Счастливое Насилие

Счастливое Насилие

Угнанный микроавтобус мы спрятали в гараже. Когда Лайка увидела его, она скривила лицо, словно надкусила лимон: «И вы на этом убожестве собрались в тур?» Тогда мы и поняли, что это оно самое. И начали подготовку.

Танграм и Буби вытащили все сиденья из автобуса, смастерили перегородку, разделявшую пространство на две комнаты. В дальнюю комнату мы с Манчу приволокли широкий мягкий матрас, сделали для него деревянное основание и назвали все это чудо спальным местом.

Затем Буби где-то раздобыл мини-бар, Танграм притащил генератор, а я сделал внутри автобуса столешницу с откидной крышкой. Лайка повесила ярко-желтые занавески на окна. А перед этим Манчу приварил к окнам решетки, объяснив, что вообще-то «этот хренов дом на колесах должен выглядеть подобающе для панк-рокеров вроде нас!»

У нас собственная группа. Не сильно известная, зато в своих кругах легендарная. Буби очень хотел продавать во время тура оригинальный мерч и взял с собой коробку с дюжиной белых футболок, на которых они с Кирой по трафарету выводили название нашей группы – «Счастливое Насилие».

В день перед началом тура в автобус набилось шестеро человек. Танграм – вокалист и лидер группы – белобрысый парень-перекати-поле в рубашке на голое тело и рваных кедах, из которых выглядывал большой палец. Манчу – бас-гитарист, беспредельщик, весь в татуировках и зеленой бандане, как у Джимми Хендрикса. А на барабанах – торчок Буби – худой, как жердь, весельчак в клетчатой кепке, плавках и шлепках.

Еще здесь затесалась Лайка – «типа менеджер» нашей группы – девушка-курилка с крутым нравом и длинными, до самой задницы дредами. И Кира – возлюбленная Танграма, девчонка из богатенькой семьи, вся такая хорошенькая, но явно не соображающая головой, раз сбежала из дома вместе с бандой панков в задрипанном автобусе.

Шестой по счету – я. Просто чудак, утром страдающий от скуки в офисе отцовской конторы и по вечерам беспечно болтающийся в музыкальном магазине, где и познакомился с Танграмом. С детства меня пытались посадить на седативы, потому что я был «неспокойным» ребенком. Вечно перечил взрослым, прогуливал школу, ломал все, что не так стоит, воровал все, что не так лежит.

А потом познакомился с музыкой. И меня прорвало.

Сидя у себя в комнате, я накидывал черновые тексты песен по методу нарезок старины педика Берроуза. А мелодии к песням придумывал благодаря эффекту гипнагогии – когда в момент погружения в сон резко очухиваешься и начинаешь бешено шевелить мозгами. Только вместо стального шарика, с которым надо засыпать, я брал виброяйцо своей старшей сестры. Оно работало ничуть не хуже.

Как-то однажды на работе, когда я пытался написать припев к очередной песне, за спиной у меня остановилась коллега. Молча смотрела, а потом сказала: «Погоди, ты что, из этих... квадратноголовых музыкантов?». Я свистнул от неожиданности и придумал название для будущего альбома – «Квадроголова».

У Лайки закорючки на лице свело от восторга, когда я представил ей парочку песен с альбома «Квадроголовы». Тогда-то и родилась идея собрать группу.

«Счастливое Насилие» начало свой тур по городам примерно в начале лета. По нашим планам к середине осени мы должны были вернуться домой. Но уже через две недели путешествия вся банда выдохлась. Мы подолгу не спали, мало ели, почти не мылись, так как редко останавливались в отелях. Постоянные споры о том, кто с кем сегодня спит – на нашем спальном месте помещалось максимум три человека – выжимали все силы, и мотивация продолжать тур быстро угасала.

Но оставался и положительный момент – Лайка организовывала для нас реально отличные места для выступлений: рок-н-ролльные бары, открытые сцены на набережных, актовые залы местечковых домов культуры. Все по высшему разряду. В этом Лайке не было равных. Если раньше я называл ее «типа менеджер», то спустя всего пару дней тура в моих глазах она выросла до «суперменеджера» нашей группы.

Только вот группа совсем сдулась.

Танграм порезал себе пальцы струнами и не мог играть, Кира с огромными мешками под глазами каждый день умоляла Танграма вернуться домой, Манчу начал пить, все больше превращаясь в обезьяну, а вечно веселый Буби впал в депрессию. Только мы с Лайкой еще оставались в бодром расположении духа, держась друг за друга.

Я помню то чувство, охватившее меня. Летний день на сиденье автомобиля, и рядом ее тонкие загорелые коленки. Длинные дреды, светло-зеленые солнцезащитные очки, она курила сигарету и смотрела на меня, как хозяева смотрят на своих любимых домашних питомцев. Я поцеловал ее. Она залезла ко мне на колени, продолжая с нестерпимым желанием обсасывать мои губы. Одной рукой я стягивал с нее джинсовые шортики, другой искал в бардачке машины презервативы.

Через месяц после начала тура мы отыграли самый бездарный концерт в жизни. Танграм с забинтованной рукой постоянно мазал по струнам, обкуренный Буби так меланхолично стучал по барабанам, что казалось, сейчас прямо там, в своем углу, и умрет. И только Манчу рвал и метал на сцене, танцевал под собственные дикие вопли, а в конце его стошнило на свои кроссовки.

Мы с Кирой и Лайкой с ужасом смотрели на банду из-за кулис. И тогда я понял, что «Счастливое Насилие» достигло пика саморазрушения.

Почему меня не было на сцене? Меня никогда не было на сцене. Я не умел играть ни на одном музыкальном инструменте. Вместе с тем мою голову озаряли самые прекрасные мелодии, и чтобы не потерять их, я еще в школе выучил нотную грамоту. Знал ее как свои пять пальцев и записывал с ее помощью рождавшиеся «озарения».