сборник «долг за смерть»

Долг за смерть

В мире доказанной реинкарнации самоубийство — это не выход, а лишь побег. Побег от правосудия. Марк — Агент Непрерывного Правосудия, тот, кого в коридорах Департамента с мрачной усмешкой зовут Ищейкой. Его работа — выслеживать тех, кто пытался сбежать от наказания, переродившись в новом теле. Он мастер своего дела, холодный профессионал, пока в его поле зрения не попадает Эмилия Лейн — хрупкая радиоведущая с голосом, который вот уже два года является его единственным спасением от кошмаров. Расследуя её дело, Марк обнаруживает, что улики ведут не только к её прошлому, но и к его собственному.

Глава 1.

Над городом N небо было цвета мокрого асфальта, низкое и тяжелое, придавливающее крыши и души. Редкие порывы ветра срывали с него клочья туч, и на мгновение в прорехах являлись призрачные солнечные лучи — бледные, словно пальцы мертвеца, безнадежно цепляющиеся за край могилы. Дождь, лишь начинавшийся, уже обещал быть затяжным и тоскливым, как и предыдущие двадцать дней. В воздухе висела мелкая водяная пыль, проникающая под одежду, под кожу, в самые потаенные уголки сознания.

На мокрых стенах домов кое-где еще виднелись полустертые граффити: «ДУША ОЧИЩАЕТСЯ РОЖДЕНИЕМ!» и «ВЫ СУДИТЕ ТЕНИ!» — следы недавних пикетов. Мир жил по новым правилам, но дождь оставался прежним — вечным и равнодушным.

Старое радио на полке, реликт ушедшей эпохи, захрипело в унисон заоконной непогоде. Марк, не отрывая взгляда от запотевшего стекла, ударил по его боку ладонью. Что-то внутри жалобно звякнуло, сдалось, и наконец полился сдавленный, шипящий звук. Чистый — насколько чистым может быть звук, рожденный в недрах устройства, чей век должен был закончиться еще до его рождения. Новые голографические терминалы и нейроинтерфейсы были не для него. Он предпочитал старые, простые вещи. Вещи, которые не напоминали ему о работе. Марк бросил взгляд на часы с потрескавшимся циферблатом — дешёвый электронный будильник, подарок от коллег на прошедший День Агента Непрерывного Правосудия. До программы «Погодный ритм» оставались считанные минуты.

Дело было, конечно, не в прогнозах. Не в обещаниях «переменной облачности» или «вероятности осадков». Содержание любого прогноза было унизительно скудно, шаблонно, как и всё в этом мире, пытавшемся казаться нормальным после Великого Открытия. Нет, дело было в ней. В голосе.

Марк никогда и никому не признался бы, насколько он зависит от этого часа, от этих шестидесяти минут тихого спасения. Как он мчался с работы из мрачного здания Департамента Непрерывного Правосудия, сметая прохожих, чтобы рухнуть в потрепанное кресло, на ощупь найти потрёпанное радио и, прикрыв глаза, отдаться звуку. Мягкие, низкие, бархатные нотки обволакивали его измученный, изъеденный тревогой разум, вытесняя сомнения, страхи и ежедневный ужас его профессии. Если бы можно было облечь это ощущение в одно слово, он выбрал бы «тепло». Или «покой». А ещё — «дом». То, чего у него не было никогда — ни в этой жизни, ни, как подсказывало смутное чувство, в предыдущей.

Марк вырос в муниципальном приюте — одном из многих, созданных для «детей Великого Открытия». Сирот, чьи родители, узнав о реинкарнации, свели счеты с жизнью. Его детство прошло под знаком вопросов, на которые никто не мог дать ответа. Почему он панически боится белых халатов? Почему его тошнит от запаха больничных антисептиков? Почему во сне он часто ощущает себя запертым в неподвижном, беспомощном теле?

Воспитатели говорили, что это «отзвуки прошлых воплощений» — обычное дело для их поколения. Некоторых детей водили к реинкарнационным психологам, но Марку повезло меньше всего — его странности были слишком скучными, чтобы привлекать особое внимание. Зато он обнаружил в себе необъяснимый талант к волейболу. Когда мяч оказывался в его руках, тело будто оживало, вспоминая движения, которые он никогда не учил. Спорт стал его единственным убежищем, возможностью чувствовать себя живым и свободным.

Но после поступления в университет кошмары участились. Приступы парализующего страха на тренировках, внезапная мышечная слабость, — врачи разводили руками, списывая всё на «посттравматический синдром прошлых жизней». Карьера профессионального спортсмена рухнула, не успев начаться.

Именно тогда он впервые услышал её голос. Случайно поймав ночную передачу «Погодный ритм», он замер у приемника, пораженный. В этом голосе было что-то неуловимо знакомое, какое-то глубинное, почти болезненное чувство родства. С тех пор её эфиры стали его единственной терапией.

«В эфире Лия, и мы наконец переходим к долгожданному прогнозу! Но сначала, по вашим многочисленным просьбам, наш диджей поставит самый частый запрос этой недели. Джек, врубай!»

Лёгкий щелчок, и пространство комнаты заполнили печальные, удивительно нежные переливы фортепиано.

«Эта прекрасная композиция — “Tokyo” в исполнении корейского артиста RM, — после небольшой, идеально выверенной паузы продолжила она, давая мелодии просочиться в самую душу. — Знаете, эти звуки… они навевают странную, щемящую тоску по дому. Говорят, если записать «Токио» иероглифами, по-корейски это будет читаться как омоним фразы «тоска издалека». А теперь — к делу, ради которого вы все меня и слушаете».

Она тихо рассмеялась, и это звучало как хрустальный перезвон миниатюрных колокольчиков. «В нашем городе N дождливо и пасмурно вот уже ровно 21 день. Завтра, увы, друзья мои, синоптики вновь сулят нас осадками. О, говоря о которых... Хотите услышать свежую шутку? Хотя, зачем я спрашиваю, вы ведь всё равно не сможете меня остановить». Она сделала театральную паузу, и Марк невольно улыбнулся, заранее зная развязку. «Итак, кладет патологоанатом на весы легкие и мозги. Внимание, вопрос: что же он говорит?» — «Легкомыслие!» — мысленно сказал Марк в унисон с ней. «Температура завтра — 14 градусов днём, 8 — ночью...»

Финал программы всегда был одним и тем же, ритуальным, почти сакральным.

«Вот и подошёл к концу наш сегодняшний эфир. Всем огромное спасибо. Мене, текел».

АПОКАЛИПСИС

Инна раздраженно поморщилась. Запах разложения усиливался с каждым часом всё сильнее. Игорю с его менее чувствительным обонянием было легче. Однако именно чуткий нос Инны помогал им сматываться до тех пор, пока от обилия насекомых нельзя было выйти из дома. Очередного чужого опустевшего дома.

— Ты снова это делаешь, — констатировала факт Инна, прислонившись к дверному косяку. Он провёл пальцами по мягкой древесине. Этот дом был их приютом на долгий месяц, и ей было действительно жалко покидать его.

— Я знаю, что это, по большей части, бессмысленно, — согласился Игорь, не отвлекаясь от своего занятия.

Каждый раз, когда они покидали чей-то занятый без спросу дом, Игорь оставлял хозяевам письмо с благодарностями и извинениями за вторжение. Игорь наивно, но абсолютно нереалистично верил, что когда-нибудь неизвестные хозяева вернуться. Что они все вернутся домой.

Люди не верили до последнего. Идиотский оптимизм и отрица ние реальности не смогли помочь там, где современная медицина оказалась бессильна.

Вещи привычно заняли свои места в больших туристических рюкзаках, а те — в тележке, предварительно завёрнутые в полиэтилен. Игорь и Инна надели дождевые плащи, маски, перчатки, натянули бахилы, и вышли из дома. На крыше одного из соседних домов возбуждённо каркали вороны, иногда срываясь вниз, чтобы облететь открытое окно. «Там», — почти равнодушно подумала Инна.

Скоро тот дом будет кишеть насекомыми. А насекомые — значит смерть. Остальным жителям улицы, если они есть, можно выписать похоронный билет сразу. Ведь ближайшие дни обещают быть жаркими.

Первыми под раздачу попали южные страны.

Инна перевела взгляд правее и вздрогнула. Из окна коттеджа справа смотрела девушка. Она неуверенно махнула ей в приветствии, а затем задернула штору, и Инна успел увидеть, как большие колеса инвалидной коляски неуклюже развернулись. Она ускорила шаг, молясь всем богам, чтобы эта девушка не вздумала больше появляться, потому что Игорь был добрым. А быть добрым во время апокалипсиса нельзя. Она умрёт. Но они все умрут. Вопрос лишь в сроках. Инна хотел продлить их с Игорем сроки настолько,насколько получится.

Они были в путешествии уже около двух лет. Только так можно было спастись – в непрерывном движении.

Пара загрузила рюкзаки в багажник старого пикапа, туда же они затолкали сложенную тележку. В машине Инна с облегчением сняла маску и капюшон. В этот раз вёл машину Игорь, и ничего не могло помешать Инна смотреть на него.

Всё в Игоре было идеально для Инны. Она так сильно любила его теплые глаза, любила его ямочки, любила все его странности и заскоки, любила его характер. Она любила его музыкальный вкус, хотя он часто не совпадал со вкусом Инны. Она любил фильмы, которые любил Игорь. И она могла бы написать целую статью о том, что ещё она любит в Игоре. Но это заняло бы целую жизнь.

Единственное, что Инне нравилось в нынешней ситуации — они вместе. И иногда ей казалось, что этого достаточно.

Она включила колонку на панели.

ДОМ

Дорога заросшая, узкая, будто не дорога вовсе — просека. Горы на горизонте виднеются едва-едва сквозь туман.
Машина едет осторожно, это первый раз, когда я еду на ней здесь в моё солнечное детство. Только вот жаль, что солнца-то не видно. Небо вязкое и тяжёлое, словно предвещает что-то тоскливое. Почему-то возникает понимание, что мой старый дом я увижу таким, быть может, в последний раз.
Вот здесь мы с сестрой играли в русалок. Сейчас это заросший сорняками кусок земли, а раньше протекал небольшой ручеёк, рос дикий барбарис, который мы так обожали. Я до сих пор люблю воображать что-то фантастическое, покупаю барбарис, только уже одна.
Проезда к дому больше нет. Больше не толпятся машины многочисленных родственников, не слышен детский смех, который когда-то не переводился в моём отчем доме. С трудом пробираясь сквозь мокрые заросли, я всем телом проникаюсь смыслом расхожего — поросло быльём. Трава выше пояса, густая, жёсткая. Не раньше и не позже, когда я вылезла из машины, пошёл дождь, редкий и крупный. Он обжигает, словно крапива в детстве. Когда ты взрослый, почему-то уже не так чувствуешь ожоги от неё. С возрастом обрастаешь панцирем. Одежда намокла, и вроде бы должно быть прохладно, но лоб покрывается испариной.
Дом стоит всё такой же — неприступный и холодный, каменный. Однако я-то знаю, что теплее, чем в нём, мне никогда не было. В носу щиплет, но я не хочу, чтоб дом видел слёзы, я хочу ему улыбаться.
Трава стелется вплоть до мутных окон. Ступеньки заросли, а асфальтовую дорожку, что так часто любила намывать шлангом моя тётя, практически не видно из-за песка, грязи и ещё бог знает чего. На этой дорожке когда-то мы мыли ковры. В детстве это было очень весело — хлопать босыми ногами по пене, выгонять шваброй воду из ковра, только чтобы он снова намок.
Почему-то очень ярко вспоминается один из летних дней. Я прячусь в высокой траве (совсем малышка!), и издалека виднеется только мой яркий бант на макушке. Мама всегда сооружала на моей голове сложную причёску, как бы занята она ни была.
Выманить меня смогла только тётя, издалека показав мне яркую миску. Я догадывалась, что там что-то вкусное. Жизнь преподносит мне тогда только что-то хорошее. Так и получается.
Я ем тщательно помытую клубнику, обильно посыпанную сахаром, а тётя развешивает бельё на длинные верёвки.
— Скоро приедет дядя Саша с детьми, не обижай их, как в прошлый раз. Они гости.
— Но это мой дом! — возмущаюсь. — Ты сама так говорила. Значит, я главная.
— Да, это твой дом, — соглашается тётя. — И твоя главная обязанность в том, чтобы он хорошо их встретил. Дом — это не просто камни и палки, это люди, которые в нём живут. Мы друг без друга не можем, понимаешь?
Конечно, тогда я не понимала. Я просто ела сладкую клубнику, у меня ещё не было кариеса, и жизнь казалась простой и понятной, счастливой.
Виднеется полуразваленный навес. Я прохожу туда, и среди разнообразного мусора внезапно вижу какой-то проблеск цвета среди серости. Это оказывается грязная, практически истлевшая махровая подушка, с которой я спала в обнимку первые лет десять своей жизни. На глаза наворачиваются слёзы, и такое чувство появляется, словно стоишь на могиле. Могиле утраченного детства?
Однако, несмотря на слёзы, происходит кое-что другое. Я нахожу себя здесь — маленькую девочку, что ещё не знала боли, нахожу отголоски тепла, которое получала просто потому, что я есть. Те времена, когда не нужно было завоёвывать любовь. И я благодарна этому дому, что позволил мне вырасти собой.

Возвращаюсь к машине. Там я включаю кондиционер, открываю термос с горячим кофе и открываю чертежи. Я отдам свой огромный долг как наследника этого дома тем, что снова заставлю его жить и дарить любовь. Жизнь продолжается, и кто-то будет здесь смеяться и радоваться жизни, будет благодарен создателю этого мира.
Я боялась опустошённости по дороге сюда… но её нет. Боялась, что не смогу превратить это всё во что-то другое, что жадность преобладает и я не смогу изменить этот дом. Но я вдруг поняла, что этот дом на самом-то деле — всегда со мной. Он — моя основа, мой скелет.

РАССКАЖИ

— Расскажи мне о глубинах, — шепчет Ветер. Его голос тих и мягок, словно мягкие волны.

— Расскажи мне о звездах, — говорит она в ответ.

Вода мирно расплывалась по глубинам моря, покрывая все своим великолепием и красотой. Она была молодой и красивой девушкой, со сверкающими зелеными глазами и волосами, словно реки, переливающимися от бирюзового кобальта до глубокого индиго. Ветер, с другой стороны, был свободным духом, который никогда не задерживался в одном месте. Он проникал в каждый уголок земли, играя с листьями деревьев и лаская души живых существ. Ветреный и переменчивый, он нравился всем, но никогда не оставался надолго рядом с кем-то.

— Я не знаю звезд, — тихо говорит ветер только для нее. — Они выше, чем даже я могу подняться.

— Что ты видел? — спрашивает она, и ей не нужно смотреть, потому что ветер окружает ее, и он в каждом вздохе. Ветер здесь и повсюду.

— Они сверкают, как иней под утренним прикосновением, — говорит Ветер, и, хотя Вода не понимает всех слов, она знает достаточно, чтобы воспринять их, произнести в уме и никогда не отпускать. Знания Ветра более желанны, чем самая жирная рыба или лучший коралл, и потерять эту мысль означало бы потерять гораздо больше, чем себя.

— Они сияют на море так же ярко, как на небе, — добавляет Ветер. — Наверняка ты видела их ближе, чем я.

— Я этого не делала, — говорит Вода, — потому что знаю глубины.

Она знает, как всё проваливается, и остается только холод и чернота, сжимающая ее тело. Она знает, как тишина оживает под стуком зубов.

Она знает больше, чем должна.

Однако то, чем она делится, гораздо проще. Нет тьмы, нет поражения и нет зубов. Этого ровно столько, чтобы дразнить чувства и позволить любопытству вспыхнуть сквозь трещины, и когда ветер кружится и танцует на ее щеках, прося большего, всегда большего, всё, что нужно сделать Воде, это улыбнуться и сказать: «Пойдем со мной и посмотри». Вода достаточно слышала о Ветре, чтобы понять, что его гордость сочетается только с его потребностью видеть все.

На этот раз Ветер слушает.

Он здесь, в дуновении, нежные поцелуи скользят по залитому солнцем плечу, тихая болтовня ей на ухо. Обещания, произнесенные шепотом, были забыты на одном дыхании, и, хотя Вода может сохранять выражение лица с отточенной легкостью, она боится, что малейшего трепета жабр будет достаточно, чтобы выявить счастье, сидевшее в ее груди. Она должна злиться, она знает. Ей следует ускользнуть под волны и проделать с Ветром те же шутки, которые проделал бы с ней он. Ей следует делать что угодно, но не улыбаться. Потому что у нее нет никакой надежды, кроме как ощущения вкуса ветра на своем языке, легкого и свободного.

— Почему бы тебе не остаться со мной в морской пучине? Ты сможешь полетать и свободно охватить все уголки мира, пока я буду расплываться вокруг тебя, принося тебе удовольствие. – прошептала Вода.

Ветер остановился на мгновение, взглянул на Воду и прикоснулся своим бархатным ветерком к ее порывистым волнам.

— Твои слова звучат заманчиво, Вода, — ответил Ветер с легкой улыбкой. — Но я не могу остаться в одном месте. Моя природа требует перемены и постоянства движения.

— Но ты можешь ощутить истинное блаженство и удовольствие, находясь рядом со мной, в моем объятии…

Ветер пронесся мимо, играя с волосами Воды.

— Пойми, Вода, что нашим счастьем является нахождение рядом друг с другом, но каждый из нас должен оставаться верен самому себе, — прошептал он, нежно обнимая ее всей силой своей природы. — Мы слишком разные, чтобы быть вместе всегда. Твои глубины слишком губительны для меня, а моя свобода тебя раздавит сильнее, чем давление воды.