Счастье в декларацию не вносим

1 глава

Чтоб не пил, не курил,

И цветы всегда дарил.

В дом зарплату отдавал,

Тёщу мамой называл.

Был к футболу равнодушен,

А в компании не скушен.

И к тому же чтобы он

И красив был, и умён[1]

Глава первая

 Командная работа очень важна! Она позволяет сваливать вину на сокомандников

 (Из записок отставного сержанта) 

 Тётушка Линмари, пусть ей Седьмой мир покоем станет, любила говаривать: «Свою работу обожать надо, иначе с тоски дохнуть начнёшь, а там и копыта отбросишь!» Спорить с ней всегда было сложно и не только потому, что она вечно правой оказывалась – от неудобных ей аргументов старая леди попросту отмахивалась и очень убедительно прикидывалась глухой. Ну да речь не об этом.

 В общем, свою работу надо любить – это безусловно. Но не в четыре же часа утра, когда за окнами ещё темень беспросветная! В такое время с нежными, а тем более светлыми чувствами у всех нормальных существ плохо, даже у закоренелых трудоголиков. Потому Эль, глаза упорно не открывая, наоборот, сильнее зажмурившись, сунула голову под подушку, а для надёжности ещё, одеяло сверху натянула. Моментально стало жарко и душно, зато так притворяться беспробудно спящей – хотя бы перед собой – проще.

 В дверь снова пару раз ботнули, а потом так вдарили, что даже из спальни было слышно, как натужно скрипнул массивный бронзовый засов. Видимо, на подмогу нетерпеливым подоспел таран.

 Дом, понятное дело, на эдакую настойчивость никак не отреагировал, из-за стен ни звука не донеслось, даже писка проснувшейся совести не слышно. Впрочем, кому, вернее, у кого пищать? Аниэра наверняка ещё с гулянки не вернулась, Джастин, чай, кустики метит, в смысле, обходит дозором вверенную территорию – луна ведь только зайти успела, а Рернег отродясь такими досадными недостатками, как совесть не страдал. Вот чести у него – хоть ложкой черпай, а совесть – извините! – почти истинному лорду, к тому же серьёзному исследователю, по статусу не положена.

 В дверь снова шарахнули.

 Эль села, сбросив на пол разом и подушку и одеяло, запустила пятерни в шевелюру, успевшую за ночь сваляться в войлок, растрепала, яростно почесавшись, как шелудивая кошка.

 – Иду! – крикнула непонятно кому – ясно же, снаружи её слышать никак не могли.

 Да и долбить дверь тараном им явно понравилось, вот они и ботали уже не из желания достучаться, а просто от радости жизни: бах-бах-боть! Бах-бах-боть!

 Таможенница поспешно накинула халат, сунула ноги в тапочки, мельком глянула в зеркало. Ничего хорошего оно не отражало: всклокоченная, лицо со сна опухло, на слишком яркой щеке рубчатый оттиск простынных складок. Впрочем, ей не за красоту деньги платили, да и весельчаки снаружи затаились, за осадной башней побежали – не иначе.

 Стоило злосчастную дверь открыть – и дом моментально перестал быть тихим и сонным, с испугу даже будто в размерах уменьшился, бедолага. Собственно, Эль тоже невольно голову в плечи вжала, с трудом подавив желание под конторку залезть. Но кто не испугается, когда в и так небольшую, в общем-то, комнату, ещё и перегороженную надвое заборчиком с калиточкой, вваливается толпа купидонов? Недаром же их считали откровенно отмороженными ребятами – это в Рагосе-то, где недостатка больных на всю голову никогда не ощущалось!

 – Привет, таможня! – радостно поприветствовал Эль белокурый красавчик: ростом четыре локтя, в плечах косая сажень, лишь от вида одних кубиков пресса любая шоколадка скончается в муках зависти, подгузник белоснежный, кокетливо украшенный живой розочкой, лук и стрелы прилагаются. – Спишь, что ль?

 – Вообще-то да, – честно призналась девушка, боком за конторку пробираясь. К стене она не от страха жалась, первый шок уже пройти успел, а таможенника бицепсами-трицепсами вкупе с синеющими очами не напугаешь. Просто приёмная на самом деле маленькой была, не развернёшься толком. – С какой целью желаете пересечь границу? – посуровела, щелчком активировав кристалл памяти Бдящего ока.

 Зеркальный квадратный экран помутнел, подёрнулся дымкой, заклубился маревом. Из глубин этой кипени выплыла огненная надпись: «Вся жизнь тлен!» и монитор снова стал девственно-зеркальным. Эль тихонько помянула нечистые души, опять щёлкнула кристаллом. Око подумало-подумало, элегически играясь дымными кольцам, и поинтересовалось, темна ли нынче вода во облацех. Пришлось применять решительные меры: таможенница привстала на цыпочки, потянулась, едва не сложившись над зеркалом пополам, и треснула кулаком по его заднику. «Сдурела?» – обиделся экран, занавешиваясь грозовыми тучами.

 – Работай давай! – пробормотала Эль, накручивая кристалл.

 «В выдающем узле закончились чернила» – ехидно сообщило Око.

 – Так я ничего пока расписывать и не собираюсь!

 «Отвянь, дева! – вконец обозлилось Око. – В печали я. Действующий статус: чёрная меланхолия».

2 глава

Я не ясновидящая. Я попочующая

(Из полицейского допроса уличной гадалки)

Случаются порой такие особенные дни, тётушка Линмари – пусть нектар Хранителей для неё ежевичным вином обернётся – называла их «девизными». Ну вот просто как с утра задалось, так до вечера под одним девизом и проходит, например: «Урони и разбей всё, что можно. Что нельзя разбей тоже!», или: «Выслушай гадость от ближнего своего» – это когда даже сосед, желая сказать дежурную приятность, умудряется ляпнуть какую-нибудь пакость вроде: «Прекрасно выглядишь, похорошела!». То есть, получается, раньше смотрелась болотной кикиморой, так, что ли? Или самый простой, но распространённый девиз: «Это не твоё время, детка!» – тут и пояснения не нужны.

Вот сегодняшний день совершенно точно собирался пройти под лозунгом: «Вышиби дверь таможенного поста!», потому как в эту несчастную дверь снова колотили, ботали, долбили – делали что угодно, но только не стучали. Ведь стук – звук деликатный, привлекающий к себе внимание и только. Желающих же попасть внутрь явно возмущало, что к их встрече не подготовились ещё на подлёте. В смысле, на их, желающих, подлёте.

Эль с такой концепцией была категорически не согласна. В конце концов, она хоть и маленький, но всё же имперский чиновник, занимающий весьма ответственный пост. А обыкновенная вежливость требовала проявить уважение ко всему этому: и к Империи, и к посту, и к чиновнику, то есть, к самой таможеннице.

Вот только выразить своё негодование ей, Эль, не дали. Стоило несчастную дверь открыть, как в комнатке просто чёрным — черно стало и очень, ну просто невероятно тесно.

– Оставайтесь на своих местах! – гаркнуло оглушительно и казённо, – работает служба межмировой безопасности Рагоса. Всем принять истинный облик. – Где-то за стеной, на улице, вероятно, истошно и уныло, разгоняя чересчур любопытных по домам, завыли служебные гремлины. – Я сказал, принять истинный облик!

Здоровенный, в толстой кожаной перчатке палец почти ткнул в грудь Эль.

– Я? – удивилась таможенница и тоже зачем-то на себя указала. – Я человек. Чистокровный, – добавила уж совсем лишнее.

Кажется, обладатель огромного пальца хмыкнул недоверчиво. Впрочем, это вполне могло только примерещиться. Нюансы чужих эмоций начинают ускользать, когда за спиной гремлины воют, толпа непонятных в чёрных длиннополых плащах и капюшонах, кажется, готовится разгромить «приёмник», а в тебя тычет такой же длиннополый, да ещё в маске с изогнутым клювом, высовывающимся из-под капюшона.

– Вы? – Толстенный палец, как стрелка компаса, качнулся в сторону вампирши, плечом подпирающей косяк кухонного проёма.

Аниэра была невозмутима и тиха, как майский полдень: стояла себе, вычищая из-под алых, тщательно наманикюренных ногтей несуществующую грязь. Правда, делала она это тесаком, которым Джастин обычно мясо рубил, да и верхняя губа таможенного техника подозрительно морщилась – вот-вот оскалится.

– Высший вампир, – мило улыбнулась Аниэра, продемонстрировав клювастой маске значительно удлинившиеся и заострившиеся клыки. – Истинного облика, как вы понимаете, не имею. Могу обернуться туманом. Хотите?

– Дом?

Обладатель пальца-компаса ей явно не поверил и вроде бы оглядел красотку с макушки до пяток, а потом обратно. Впрочем, с такой же вероятностью он мог в стенку таращиться или рожи корчить – за маской-то ничего не разобрать.

– Дом Алой росы, коренной род. Старшая дочь властелина, – вежливо отрекомендовалась техник.

– Я проверю, – пообещал клювастый не без угрозы.

– Проверяйте, – милостиво разрешила Аниэра, улыбнувшись ещё милее. И гораздо шире.

– Вы?

Палец-компас переместился к Рарнегу, перебирающему за конторкой декларации, оставленные утренними купидонами.

– Видите ли, я бы не хотел…

– Вижу, что вы оборотень! – рявкнул чёрный в маске. – Предупреждаю, с нами разумнее сотрудничать. Иначе последствия могут не понравиться.

– Я и не собирался скрывать свою сущность, – оскорбился Рарнег, по своему обыкновению державшийся, будто только что шомпол проглотил. – Но, прошу меня простить, вынужден отказаться подчиниться вашему требованию. Закон Рагоса о праве на самоопределение…

– У вас уши заложило? – в общем-то, даже вежливо поинтересовался «клювастый». – Здесь и сейчас один закон – приказы СМБ[1]. Это ясно?

– Я попросил бы! – возмутился оборотень. – Конституция, которая гарантирует всем, имеющим гражданство…

– Рарнег! – чуть повысила голос Эль. – Выполняй, что велено.

Секретарь глянул на начальницу так, что она немедленно прочувствовала всю глубину своего предательства.

– Я могу выйти? – очень холодным и безумно официальным тоном осведомился оборотень, старательно глядя в никуда.

3 глава

 О том, что я вас пожалела, я пожалела много раз

 (Из письма дамы к возлюбленному)

 Закрытые ставни, щели, заткнутые тряпками, и привязанная сверху подушка не помогали: купидоны страдали и щедро делились своими переживаниями с миром. Каждый новый куплет начинал довольно приятный и сильный голос:

 Твои глаза – на сердце рана,

 Твой взгляд – кровавая строка…

 Всё бы ничего, не выводи он это жалобно и, кажется, на мотив то ли похоронного гимна, то ли воровской «жалельной». Собственно, откуда эта «мелодия» взялась не столь важно. Главное, выходило протяжно, на нескончаемой подвывающей ноте. Но это ещё можно было терпеть, а вот когда баритон солиста подхватывал мощный мужской хор – не менее жалостливо и заунывно – уши всерьёз закладывало, а оконные стёкла под ставнями и подушкой начинали позвякивать:

 Ты жить не можешь без обмана,

 А я не стою медяка…

 Оканчивался же куплет, как и положено, крещендо, взлетающего до беспросветно унылого воя:

 Не обмани меня пока

 Я тво-ой!

 Самое неприятное, что песня оказалась какой-то совершенно безразмерной. Эль насчитала двенадцать куплетов, а потом сбилась. Купидоны же прекращать концерт даже и не собирались. На попытку урезонить вынужденных соседей, блондин-главарь заявил, что вино им дали дрянное – кислятина, а не вино; мясо жёсткое, хлеб чёрствый, фруктов нет совсем, домой не пускают, а душа у купидонов нежная и ранимая. И если её, душу, значит, не облегчить, то красавцы и заболеть могут.

 Представив, как ей придётся под стенами поста разворачивать походный лазарет и врачевать бруталов в подгузниках, таможенница согласилась: их душевное здоровье, конечно же, важнее тишины, да и поют они, в общем-то, неплохо, с чувством.

 Твои глаза, как два агата,

 Твой взгляд – имперский золотой,

 Тебе нужна лишь предоплата,

 Я нецелованный тобой

 И душу мне обмой,

 Я только тво-о-ой!

 – «Твои глаза, как два агата, твой взгляд – имперский золотой», – негромко, но с чувством повторила Аниэра. Вампирша соединила пальцы колечком, повертела кистью, разглядывая конструкцию, и изобразила кружок побольше. – Во!

 – Что «во»? – рассеянно уточнила Эль, перекладывая на столе бумаги.

 – Размер имперского золотого, – пояснила техник. – Представляешь такие глазки?

 Аниэра приставила кольцо из пальцев к собственной физиономии. Получилось жутенько.

 – В тексте с имперским золотым сравнивают взгляд, а вовсе не глаза, – педантично заметил Рернег. – Глаза у неё как два агата. То есть, по всей видимости, полосатые.

 – Тогда что же по-твоему значит «взгляд, как золотой»? – обиделась вампирша.

 – Не знаю, – пожал плечами оборотень. – Может быть, имеется в виду яркость, блеск? Меня гораздо больше интересует, почему даме требуется лишь предоплата. То есть, вся сумма за оказанные услуги ей не нужна?

 – А меня интересует, кто протащил через наш пост демонами драный артефакт! – рявкнула таможенница.

 – Прошу прощения, госпожа Эль, отвлёкся, – без намёка на раскаянье покаялся оборотень. – Впрочем, я так и не уловил, что вы хотите найти в старых декларациях?

 – Понятия не имею, – девушка в сердцах швырнула на стол пачку листов, которую в руках держала – бумага разлетелась с тихим шорохом. – «Безопасник» сказал, что контрабанду принесли из Полуночного мира в наш. А таких путешественников не так много. Чаше из Рагоса туда ходят, а не наоборот. Может, вспомним кого-нибудь… подозрительного? Случилось-то это недавно.

 – С чего ты взяла?

 Аниэра зевнула и развалилась поперёк кресла, закинув ноги на подлокотник. Сапоги с устрашающими каблуками она снять, понятное дело, не удосужилась. Эль покосилась на техника, но говорить ничего не стала – и без того все на взводе.

 – Я только тво-о-ой! – взревело за стеной особенно прочувствованно, так, что таможенница вздрогнула.

 А с кухни, где страдал запертый на ночь грим, пение поддержал ещё более несчастный собачий вой. Видимо, Джастина окончательно всё допекло: мало того, что под замок посадили, так ещё и уши терзают!

 Между прочим, купидонья "а капелла", сопровождаемое песьими страданиями, получило новое, слаженное и по-особенному законченное звучание.

 – Так с чего ты взяла? – напомнила вампирша.

 – Ну, случись это раньше, так раньше бы и пришли, – отозвалась почти завороженная таможенница. Нет, определённо в этих совместных страданиях было что-то эдакое. – Лучше припомни, какие ваши артефакты могут быть особенно ценны в смысле стоимости, да ещё и опасны для Рагоса.

4 глава

Встретила мужчину своей мечты. Хранители, ну и мечты у меня!

(Из дневника юной ниры)

У всех существ мужеского рода, вне зависимости от их расовой принадлежности, возраста, образования и прочих малозначительных нюансов, есть общая черта: ежели им что-то прихотнулось, так добьются желаемого чего бы ни стоило, наплевав на усилия и затраты, требующиеся для этого «добивания». А не добьются, так всю жизнь страдать станут по недостигнутому.

Ну вот, например, есть в скамейке гвоздь – глубоко и крепко вбитый, без шляпки, никому не мешающий, просто оказавшийся не на месте. Стоит любому мужчине его увидеть – и всё, привет. Скамейку разворотит, ни в чём не повинный палисадник вытопчет, объяснит всем окружающим, насколько они не правы, но гвоздь достанет! Зачем, спрашивается?

Спрашиваться-то спрашивается, только у того самого, у упрямого, этим интересоваться не стоит. Потому как по сути дела ничего не разъяснит, зато добавит новых знаний о надоедливых и глупых, в важных вещах ни на медяк не понимающих.

Вот сколько женщине потребуется времени, чтобы понять: конкретно эту дверь выбить не получится? Ну час, не больше. Сначала попробует плечом высадить, с ноги, со спины, соседок позовёт, подруг и родственниц, таран соорудят из подручных материалов, поджечь попробуют. Потом все дружно всплакнут о не сделанном, и разойдутся по своим делам. Конечно, так поступит только очень глупая женщина. Умная сразу всплакнёт, пальчиком в ту дверь потыкает и пойдёт звать Спасителя. Но в любом случае на понимание, что проблема решения не имеет, даме нужно от пяти минут до часа.

А мужчине? Плюс-минус бесконечность!

День уже задумывался, не пообедать ли, а оборотни, с упорством уж точно достойным лучшего применения, всё пытались взять таможню штурмом. Их даже не смущало, что от несчастной двери до сих пор и щепочки не отлетело! Засов, понятно, стонал, петли поскуливали, но пост сдаваться не собирался. Впрочем, лохматые тоже.

Бах! Бах, боть! Бах, бах, боть! – ритм на мужчин всех миров, кажется, тоже был только один.

Купидоны, рассевшиеся на ограде наподобие воробьёв, всё громче проявляли недовольство. А уж после того, как Эль сообщила, что обеда не будет и ужин не предвидится, лощёные красавцы и вовсе нечто вроде митинга устроили, растянув плакатик с кривоватой надписью: «Долой!». Буквы были намалёваны чем-то красным, вроде бы помадой, ну а сам плакатик соорудили из подгузника рыжеватого юноши, который теперь стыдливо прикрывался веточкой. Что, впрочем, не мешало ему выкрикивать: «Соблюдайте наши права!» и: «Мы требуем!» – с не меньшим энтузиазмом, чем остальные. Может, даже и с большим.

Бах! Бах, боть! Бах, бах, боть!

Вот оборотней ничьи права не интересовали, если только собственные. Складывалось полное впечатление:  они уже и забыли, зачем сюда пришли: главное, штурмом взять, а что с этим взятым делать, потом разберёмся.

Эль сжала виски, так что больно стало, рыкнула, но и это не помогло: в голове тоже что-то бахало и ботало, руны заполненных деклараций расползались перед глазами, будто жуки. И очень хотелось кого-нибудь убить. Ну или хотя бы придавить.

– Слушайте, нельзя ли потише? – рявкнула таможенница, высовываясь в окно.

И едва не спихнув с подоконника Аниэру, принимающую солнечные ванны.

– Мы требуем! – завопил купидон-блондин. – Мы жаловаться будем! Вы нарушаете все права свободных граждан!

– Открывай, женщина! – дурниной взревел косматый бугай, погромыхивая цепями, густо нашитыми на кожаную жилетку, – хуже будет!

– Куда уж хуже? – буркнула раздражённая до крайности Аниэра.

Нечто кружевное и прозрачное, способное сойти за сорочку только при очень богатом воображении, загорать ей не мешало. Но и на окружающих никакого впечатления не производило. А вот то, что на неё никто ни малейшего внимания не обращал, техника угнетало. Хотя, ясное дело, ни купидоны, ни тем более оборотни ей даром не сдались.

– Слушайте, а не пойти ли вам всем!.. – Закончить искреннее, из глубин души идущее пожелание Эль не дали.

– Навались, парни! – гаркнул бугай.

Парни навалились, вопя, будто из них жилы тянули. Купидоны по-галочьи загалдели. Засов натужно заскрипел.

– Не высадят? – поинтересовались у девушки за спиной.

– Нет, конечно, – передёрнула плечами Эль, – это таможня, а ни какой-нибудь захудалый замок. Тут своя магия.

– А почему они в окна не лезут?

– От окон их просто отбрасывает, – пояснила таможенница и, наконец, догадалась обернуться.

Шоколад и крем. Нет, старое бренди и светлая карамель. Хотя и это не верно! Красное дерево и крем с карамелью? И да, ещё чёрный бархат, много-много чёрного бархата! Не слишком длинные, едва до плеч доходящие, волосы и глаза – шоколад, бренди и красное дерево. Всё остальное, в смысле, лицо – смугловатый крем с карамелью. А уж совсем остальное чёрный бархат.

Хотя, вроде, форму в Рагосе всё же из сукна шьют.