Сборник рассказов

Добрый друг

Лётчик, в небе он чувствовал себя, как дома. Десятки тысяч раз вёл он самолёт сквозь облака и бури, чувствуя себя крылатым. И однажды его руки превратились в крылья. Ему приснился сон, в котором он взлетел в небо чёрным драконом. А когда лётчик стал стар, когда он потерял высокое ясное небо, ему остались только эти фантастически реальные сны. И высоко в небе он понял, что пора вернуться на землю, к тем, кто его всё ещё любит и ждёт.

Написано в соавторстве с Ольгой Шестровой.

***

Он стал лёгким, каким был в тот день, когда впервые оседлал меня. И волосы его раньше  чёрные и блестящие, как моя чешуя, теперь казались серебристыми, словно рассветные облака над тёмным морем и чёрными скалами. 
Мой маленький хрупкий наездник, ведущий меня твёрдой рукой в ясное небо.
Мой добрый друг!
А я,  распахнув крылья, чувствуя биенье сердца своего друга, стремясь к той единственной полоске синего неба, что осталась между чёрных туч,  понимал, зачем живу на свете! 
Ради этого восторга, свиста ветра в ушах, пламени, которое раздувают потоки воздуха в моей груди. Ради высокого неба.
Я парил, вспарывая   синеву, оборачивался, чтобы взглянуть на своего друга и видел, что он счастливо улыбается, а по его  щекам стекает вода. 
Откуда  появились капли?
Ведь тучи ещё только собирались, чтобы сломаться блестящими изгибами молний и пролиться потоками на чёрный замок на самой верхушке чёрной острой скалы. 
Кажется, это были слёзы? 
Мне не дано плакать, и я не был уверен в этом.
Мой друг был бледен, его глаза не  золотые, как мои, но синие, словно небо, сияли. И воду на щеках высушил ветер. 
Ветер накинулся на нас, хотел закружить, бросить на скалы, но друг повернул меня в сторону, и мы вырвались из воздушной воронки. Полетели дальше. Я мерно взмахивал крыльями, и когда поднялся выше синей полоски, к сверкающим небесным каплям, поднял голову и закричал.
Счастье!
Какое невыносимое счастье летать!
Как прекрасно жить!
Но мой друг вздрогнул, и его сердце забилось тише, руки ослабели, он уже не направлял меня. Я сам повернул к замку. Ударился когтями о чёрную башню. И закричал, звал на помощь этих маленьких никчёмных созданий.
Они сняли  друга из седла на моей спине, он не мог идти сам. Они подпирали его. Рука моего друга скользнула по  крылу. 
Последняя ласка. 
Последний полёт. 
Когда они увели его, я снёс правой лапой  половину площадки. Меня некому было остановить. Некому было мне приказывать.
Я кричал, но кричал от боли в груди. И небо стало низким и серым.
***
Евгений Николаевич проснулся от боли в сердце. На правой руке выступила кровь. И когда он успел пораниться? Медленно встал, зажёг лампу над кроватью, паркет был холодным, а тапки пришлось вытаскивать из-под табурета, на котором блеснули стёклами очки. Наконец, он обулся и побрёл на кухню, покашливая, шаркая ногами. Бросил под язык валидол из аптечки с подоконника, дождался, пока смог выдохнуть и уставился на пальцы, израненные с тыльной стороны. Нашёл в аптечке несколько полосок пластыря, чтобы заклеить свежие ссадины.
Во сне он надышался  горьковато-солёным ароматом моря, а на кухне пахло пылью и кофе. Во сне гудел ветер в ушах, на кухне тишину разбивали на мелкие капли-секунды старинные ходики с кошачьими зелёными глазами. 
Там было высокое синее небо. Чёрные скалы. Этот упоительный полёт к утреннему блеску звёзд.
 И крылья.
А огонь внутри!
Во сне он был живым.
Евгений Николаевич кивнул фотографии жены, умершей в прошлом году. Незатейливая рамка стояла на полочке. Старик нажал кнопку электрического чайника. Пока чайник ровно урчал большим котом, посмотрел на всякий случай на экран телефона: пять утра, одно смс от оператора. 
На мгновение кухня, с расставленными на маленьком столике шахматами, с серебристым холодильником, стандартными серыми шкафчиками, узкой плитой  и округлым синим диванчиком,  с цветущим кактусом на окне и крошечным экраном на стене, показалась нереальной. 
Настоящим было синее небо над чёрным замком, сходящиеся на рассвете тучи, крепчающий ветер, буря будет долгой, а морские брызги  долетят до круглых мутных стёклышек в окнах.
Его потянуло туда.
Где у него были крылья. Где у него было небо. Снова.
Но он заставил себя  заварить чай с ароматом лайма, намазать маслом чёрный ноздреватый хлеб, включить телевизор. Постоянно повторяемые действия успокаивали и давали призрачную иллюзию настоящей жизни.  Завести бы кота, но Евгений Николаевич был стар, и если что, коту некуда будет деться.
Переставив туда, сюда чёрную ладью, так похожую на северную башню замка, он убрал звук в телевизоре и включил планшет.
На заставке была его фотография?
 Нет, конечно, не его! 
А дракона! 
Этот чёрный, как самая беззвёздная ночь в году, парящий на огромных крыльях, рогатый, с золотыми глазами ящер был точно таким, каким видел себя в горном озере в сотне километров от замка  Евгений Николаевич.  В своих странных, счастливых снах он был драконом. Он усмехнулся и включил игру, точнее сказать,  тренажёр для лётчиков.
Серый асфальт взлётной полосы остался где-то внизу. Ему распахнуло объятия родное синее небо. Он вернулся домой. И не стыдился слёз, капающих на планшет.
 Успокаивающе мигнули огни приборов. Он вёл свой самолёт, как тысячи, десятки тысяч раз, уверенно и спокойно.
Облака прошивал дождь, сверкали в тучах молнии, но ему было так уютно над бушующим океаном, над сияющими огнями городов, над множеством  игрушечных домиков, будто в объятиях любимой женщины. Когда он погнался наперегонки с белым шаром луны, зазвякал телефонный звонок. 
Неприятное треньканье вернуло его из небесной синевы. Он выслушал долгий звонок раз, два. Может, отстанут?  На третий раз Евгений Николаевич побрёл за трубкой.
- Ну что ещё?! – рявкнул он очень невежливо.
Сын, удивлённо помолчав, напомнил, что они ждут его на день рождения, свадьбу или ещё какое-то событие у внучки и правнука сегодня. Какое, он не разобрал.
- Не смогу, - прикинув, что в чужом доме он вообще не уснёт, значит, потеряет много времени зря, ответил Евгений Николаевич.
- Ба-а-ать, - проныл сын, - тебе только немного за шестьдесят, ну, понянчи правнука, наконец!
- Не смогу! – отрезал Евгений Николаевич и отключил телефон.
- Осуждаешь? – заглянул он в лицо жены на фотографии. – Брось, Маша, нам не о чем с ним разговаривать. Он поседел, стал дедом, повзрослел наш малыш, Машенька. А помнишь? Как мы с ним запускали самолётики из тетрадных листочков в клеточку? Он был таким смешным! Беленькая пушистая макушка, тёплые ладошки-солнышки, обе на моей руке помещались. А теперь? Нет неба, нет тебя. И нужен я только там. В замке.
Маша смотрела грустно и ласково, такая же фотография была на кладбище. Надо будет свезти на могилу розы, Машенька так любила алые розы. Только она его понимала. Всегда. И принимала всяким. 
Теперь он старался не смотреть на  цветы в витринах магазинов. Их алые совершенные бутоны вызывали приступы отчаяния, ему не хватало воздуха и болело глухо сердце.
 Евгений Николаевич отпил глоток давно остывшего чая, отломил корочку от безвкусного бутерброда. В холодильнике  были котлеты,  разогреть бы, игру всё равно придётся начинать сначала. Не хотелось. За окном рассвело,  бился в стекло  кленовый лист, такой же яркий и праздничный, как флаг на средней башне замка. Алый сияющий флажок с чёрным летящим драконом посредине. 
Евгений Николаевич устроился поудобнее на диване  в кухне,  под голову  сунул плюшевую потёртую подушечку, вышитую женой и пахнущую её духами-розовым маслом,  и понял, что засыпает.

Хозяин Темной башни

Аннотация: Последний в княжестве темный маг и одиннадцать его учеников с ужасом ждут проверяющего от общества  по защите детей. К ним едет светлая волшебница, а такие, как она, как правило уверены в том, что на завтрак и ужин темные маги пьют кровь младенцев, а не обедают  лишь потому, что слишком заняты созданием коварных планов. Учитель просит быть паиньками, а это очень, очень трудно. Тем более, что и у самого учителя выглядывает из шкафа скелет. 

На большой кухне Темной башни было шумно, весело, и пахло кашей. Одиннадцать учеников последнего в княжестве темного мага Эжена син’Эриада сидели на длинной лавке и сосредоточенно уминали кашу. День им предстоял нелегкий: работы по хозяйству до обеда, а после обеда занятия магическими искусствами.

Младшему из учеников было восемь лет, старшему только-только исполнилось семнадцать. У каждого на ладони красовалась  стилизованная цифра от одного до одиннадцати. Великому, и в данный момент единственному на все княжество, темному магу было лень запоминать их имена, и потому каждый получил свой порядковый номер.

Когда ученики наконец насытились, дежурившая сегодня по кухне Седьмая, принялась собирать со стола посуду.  Коротко стриженая, четырнадцатилетняя девушка, путаясь в желто-синем  платье, щелкнула пальцами, отправляя посуду мыться.  Темный маг наблюдал, как повинуясь взмахам её руки, чашки и тарелки взлетают над столом и  устремляются в раковину. Седьмая едва слышно напевала песенку, в которой просила сковородки и кастрюли ее ленится, и хорошо отмыться

Учитель усмехнулся, едва заметно кривя тонкие  губы на  узком лице, впрочем суровыми гримасами учеников ему было не пронять. В его глубоко посаженных, серо-голубых глазах они видели и ум, и участие к доставшимся наставнику сиротам. Эжен син’Эриад   подождал, пока Седьмая не освободилась от наблюдения за тем, как моет и вытирает себя посуда, и присела за стол. Затем он сказал, нарочито равнодушно:

— Кто будет перед проверяющими паясничать, получит посохом по лбу. Два раза.

Одиннадцать учеников господина темного мага печально переглянулись. Учитель сегодня был крайне зол, впрочем, ничего нового. Он вообще не отличался кротостью нрава, и вспыхивал от каждой искры, но сегодня, получив перед завтраком письмо, и прочитав его в своем кабинете, он пришел в наисквернейшее расположение духа из всех возможных.

Нерасторопной Седьмой уже попало. Она сегодня была ответственной за завтрак, но, по обыкновению, замечталась, воображая себя не то Золушкой, не то Белоснежкой, напустила полную кухню живности, которую незаметно приманила, распевая песни.

Пусть учительский гнев и поутих, новой вспышки никто не хотел, потому завтракали в полном молчании. Никому не хотелось получить от вспыльчивого мага самонаводящуюся шаровую молнию. Только Седьмая, как всегда, витала в облаках, записывая в потрепанную тетрадку отрывки из своего будущего великого романа, носящего прекрасное, удивительное и в меру торжественное, как она сама считала, название: «Последний хозяин темной башни». Учителя перекашивало каждый раз, когда он бросал взгляд на многотетрадный опус своей ученицы. У них были перебои с бумагой, лекции иногда не на чем записывать, а она романы строчит. Безобразие!

Вообще, с ним сложно было уживаться. Как учитель он был ужасен. Впрочем, его подопечные и не считали его наставником. Братом, защитником — да. Да и старше большинства учеников он был хорошо если лет на пятнадцать, если не приврал насчет возраста…

Им, и наставнику и ученикам,  некуда было друг от друга деваться. Первый, Второй и Третья  сироты, осколки войны между светлыми и темными. Их родители тоже были темными магами. Кого-то сожгли на костре, кого-то убили на поле боя. Четвертый - крестьянский сын. Пятый и Шестой просто побродяжки, не подозревавшие о своем даре до того, как повстречались с учителем. Седьмая — настоящая великосветская леди, которая сбежала из дома, поняв, кем является. На деньги, тайком присылаемые ей матерью и сестрой,  и перебивалась худо-бедно колония. Восьмой прежде промышлял воровством, Девятая и Десятая — две сестры, просидели пол жизни провели в доме, никуда не выходя,  пока война не закончилась. Одиннадцатый успел повоевать на стороне света в рядах пехоты. Иногда, очень редко, дар открывается уже у взрослого человека. Все они были нужны друг другу, и никому более за пределами Темной башни и прилегающих к ней земель.

Наставник заботился о них, как мог, обучал в меру своего разумения периодически обзывал и грозился ударить посохом по тупым головам, но никогда этого не делал. Они были семьей. Несколько своеобразной, но семьей.

И их семью собирались разрушить. Их маленькое общество было на данный момент единственной колонией темных на территории княжества. Пусть война окончилась, пусть светлые принесли официальные извинения почти полностью перебитым темным, а все же, их боялись.

И решили направить сюда, в глушь, светлую волшебницу, чтобы та проверила, не склоняет ли темный маг своих подопечных ко злу и мести. Он не склонял, но, понятное дело, если светлые захотят придраться, они найдут к чему.

— Я так и знал, что надо было захватывать мир, когда была возможность, — вздохнул маг. — Тогда бы никто мне не указывал, а уж тем более чинуши из комиссии по образованию и защите детей. От кого вас защищать? От меня? Это меня от вас защищать надо!

— А у вас была такая возможность? — с интересом спросил Восьмой. Седьмая приготовилась записывать.

Учитель встал из-за стола, одернул свободное одеяния, осадил взглядом Восьмого. Седьмая заскрипела магическим пером, связанным с оставленной в её комнате чернильницей — непроливайкой.

«Темный маг ничего не ответил своему ученику. Ветер трепал его бархатную, темную, как самая беззвездная ночь, мантию. Стальной взгляд его пронзительных, голубых глаз затуманили воспоминания. Речь его, подобная грому… »