Счастливый мир

Счастливый мир

Глеб Хрящ обожал сравнивать мозг с гниющим персиком. Мягкий, полный извилин-червяков, готовый лопнуть от малейшего перепада давления. Идея квантового скачка, их детище, их безумная ставка в казино мироздания, казалась ему именно таким перепадом. Давление невыносимое. Лев Гордеев, его коллега, соратник и главный подопытный кролик этого цирка, стоял перед порталом. Не блестящий шлюз в стиле фантастических фильмов, а гудящий, пахнущий озоном и жареными конденсаторами монстр из полированного титана и спутанных сверхпроводящих шин, втиснутый в бетонный подвал нижегородского НИИ «Прогресс». Стены, вечно мокрые от конденсата, походили на вспотевшие ребра гигантского механического трупа.

— Готов, Левка? — Хрящ хрипло кашлянул, поправляя очки, заляпанные чем-то, похожим на машинное масло. Его лицо, изборожденное морщинами и вечной усталостью, напоминало рельефную карту апокалипсиса. — Там… там может быть всё. Или ничего. Пиздец, одним словом.

Лев молча кивнул. Глаза, обычно живые, острые, сейчас были пусты, как окна брошенного дома. Он не боялся небытия. Он боялся другого бытия. Того, где его не было. Где его аналог, маленький Лёва, не выжил после той июльской грозы на даче, когда старый дуб, прошитый молнией, рухнул именно на ту песочницу… В его мире – Лев отделался переломом ключицы. Но математика вероятностей, холодная и беспощадная, которую они сами и создали для расчета скачка, показывала: есть ветка. Ветка без него. Где родители не похоронили часть души. Где она… Катя… не стала женой его бывшего друга Дмитрия, сбежавшего потом с казенными миллионами в Азию. Где всё правильно.

— Запускай, — выдавил Лев. Голос звучал чужим, металлическим.

Хрящ плюнул под ноги, на маслянистый пол. — Ну, поехали, блядь. В добрый час, или в пизду. Генераторы на максимум! Контур стабилизации… игнорируем красную зону! — Его крик потонул в нарастающем гуле. Лампы дневного света затрепыхались, погасли, сменившись аварийным красным сиянием. Воздух загустел, запах озона стал резким, режущим. Титан портала засветился изнутри синим, холодным, как глубины космоса.

Лев шагнул вперед. Не в сияние. В разрыв. Ощущение было… как будто тебя вывернули наизнанку через игольное ушко. Кости скрипели не от боли, а от неправильности. Сознание расплющилось в тонкую пленку, натянутую на бесконечный каркас чужих воспоминаний. Он видел лица родителей на похоронах маленького гроба. Видел Катю, плачущую у окна в дождь… не о нём. Никогда не о нём. Потом – тьма. Густая, липкая, как деготь.

***

Очнулся он на холодной земле. Запах прелой листвы, дыма и… бананов? Открыл глаза. Серое небо Нижнего Новгорода. Но не Нижний. Знакомая детская площадка в парке «Швейцария». Та самая. Но песочница была цела. И дуб… дуб стоял, могучий, невредимый. Лев поднялся, пошатываясь. Тело болело, как после десяти раундов с боксерской грушей. Он потрогал лицо. Настоящее. Плотное. Живое. Но мир… мир вибрировал. Как плохо настроенный телевизор. Края предметов слегка двоились.

— Мальчик? Ты в порядке?

Голос. Голос, от которого сжалось всё внутри. Он обернулся. Мама. Его мама. Лидия Павловна. Но… моложе. Глаза без той вечной печали, что въелась в них в его мире после смерти отца от пьянки. Она смотрела на него с искренним беспокойством, держа за руку маленькую девочку.

— Я… я упал, — прохрипел Лев. Голос срывался.

— Ой, бедненький! Да ты весь дрожишь! — Она подошла ближе, протянула руку. — Давай помогу. Ты местный? Лицо знакомое… ой, Господи! — Она замерла, вглядываясь. Глаза ее расширились. — Лёвочка? Лёва? Да не может быть!

Он почувствовал, как земля уходит из-под ног по-настоящему. Она узнала его? Взрослого? В мире, где он умер в пять лет?

— Мам… — он поперхнулся. — Лидия Павловна? Вы меня… знаете?

— Лёва, родной! — В ее глазах блеснули слезы. Она схватила его за руку, крепко, по-матерински. — Да как же не знать! Мы же… мы же тебя похоронили! Но это… это же ты! Вылитый папа в молодости, только глаза… мамины. Ой, что я несу! Ты живой! Живой! — Она зарыдала, прижавшись лбом к его плечу. Девочка испуганно смотрела то на мать, то на незнакомого дядю.

Это был бред. Кошмарный, сладкий бред. Машина скачка… она не просто перенесла его тело. Она вписала его? Вплела в ткань этой реальности? Как гнойник в здоровую плоть?

***

Дом. Его дом. На окраине, в Сормово. Но не убогая хрущевка, а аккуратный коттеджик в стиле «новый русский минимализм». Отец, Николай Семёнович, встретил их на пороге. Не синий от водки, не в помятом тренике, а в чистой рубашке, подтянутый. Глаза ясные. Увидев Льва, он не заорал, не схватился за бутылку. Он побледнел как полотно, прислонился к косяку.

— Лида… что… кто это?

— Коля, это чудо! Это наш Лёва! Вырос! Живой! — Мать втащила Льва в дом, не выпуская его руку.

Николай Семёнович медленно подошел. Тяжело дышал. Потом его рука, грубая, рабочая, но не дрожащая, коснулась щеки Льва. Провела по скуле.

— Сынок? — хрипло выдохнул он. — Это… как?

Лев не знал, что сказать. Он бормотал что-то про амнезию, про детдом, про долгие поиски. Ложь липла к зубам, как тухлая пастила. Но они хотели верить. Отчаянно, истерично хотели. Их мертвый мальчик вернулся. Чудо. Они обняли его, плакали, смеялись, накрыли стол. Лев чувствовал себя вором. Вором, укравшим жизнь у маленького мертвеца и подсунувшим вместо нее себя – изношенного, с трещиной в душе. Мир все так же вибрировал. Иногда из угла зрения выплывали странные тени – не люди, не предметы, а сгустки мерцающего хаоса. Он списывал это на стресс, на последствия скачка.