыми, как и глаза Саяны во время ворожбы. Но в джунглях было не найти золотых нитей, а последние запасы закончились еще два поколения тому назад. Потому они окрашивали ткань краской, которую добывали с тех самых желто-оранжевых орхидей, растущих вокруг ее жилища. В племени говорили, что эти цветы насыщаются магией Шамана во время ее сна. Именно во сне Вождь раскрывала свой истинный потенциал и ее силы было настолько много, что она выплескивалась из нее неконтролируемыми волнами, оседая на цветах, окрашивая изначально белые лепестки в золотисто-оранжевые тона. Затем их сушили на солнце несколько лун и тщательно измельчали в деревянной посуде. Этим занимались по очереди все женщины племени. Мужчинам нельзя было прикасаться к этим цветам. Их руки считались слишком грубыми и неумелыми для этой работы. А их натура слишком дикой и неотесанной для духовных практик.