Сценарий для двоих

Вар-ва-ра́

«Стеклом» это место называли не просто так. Здесь разбивались вдребезги человеческие надежды, бокалы с выпивкой и, судя по моему носу, лица случайных посетительниц. Я любила этот клуб примерно так же, как собственную жизнь: с горькой иронией и периодическим желанием всё послать к чертям. Но здесь никогда не встречались знакомые или коллеги, а приличное вино подавали по цене «хуже некуда» — идеальный расклад для добровольного изгнания.

На мне были джинсовые шорты. Те самые, в которых три года назад я чувствовала себя богиней, пока любовь всей моей жизни не процедил: «Слушай, может, наденёшь что-нибудь подлиннее? А то ляжки сверкают, как два прожектора». Сейчас мои ноги уже не сверкали. Они просто существовали — похудевшие, потерявшие форму, но шорты я всё равно натянула. Потому что больше нечего, да и майское пекло в этом городе случалось примерно раз в десятилетие, грех было не застать.

Белая футболка оверсайз висела на мне бесформенным мешком, скрывая всё, что ещё можно было скрыть. Перед выходом я застыла перед зеркалом и поймала себя на мысли: «Выгляжу как подросток, который стырил шмотки у старшего брата и теперь косит под панка». Отлично. В самое сердце.

У стойки бара я взяла бокал совиньона с мятой. Бармен скривился так, будто я заказала текилу с молоком, но заказ выполнил. Какая ему, в сущности, разница до моих вкусовых извращений?

Дальше началась классика: толпа, басы, чужие локти, чьи-то потные спины, очередной неудачный пикап. Идеальное место, чтобы на вечер вычеркнуть себя из реальности. Я лавировала к лестнице, где курили, где можно было хоть минуту передохнуть от бесконечного мельтешения лиц, от которых, честно говоря, устала на работе.

В телефоне, как по нотам, всплыло сообщение с незнакомого номера. Я и так знала, что там. Процентная ставка. Просрочка. Угрозы. Каждый раз одно и то же, хоть на автоответчик записывай. Я вчитывалась в буквы и думала: интересно, у коллекторов есть тариф «Довести клиента до инфаркта»? Наверное, с меня уже премию платят.

Но удар в переносицу обрушился внезапно — резкий, костяной, без предупреждения. Такой, что бокал выскользнул из пальцев и разлетелся осколками по кафелю. Кто-то рядом ахнул, забормотал извинения с диким акцентом, потянул руки.

— Господи, мисс, простите, я не хотел, я так неловко…

— Да ничего, — пробубнила я в потолок, зажимая нос. — У меня вообще-то день рождения не скоро, но спасибо за сюрприз. Оригинально.

Эмоциональный паренёк не понял. Его друг, который стоял рядом, тоже не понял. А кто-то третий — высокий, молчаливый, с лицом человека, который уже устал от всего этого ещё до того, как пришёл в клуб, — просто отодвинул обоих в сторону.

— Иди и проспись, — сказал он пьяному другу на чистом английском, и тот послушно исчез вместе с приятелем.

Я скосила глаза. Надо мной возвышался великан. Софиты били ему в спину, так что лица было не разглядеть — только тень, очерченная светом.

— Отойдите, — сказала я. — Я сама разберусь.

— Нет, — сказал он. — Уберите руку. Дайте посмотрю.

— Я сказала — отойдите, — повторила я жёстче, но руку убрала. Потому что кровь в этот раз текла так, что я реально начала пугаться.

Он не отошёл. Вместо этого медленно… слишком медленно, протянул руку к моему лицу. Его пальцы — холодные, твёрдые, уверенные — дотронулись до переносицы.

— Не дёргайтесь. Вы неправильно держите. Нужно зажать переносицу, а не... нос. — Он запнулся, подбирая слово, и я наконец поняла: акцент. Английский. Или американский? Неважно. Иностранец.

— У меня большой опыт разбивания носа, — прошипела я. — Я знаю, как держать.

— Судя по тому, что кровь течёт по подбородку, ваш опыт... — он сделал паузу, — ...дал сбой.

Я хотела ударить его по руке. Честно. Но сил почему-то не было. И от него пахло мятой. Свежей, чистой, абсолютно неуместной в этом липком, прокуренном клубе. Я просто растерялась.

— Пойдёмте, — сказал он. — Сядете.

— Я никуда не…

— Пойдёмте. — Тон, которым это было сказано, мог разморозить Арктику и заморозить её обратно.

Он не спрашивал. Он просто взял меня за локоть и повёл вниз по лестнице. Толпа расступалась. Я спотыкалась, но он держал крепко.

— Вы всегда такой властный? — спросила я в спину.

— Только когда у девушки идёт кровь, а она говорит, что всё нормально.

— У меня всё нормально.

— Вы повторяетесь.

— А вы бесите.

— Неудивительно, — сказал он с лёгким акцентом, растягивая гласные.

Я замолчала. Потому что возразить было нечего.

Он усадил меня за свободный столик в углу, пододвинул стул и сел напротив. Подозвал официанта, бросил несколько фраз по-русски — чисто, но с тем же неуловимым акцентом.

— Лёд, чистые салфетки и воду без газа. — Он смерил меня взглядом. — И два мохито. Один безалкогольный.

Официант кивнул и исчез.

Я сидела, зажимая нос мокрой красной салфеткой, и смотрела на него исподлобья. Он не отводил взгляд. Во рту у него что-то блеснуло — он жевал жвачку.

— Вы всегда готовы спасать девушек от истечения кровью? — спросила я.

— Нет. Только когда иду в клуб с коллегами. Опыт подсказывает, что кто-то обязательно что-нибудь или кого-нибудь разобьёт.

— И часто вы спасаете незнакомых девушек?

— Вы первая.

— Повезло мне.

— Взаимно, — в его голосе мне послышалась усмешка.

Он чуть наклонил голову, разглядывая меня так, будто я была экспонатом в музее. Потом вдруг спросил:

— Как вас зовут?

— Варвара, — ответила я и сразу пожалела. Слишком официально. Слишком по-дурацки.

Он моргнул. Его губы беззвучно повторили имя, словно пробуя на вкус.

— Вар-ва-ра, — раздельно, с твёрдым рыкающим «р» и ударением на последний слог. Это прозвучало так чужеродно, будто он пробовал экзотическое блюдо и не знал, понравится ли.

— Можно просто Варя, — буркнула я.

— Варя? — Он снова повторил, теперь мягче, но «р» всё ещё царапало слух. — Варя... — Он покачал головой. — Нет. Вам идёт полное. Вар-ва-ра. — Он снова сделал ударение на последний слог, и это прозвучало почти торжественно.

Чужая футболка

Варвара

Первое, что я осознала — это тишина.

Не та тишина, к которой я привыкла дома, где даже в три часа ночи слышно, как за стеной дребезжит старый холодильник Раисы Михайловны и как где-то далеко проезжает запоздалая машина. Здесь было тихо так, будто кто-то накрыл весь мир стеклянным колпаком. И под этим колпаком пахло... чужим.

Первое, что я увидела, заставив себя открыть глаза, — потолок. Белый. Чистый. Дорогой.

Дома у меня потолок обклеен пожелтевшей от времени пенопластовой плиткой — такой старой, советской, которую в девяностые клеили во всех квартирах, потому что это было дёшево и сердито. В углу, над кроватью, три плитки вообще держатся на честном слове и с божьей помощью — я уже полгода собираюсь их подклеить, но руки всё не доходят. То работы много, то сил нет, то просто плевать.

А этот потолок сиял такой девственной белизной, что на него больно было смотреть.

Я зажмурилась обратно. Голова раскалывалась так, будто ею вчера бились об стену. Господи, за что? Кто придумал «Лонг-Айленд»? Почему я вчера решила, что это хорошая идея? Язык во рту — как наждачная бумага. Губы искусанные в кровь. Тело ломит так, будто я не в клубе пила, а мешки с цементом разгружала.

И это... это не моя кровать.

Я села рывком — и тут же пожалела об этом. Мир качнулся, в глазах потемнело, к горлу подкатила тошнота. Я замерла, вцепившись в простыню, и дала себе минуту, чтобы не умереть прямо здесь. Сделала несколько глубоких вдохов, считая про себя: раз, два, три... Вдох. Выдох. Главное — не блевануть на эти белоснежные простыни. Они, судя по всему, стоят больше, чем моя месячная зарплата в «Зёрнах».

Я медленно, с ужасом приговорённого, огляделась.

Номер. Дорогой. Не супер-люкс, конечно, но точно не та дыра, которую я могла бы себе позволить, даже если бы не отдавала все деньги коллекторам. Тёмные шторы, приглушённый свет, дизайнерское кресло в углу. На столе — стопка бумаг, бутылка воды, ноутбук, какие-то мужские мелочи. На полу — грубые ботинки, брошенные небрежно, но в остальном всё идеально аккуратно.

Стоп. Кресло.

Я замерла, боясь дышать.

Там спал он.

Киаран.

Имя всплыло из вчерашнего тумана вместе с обрывками воспоминаний, которые я пыталась не подпускать слишком близко. Клуб. Разбитый нос. Мохито. Его взгляд — тяжёлый, прямой, немигающий.

И мой рэп.

Мой. Рэп. Про. Мяту.

Я закрыла лицо руками и мысленно закричала. Так громко, что даже медведь из спячки пробудился бы. Но, благо, Киаран не медведь и не телепат, чтобы слышать мои панические вопли.

Он спал сидя — голова чуть запрокинута, руки сложены на груди, длинные ноги вытянуты вперёд. На нём была та же футболка и джинсы, что и вчера. Видимо, вообще не ложился. Просто сел в кресло и вырубился, как солдат в дозоре, который не имеет права оставлять пост, пока я дрыхну в его кровати.

Я отдернула одеяло, чтобы встать — и замерла.

На мне была не моя одежда.

Чёрная огромная футболка. Висела как балахон, сползала с плеча, пахла тем самым древесным парфюмом, который я смутно помнила с вечера.

Мои вещи обнаружились в другом углу комнаты — джинсовые шорты и та самая белая футболка, еле пережившая эту ночь, аккуратно висели на сушилке. Я присмотрелась: пятна не отстирались до конца, просто стали тусклее. Видно, что пытались. Старались даже. Но без специальных средств это оказалось нереально — на белой ткани всё ещё угадывались бледно-розовые следы вчерашней бойни.

Я сглотнула.

Он меня раздел. Снял одежду. Натянул свою футболку. И всё это время я была в отключке, как бревно.

Паника накрыла с головой — липкая, холодная, тошнотворная. Я судорожно прислушалась к себе. Тело болело — да, но это была боль после алкоголя. Голова раскалывалась. Мышцы ныли так, будто я всю ночь танцевала, хотя последнее, что я помню — это как я читаю рэп, а он сидит напротив с абсолютно каменным лицом.

Ниже пояса не было ничего, кроме смутного ощущения «я вообще не понимаю, где нахожусь». Ни боли, ни саднения, ни той особенной ломоты, о которой пишут в женских форумах после «первой ночи».

Я выдохнула. С облегчением. Стыдливым, но облегчением.

Набравшись решимости и подгоняемая паникой, я всё-таки откинула одеяло и спустила ноги на пол. Стараясь двигаться бесшумно, добралась до сушилки и переоделась, не делая резких движений.

Взглядом на тумбочке обнаружила свою сумочку и телефон, заботливо воткнутый в розетку. На экране горело двенадцать пропущенных — коллекторы, мама, Маша с работы. Два сообщения от неизвестных номеров с текстами, которые я даже читать не стала. Разберусь с этим на светлую голову.

Сунув телефон в карман, я прокралась к двери, натянула кеды и оглянулась в последний раз.

Он всё так же спал. Даже не шелохнулся. Дышал ровно, глубоко. Во сне его лицо было... нет, не беззащитным. Скорее, отстранённым. Будто даже во сне он держал дистанцию. Будто привык никого не подпускать.

И тут до меня дошло.

Я его знаю.

Из глубин памяти всплыл образ — экран телевизора, какой-то сериал, подростковый, старый. И он там. Моложе, без этой усталости в глазах, но с тем же шрамом на брови. Ирландский актёр, который играл... кого? Я не помнила. Но лицо — лицо было то же.

Нет. Бред. С ума сойти можно. Иностранный актёр, звезда подростковых сериалов, посреди Москвы, в каком-то клубе, стирает мои окровавленные вещи и спит в кресле, пока я отсыпаюсь на его кровати? Это уже не паника, это галлюцинации. Наверное, мне подмешали что-то в тот «Лонг-Айленд».

Я замерла, вглядываясь в его лицо. Мало ли в мире похожих людей? Акцент, шрам, скулы — просто совпадение. Дурацкое, неуместное, но совпадение.