Сценарий на двоих

Глава 1

Мин Джун распахивает глаза за минуту до того, как мир взорвётся трелью будильника.
Он не тянется к телефону. Бесполезно. Пустота в уведомлениях стала такой же привычной, как этот утренний холод в пояснице. Организм — предатель, который слишком хорошо выучил роль. Шесть месяцев он просыпается ровно в шесть сорок семь, будто кто-то внутри него каждый раз нажимает кнопку «продолжить страдать».
Сначала — глаза. Сухие, с песком на веках. Потом — тишина. Такая плотная, что закладывает уши. А потом — запах. О, этот мерзкий, липкий запах, от которого хочется свернуться клубком и провалиться обратно в небытие. Сырость, поднимающаяся из-под пола, старая трухлявая древесина, которая дышит гнилью, и… горечь. Дешёвый кофе, который он сварил вчера и даже не вспомнил о турке. Она стоит на плите, чёрная, с пригоревшим дном, и выплёвывает в воздух воспоминания о единственном ритуале, который ещё остался в его жизни.
Он лежит на боку — поза эмбриона, поза человека, который пытается спрятаться от мира в единственном оставшемся убежище. Лицом к стене. Обои… боже, они когда-то были бежевыми. Два года назад, когда он ещё верил, что ремонт — это начало новой жизни. Теперь это серое, заплаканное полотно. Тёмные разводы от протечек тянутся вниз, как слёзы, которые стена проливает за него.
Прошлой весной… ах, эта проклятая весна. Вода заливала пол каждые три дня. Он до сих пор помнит этот холодный шок, когда ступаешь босой ногой в лужу посреди ночи. Он купил резиновые сапоги. Ярко-жёлтые, дурацкие. Ему было стыдно. Стыдно надевать их даже в собственной квартире, где никто не видит. Но он надевал. Потому что холод оказался сильнее гордости. Потому что гордость он продал за первую зарплату три года назад.
Будильник взрывается. Мерзкая, механическая трель, от которой подскакивает сердце. Он вслепую шарит рукой по полу — ночной столик сломался в августе. Он помнит этот день. Просто взял и сложился, как карточный домик. Мин Джун тогда подумал: «И ты меня бросаешь?». И не купил новый. Теперь телефон лежит на полу, среди пыли и крошек, и это правильно. Всё его достоинство давно на этом полу.
Он сбрасывает звонок дрожащим пальцем. Экран вспыхивает — и режет глаза своим холодным белым светом. Уведомления.
Ноль пропущенных. Никто не звонил. Мать не взяла трубку вчера — и сегодня не появилась чёртова иконка пропущенного вызова.
Ноль сообщений. Ни одного «привет», ни одного «как ты», ни даже спама от интернет-магазина.
Одно письмо. От HR. Мин Джун не открывает его. Он уже знает текст наизусть: «Уважаемый господин Мин, напоминаем о встрече в 10:00…»
Он знает, что будет на этой встрече. Увольнение. Третье за два года. Слово, которое потеряло смысл. Как «боль». Как «стыд». Как «потом».
Мин Джун садится. И мир вокруг него издаёт жалобный, раздирающий душу скрип. Кровать — узкая, солдатская, с панцирной сеткой, которая впивается в рёбра даже через матрас. Каждая пружина помнит его бессонные ночи. Каждая — стонет от каждого его движения.
Он смотрит на пододеяльник. Тот весь в катышках, серый, когда-то синий. Две недели? Три? Он не помнит, когда менял бельё в последний раз. И не хочет помнить. Потому что помнить — значит признать, что он опускается на дно. А он уже на дне. И снизу скребутся.
Комната. Двенадцать квадратных метров. Меньше, чем камера в тюрьме для мелких преступников. Окно — нет, не окно. Щель под потолком. Узкая, замызганная полоска, через которую видно только ноги прохожих. Сейчас там темно — ноябрьское утро не дарит даже намёка на рассвет.
Топ-топ-топ. Кто-то идёт в сапогах. Женщина. Он различает это по шагу — мелкому, быстрому, с лёгким перекатом на носок. Боже, до чего он докатился? Он научился угадывать пол, возраст и настроение человека по звуку шагов над головой, потому что больше ему не на что смотреть.
Три монитора на столе. Словно три гроба, в которых похоронены его мечты.
Первый — погас навсегда. Он сгорел в прошлом месяце. Мин Джун помнит этот запах горелой платы и свою тупую, животную панику: «На что я теперь буду работать?». На новый нет денег. И не будет.
Второй — горит. Строки кода. Тысячи проклятых строк, которые он не может дописать третью неделю. Проект «Элизиум» — система автоматизации для малого бизнеса. Восьмой стартап, в который он вложил душу. Свою искалеченную, уставшую душу. И восьмой, который умирает. Мин Джун смотрит на курсор, который мигает в конце недописанной функции, и слышит, как внутри него что-то обрывается.
Третий — хранит его единственную любовь.
Скриншот. Он смотрит на него каждое утро уже два года.
Девушка у колонны. Светлые волосы падают на бледную, почти прозрачную кожу. Опущенные глаза — в них столько боли, что Мин Джун задыхается каждый раз. Она стоит на балу. Кругом музыка, смех, шелест платьев. Но вокруг неё — пустота. Вакуум. Все танцуют с другими, смотрят на других. Даже разработчики прошли мимо.
Визуальная новелла «Пепел роз». Лилиан Сноу. Второстепенный персонаж. Жертва. «Серая мышь», — пишут на форумах. Мин Джун не помнит, почему начал играть. Кажется, кто-то из коллег сказал: «Отвлекись, расслабься, там красивая рисовка».
Он прошёл первый рут за вечер. Второй — за следующий. А на третьем нашёл Её.
Ту сцену у колонны никто не проходил. Она была необязательной, вырезаемой, просто для «атмосферы». Разработчики и не думали, что какой-то тридцатилетний парень из Сеула, сидящий в подвале, застрянет на этом кадре на десять минут. И заплачет. Впервые за пять лет.
Потому что он увидел не драматичную героиню. Не злодейку. Не принцессу в беде. Он увидел себя.
Человека, которого не замечают.
В папке «Пепел_роз/скрины» теперь двести тридцать семь файлов. Почти все — с Лилиан. Фанат. Не пишет постов. Не комментирует. Не ходит на форумы. Он просто… смотрит.
Когда код не компилируется. Когда начальник повышает голос. Когда мать не берёт трубку. Когда за окном идёт дождь и вода снова заливает пол — он открывает скриншот. И смотрит.
«Как ты там? — шепчет он в пустоту. — В своём замке? Всё так же одна?»
И ему становится чуть легче. На глоток воздуха. На один удар сердца. На одну строчку кода.
Сегодня двадцать третье ноября.
В десять его уволят. Он знает это так же точно, как время пробуждения. Это знание не вызывает паники. Только тяжёлую, мёртвую усталость. Как будто ему снова двадцать, он тащит на горбу мешок цемента и понимает, что вершины не существует.
Мин Джун встаёт. Ноги касаются холодного пола. И сразу — хруст. Пустая упаковка от рамена. Он не вынес мусор вчера. И позавчера. Запах доширака смешивается с кофейной горечью и сыростью, и это запах его жизни.
Он идёт в душ. Пластиковая будка, купленная в «Даи Со» за весемьдесят тысяч вон — все сбережения того месяца. Она течёт. Всегда течёт. Каждый чёртов день, когда он моется, вода собирается мерзкой лужицей у унитаза. Он подкладывает полотенце. Старое, с дыркой. Тряпка, которая ничего не впитывает.
Он стоит под ледяной водой и смотрит, как грязь стекает по телу. Но грязь внутри не смыть.
Зеркало над раковиной запотело. Он проводит рукой — и видит его. Того, кого он ненавидит больше всего на свете. Тёмные круги под глазами — словно кто-то нарисовал их углём. Небритость — неделя, две? Плечи, ссутуленные годами сидения перед монитором. Словно он несёт на себе весь этот мир. И мир давит.
Ему двадцать восемь. Выглядит на тридцать пять. Чувствует на все пятьдесят.
Мин Джун смотрит на телефон. Открывает «Пепел роз». Галерея. Скриншот.
Лилиан стоит у колонны.
«Как ты там? — думает он. — Всё так же одна?»
Кофеварка плюётся готовым напитком — чёрным, горьким, без сахара, без молока. Как его жизнь.
Он пьёт кофе стоя у окна. Смотрит на ноги прохожих.
Женщина в розовых кроссовках. Мужчина в чёрных ботинках. Ребёнок в сандалиях — для ноября это странно, почти безумно. Все куда-то идут. Спешат. Живут.
У него тоже есть куда идти.
На увольнение.
Он допивает кофе. Ставит кружку на подоконник. И делает шаг вперёд, в свой серый, холодный, пропахший кофеином и отчаянием день.
Потому что где-то там, на экране, в вымышленном мире, стоит девушка, которую никто не замечает.