Сбежавшая невеста

Глава 1

Аэлира видела огонь.

Много огня.

Не тот огонь, что согревает долгими вечерами, и не тот, что уничтожает сухие деревья в лесной чаще.

Этот огонь был иным. Он окружал, дышал жаром в спину, лизал каменные стены, и Аэлира чувствовала, как пот стекает по позвоночнику, как плавится воздух в легких.

Он не грел — он пожирал.

— Где я? — голос Аэлиры сорвался в хрип, утонул в треске горящих балок где-то наверху.

Она стояла босиком на раскаленном камне. Платье — чужое, тяжелое, расшитое серебром, которого она никогда в жизни не касалась — липло к телу, душило, тянуло к земле. Волосы, уложенные в высокую прическу (кто? когда? зачем?), грозили вспыхнуть от первого же близкого языка пламени.

Она не знала этого места.

— Кто-нибудь! — закричала Аэлира, но крик умер в грохоте обрушившейся где-то балки.

Она вздрогнула, посмотрела в ту сторону и увидела его.

Мужчина стоял у высокого стрельчатого окна, спиной к ней. Огонь плясал над его головой, выхватывая из тьмы широкие плечи, перетянутые ремнем камзол, длинные темные волосы, которых не касалось пламя. Он смотрел вдаль, на башни и холмы за окном, будто не замечая жара, не чувствуя дыма.

Аэлира хотела закричать ему:

— Обернись! Бежим! — но горло сдавило спазмом.

Он обернулся сам.

И мир остановился.

Лицо. Она никогда не видела этого лица, но каждая черта его отозвалась в ней, как отзывается забытая мелодия, которую напевала мать в детстве. Резкие скулы, волевой подбородок, темные круги под глазами, будто он не спал тысячу ночей, будто ждал чего-то тысячу лет.

Но взгляд...

Незнакомец смотрел на нее не как на чужую. В его взгляде было то, от чего ноги подкосились, а сердце рухнуло в пятки, чтобы через миг взорваться где-то в горле бешеным пульсом.

Он знал ее и ждал. Он смотрел так, будто она была единственной живой душой в этом аду. — Ты пришла, — сказал он.

Голос его прозвучал низко, хрипло, но сквозь треск огня Аэлира расслышала каждое слово. И в этом голосе не было вопроса. Была уверенность.

Она хотела спросить:

— Кто ты? Почему мы здесь? — но язык прилип к небу.

Он шагнул к ней. Один шаг. Второй. Огонь расступался перед ним, будто признавая хозяина.

— Гаррет... — выдохнула Аэлира, не зная, откуда взялось это имя.

Оно само сорвалось с губ, выплыло из той глубины, где спали древние знания, записанные в крови.

Он остановился рядом, обнял за талию, наклонился. Его горячие губы будто случайно коснулись ее рта. И она подалась навстречу поцелую, забыв об огне, опасности, обо всем на свете.

В этом поцелуе была первобытная, дикая жажда жизни посреди смерти, огня и разрушения. Он прижал ее к себе так крепко, будто он боялся, что она исчезнет, растворится в дыме, как и все вокруг.

Аэлира отвечала ему с той же отчаянной силой, вцепившись в его камзол, чувствуя под пальцами жар его тела сквозь ткань. И в этот миг за его спиной, в окне, полыхнуло так, что ночь превратилась в день.

Пламя взметнулось до небес, разрывая башни на части. Камни посыпались вниз, стены зашатались, и Аэлира закричала — беззвучно, потому что голос растворился в этом грохоте.

Гаррет рванулся к ней, заслоняя собой, закрывая от огня, и в последнюю секунду, когда стены рухнули и мир провалился в багровую бездну, Аэлира увидела его лицо совсем близко.

В глазах его отражалось пламя.

А над левой бровью — там, где только что была чистая кожа — проступил шрам.

Тонкий, белый...

Аэлира закричала…

Глава 2

— Аэль! Аэль, очнись, мать твою! Просыпайся, негодная девчонка!

Кто-то тряс ее так сильно, что голова болталась, а зубы щелкали. Она с трудом разлепила веки, взглянула, но глаза, еще подернутые дымкой сна, различили только мутный силуэт.

И тут в лицо хлынула струя воды. Она попала в нос и рот, Аэлира распахнула глаза, задохнулась, закашлялась.

Мир обрёл резкость: над ней склонилась мать с пустым ковшиком в руке. В нос ударил запах дома, свежей выпечки, сирени, а над ней склонилось обеспокоенное лицо матери.

Ни огня. Ни дыма. Ни камня.

— М-а-а-а-м! — Аэлира села, отфыркиваясь, сбрасывая капли воды, рука сама застыла на груди: сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. ­— Зачем водой-то!? Я вся мокрая.

— Ты орала так, что я со двора услышала! — мать была бледна, в глазах плескался настоящий страх. — Что случилось?

— Сон, — выдохнула она. — Приснилось...

Она замолчала. Перед глазами все еще стояло его лицо. Темные глаза. И шрам. Шрам, которого не было, но который появился там, в огне.

— Что? — матушка не отставала. — Что тебе приснилось на этот раз? Ты кричала чье-то имя. Гар... Гаррет? Кто это?

— А я почем знаю? Раньше видела только огонь и мужчину. Имя впервые мелькнуло. А еще шрам.

— Какой шрам?

— Вот тут, — Аэлира прикоснулась к лицу, — будто бровь разбита. Т-ты долго меня будила?

— В этот раз долго, ой долго, — мать приложила шершавую ладонь ко лбу дочери, поцокала языком. — Надо тебя к Глаголихе свести, к вещунье нашей. Не нутро мне этот сон, ох не нутро! Будто уволакивает тебя кто в подлунный мир, засасывает, как та трясина на болоте. И с каждым разом всё тяжеле просыпаешься, всё с бóльшим трудом.

— Думаешь, он пророческий? — Аэлира приподнялась на локте.

— А кто ж его знает? — мать развела руками. — Затем и говорю: надо к Глаголихе наведаться, пусть поглядит, может, заговор какой почитает. А ну подымайся, дочка! У нас тут заморочка поважнее твоего сна приключилось. Беда, можно сказать. Блины уже на столе, а остынут — хоть выкидывай.

— Какая еще заморочка, мам?

Но мать скрылась за занавеской, и ее голос, выкрикивавший кур, доносился уже со двора.

Аэлира сладко потянулась, ощущая, как по коже пробегают легкие искры пробуждающегося тела, и прислушалась к утренним звукам Лесного Удела. Вот затрубил рожок пастуха, звавшего коров за собой, а теперь звонко запел соседский петух. И сразу всполошился, затоковал весь курятник

Их деревушка была такой же, как и все в этих краях: ветхие дома из темного, почти черного дерева, покосившиеся крыши, кривые плетни, охраняемые унылыми домашними духами. Молодежь с сильным магическим даром уезжала в столицу или в Гильдии, оставляя старикам, которым деваться было некуда, счастье возделывать скудные земли да пасти кривоногих коров.

Вот скрипнула древняя доска пола – это мать вернулась в дом. Звякнул о край чана ковшик, зашипела в котле вода. Привычные шумы и запахи простой, лишенной великой магии жизни.

Но…

Аэлира радостно зажмурилась. Скоро она расстанется с этим «счастьем» и уедет в столичный Белокаменный Град. Если все сложится, как задумано, может, больше никогда не вернется в эту глухомань на краю Гнилого Леса.

И удача была с ней.

Не зря вот уже месяц по ночам ей снился один и тот же сон. С подружкой Кайлой они обсуждали каждый его момент, сидя на берегу озерного плеса, скрытые от посторонних глаз ракитами. Кайла, немного понимавшая в толкованиях, говорила:

— Огонь-то — он как птица-Жар. Она сгорит дотла и заново народится, краше прежнего. Значит, и в твоей жизни пришла пора старье палить, чтоб новому место дать.

— А ты почем знаешь? — Аэлира аж ерзала от возбуждения.

— Так на уроках истории магии сказывали. А ты сидела, да только семечки лузгала или спала.

— Скажешь тоже! Семечки, — Аэлира поджимала обиженно губы. — Монах глазел на меня сильно и все полапать норовил, потому я и притворялась спящей.

— Да знаю я. Вот похотливый козел! И вообще, кто на тебя не глазеет? На кого еще смотреть, как не на тебя? В нашей глуши да уродилась такая красавица. Чистая фея или дриада лесная.

Аэлира только отмахивалась.

— Скажешь тоже! А к чему тогда знатный муж снится и дом, что на глазах рассыпается? — К тому же самому, — Кайла голос понизила. — Стало быть, Праотцы тебя на разрыв толкают. Аль судьбу новую шлют, аль от старой предостерегают.

Вспоминать этот разговор было приятно. Аэлира даже не замечала, что сидит на мокрой постели. Каждую ночь к сну добавлялась новая деталь. Сегодня это было имя мужчины.

— Гаррет, — прошептала Аэлира. — Кто ты такой? Явь или видение?

Она вскочила, нашла заговоренный гладкий речной камень с природной дырой, «куриный бог», который всегда носила с собой на удачу, и прошептала в отверстие:

— Кайла, беги к плесу. Есть новости.

Глава 3

— Аэль, долго еще тебя ждать! — в голосе матери звенело раздражение.

— И чего это она с утра недовольная? — проворчала девушка и вскочила.

Она сбросила мокрую ночную рубаху и осталась в одном легком исподнем. Потом подбежала к отполированному до зеркального блеска металлическому щиту, висевшему на стене, и вгляделась в отражение.

На нее смотрела лесная нимфа из старых баллад.

Да, да!

Или дочь лорда-чародея, или принцесса, похищенная троллями, только не деревенская девчонка. Живое воплощение древних легенд поселилось в ветхой хижине на окраине Удела.

Невысокий рост компенсировала изящная, но сильная фигурка. Грудь, как спелые лесные яблочки, упруго поднималась, тонкую талию можно было обхватить двумя ладонями, а длинные, идеально ровные ноги были предметом вздохов всех деревенских девчонок. Все это казалось выточенным из лунного света искусным эльфом.

Огромные зеленые глаза, переливчатые, как водовороты в лесном озере, окаймленные длинными, загнутыми ресницами, наивно смотрели на мир. Со стороны казалось, что девочка постоянно чему-то дивится: падающей звезде, лесному духу, шелесту листьев.

Эта наивность осталась и сейчас, но лишь раздражала Аэлиру. Ей осточертел навязчивый образ «феи» из-за которого ее не воспринимали всерьез. Она терпеть не могла героинь баллад — трепетных, жертвенных, вечно ждущих спасения рыцарей.

И она отчаянно боролась с этим проклятым образом.

Была первым сорванцом в Уделе. Ни одна пакость не обходилась без ее участия. Бывало, вся деревня наблюдала, как мать со жгутом из коры яростного дерева гналась за Аэлирой за то, что та подменила чай сна безобидной старухе-травнице на чай птичьего щебета, или подбросила болотную квакушу в ведро к подслеповатому деду Варнею.

Все ждали, что она станет травницей, как мать, но Аэлира с двенадцати лет тайком бегала в сторожевую заставу и училась боевым искусствам у старого наемника Савелия. Ее язык был остер и меток, а в драке она могла поставить на место любого задиру.

Однако от образа сказочной девы она тоже не отказывалась, ловко используя его в своих целях.

Но одно вся деревня знала точно, как только Аэлира расцвела: ее надо срочно выдать замуж. Ни одна женщина в округе не могла спать спокойно, пока по деревне порхало это живое очарование.

— Ингрид, а Ингрид! – кричали матери у колодца старухи. – Жениха-то своей феечке уже присмотрела?

— Не ваше воронье дело! – огрызалась мать. – Сами как-нибудь разберемся.

Она тоже не понимала, откуда в их простом роду уродилось такое диво. Ошибка крови или дар древних богов? Но головную боль дочь приносила великую.

Аэлира лишь посмеивалась. На кой ляд ей деревенские мужланы? Она передернула плечами, представив себя в грубых сапогах, доящей косматых коз или собирающей навоз троллей.

Ужас! Нет.

Она в Град поедет. В Академию Иллюзий поступать. Будет иллюзионисткой! Или актрисой при дворе. Вот ее судьба.

Аэлира закружилась на месте, и длинные волосы цвета взметнулись вокруг нее, как волшебный плащ. Сегодня она наконец расскажет матери о своих планах. А если та не поймет и не поможет... что ж, тогда ночью она сбежит. Школу малых чар при храме она окончила, последние испытания сдала. На прощальный пир идти не собиралась – отец сказал, что денег на платье не даст, серебро нужно на более важное дело.

«Скупец!» – беззлобно подумала Аэлира.

Она привыкла, что мать живет под каблуком у отца, но сама терпела его придирки лишь для того, чтобы однажды расправить крылья и улететь за тридевять земель, в Белокаменный Град.

Она решительно встряхнула головой, размышляя, обрезать ли длинные пряди, ниспадавшие до самых бедер. С одной стороны, при дворе сейчас в моде короткие, угловатые стрижки иллюзионисток. С другой... Говорят, в Академию Иллюзий охотнее берут девушек с длинными волосами – признак сильной природной магии или хотя бы ее видимости.

— Решено! Обрежу!

Она метнулась к железному гвоздю, вбитому в дубовый косяк двери, и сняла тяжелые ритуальные ножницы для трав. К местной стригунье Миранде не сунешься: через пять минут весь Удел будет знать, что дочь травницы Ингрид собралась остричь свою знаменитую косу. Тут же сбегутся старухи-советчицы и начнут ворожить да отговаривать. Нет уж.

Аэлира взяла в горсть густую прядь, поднесла к ней лезвия и... замерла. Рука не поднималась уничтожить такую красоту. Увидев, как шевельнулась занавеска на двери, девушка швырнула ножницы обратно на гвоздь и прикрылась одеялом из овечьей шерсти.

– Любуешься своим отражением в щите? – заглянула в комнату мать. – Красива... ничего не скажешь.

– Ох! – Аэлира плюхнулась на кровать. – Напугала до полусмерти!

– Чего тебе бояться? Это ты всех вокруг пугаешь, – усмехнулась мать и провела теплой, шершавой от трав рукой по волосам дочери. – Хочешь, косу заплету в обережную?

– Давай.

Аэлира закрыла глаза, отдаваясь приятному ощущению. Мать медленно водила резной деревянной гребенкой, приговаривая по-староручьи:

– Созрела девка, сила в тебе бродит. Замуж по-ра…