Счастье в режиме ожидания

Пролог

Вы когда-нибудь мечтали услышать: «Выходи за меня»?

Нет, правда. Это ведь должно быть кульминацией, да? Пик. Апофеоз всего этого сладкого безумия под названием «отношения». Мурашки по коже, слёзы счастья, дрожащие руки, которые пытаются надеть кольцо на нужный палец.

Я вот — нет.

Для меня эти слова — не предложение. Это приговор. Пункт «Б» в договоре с дьяволом, который я по глупости подписала, сама того не зная. А может, и зная. В один проклятый, совершенно идиотский день.

Но в тот вечер, пять лет назад, я об этом ещё не догадывалась. Я просто сидела на свадьбе старшей сестры и мечтала о том, чтобы оказаться где угодно, только не здесь. В идеале — на городском пляже, под шум намывного песка и крики чаек, с книгой в одной руке и коктейлем в другой. Вместо этого я оказалась в пудровом аду зала ресторана «Золотой», с бокалом шампанского, который мне, семнадцатилетней, дозволили исключительно для вида и под бдительным оком матери.

Пузырьки игристого приятно щекотали горло, создавая иллюзию лёгкости. Но даже они не могли скрасить кошмар происходящего. Свадьба Маринки. Три месяца ада в виде ежевечерних скандалов, которые она и её жених Игорь устраивали у нас в квартире. Пять лет отношений — и они ссорились из-за оттенка кружева на подвязках и формы лепестков роз в букете. Это было похоже на плохую репетицию спектакля, где все актёры ненавидят друг друга, но вынуждены играть влюблённых.

Моя роль в этом спектакле была особенно унизительна: главная цветочница. В платье «поросячьего» розового — да, именно такого оттенка, который заставляет задуматься о состоянии души у дизайнера, — и с юбкой-пачкой, от которой веяло дешёвым детсадовским утренником. В довершение всего — огромная корзина лепестков, которую мне вручили как символ моего бесславного участия. Я чувствовала себя не девушкой на свадьбе сестры, а клоуном, которого выкатили для разминки зала.

Церемония, слава всем богам, закончилась. Я отползла в дальний угол, к столику у самого выхода, где уже обосновался мой сообщник по несчастью — пацан лет тринадцати, сын какой-то тётушки. У него в глазах читалась та же животная тоска, что и у меня. Мы молча играли в крестики-нолики на салфетке, ставя на кон украденные со сладкого стола конфеты. Время от времени я краем глаза ловила на себе ледяной материнский взгляд и делала глоток лимонада, прикидываясь пай-девочкой.

И вот настал момент. Тамада с накачанными губами и голосом торговца на рынке взобралась на сцену.

«А теперь, дорогие гости, незамужние красавицы — приглашаем вас в центр зала! Невеста готова расстаться со своим букетом счастья!»

Зал взорвался визгом. Казалось, бросились все — от шестнадцатилетних кузин до почтенных тётушек за шестьдесят. Я даже не пошевелилась, уткнувшись носом в салфетку с нарисованным полем боя.

— Ну что, все собрались? — проорала тамада, зажмурившись от восторга.

— Всё! — взвизгнул хор.

— Не все! — знакомый, пронзительный голос разрезал воздух.

Моя мать. Она стояла рядом со сценой и делала тамаде выразительные знаки глазами, явно указывая на меня. Предательница.

— Настенька, выходи, не стесняйся! Давай к нам!

Я замотала головой, пытаясь провалиться сквозь пол. Но тамада была уже рядом. Ее рука с длинным маникюром впилась мне в запястье и потащила, как на плаху. Толпа расступилась, впихнув меня на самую обочину. Я стояла, сгорбившись, чувствуя, как пудровое платье душит меня.

— Три! Два! Один!

Что-то тяжёлое и пахучее ударило меня по макушке. Инстинктивно я поймала падающий предмет. В руках оказался миниатюрный Маринкин букет. Гвоздики, розы, гипсофила. Колючий, пахнущий холодильником и тоской.

Под оглушительные аплодисменты тамада нараспев пророчила мне скорую любовь и счастливое замужество. Я демонстративно закатила глаза. «Нафиг надо», — прошептала я себе под нос, глядя на эти увядающие цветы.

Рядом стояла моя десятилетняя племянница, смотрящая на букет с обожанием и обидой. Я протянула ей этот ненужный символ.

— На, Кать, забирай. Серьёзно.

Она просияла, как ёлка на Красной площади. Я уже развернулась, чтобы бежать к своему столику и забыть этот день как страшный сон, как кто-то дотронулся до моего локтя. Лёгкое, почти невесомое прикосновение.

— Так просто счастье своё отдаёшь, девочка? Пожалеешь. Дело-то сделано.

Я обернулась. Передо мной стояла старушка. Такая, каких, казалось, уже не осталось. Её лицо было изрезано морщинами, но не дряблое, а какое-то… собранное. Платиновые волосы, были убраны в безупречный, тугой пучок. На губах — яркая, почти алая помада, которая не кричала, а подчёркивала. Она была в элегантном кружевном платье цвета спелой вишни. И смотрела на меня с такой пронзительной, всепонимающей иронией, что мне стало не по себе.

Она взяла букет из рук ошалевшей Кати.

— Ещё рано тебе, птенец. А вот тебе — в самый раз. — Она протянула цветы обратно мне. Её голос был низким, бархатным, с хрипотцой.

— Нет уж, спасибо, — я фальшиво рассмеялась, пытаясь скрыть внезапный озноб. — Как будто без этого «веника» счастливой не станешь. Глупости.

Она улыбнулась. Улыбка не дошла до глаз, которые остались холодными и изучающими.

— Ну попробуй. Попробуй пожить без него. А не получится — приходи, заберёшь. Я сохраню. — Она наклонилась к букету и глубоко вдохнула и забрала цветы из моих безвольных рук. — М-м… Как пахнет… твоё счастье. Была бы помоложе — себе бы оставила.

И, не попрощавшись, развернулась и растворилась в толпе гостей, будто её и не было.

«Кто это вообще?» — пронеслось в голове. Я пробилась к матери, цепляясь за её рукав.

— Мам, ты видела ту старушку? В бордовом, с красной помадой? Кто это?

Мама обняла меня, пахнущая шампанским и духами.

— Какую старушку, Настюш? Тебе, по-моему, хватит того шампанского. Один фужер, а уже галлюцинации.

— Да нет же! Она вот только что… — Я встала на цыпочки, вглядываясь в зал. Её нигде не было. Ни у столов, ни на танцполе. Она исчезла.

ГЛАВА 1. Часть 1

Пять лет спустя.

Я проснулась от того, что солнце било мне прямо в глаза. Не мягкий зимний рассвет, а наглый, острый луч, пробившийся сквозь щель между серыми портьерами в моей съёмной однушке на окраине Москвы. Он резал сетчатку, заставляя морщиться даже сквозь сон. Будильник на телефоне, зарытом где-то в глубине подушки, уже полчаса как отчаянно вибрировал, но я, как всегда, проигнорировала его мольбы.

Тишина.

Я втянула носом воздух, привыкая к пробуждению. Не было слышно скрипа матраса под тяжёлым телом, сопения, прерывистого храпа, который начинался, стоило Лёхе закинуть голову. Не пахло его утренним кофе — горьким, крепким, который он варил первым делом, даже прежде чем поцеловать меня.

Он уже ушёл.

Воскресенье. Его внезапные «выезды на объект» в выходные стали частью нашего ритма. «Без меня там всё развалится, Насть», — говорил он, целуя меня в макушку, пока я ещё клевала носом. Я ворчала, закутывалась в одеяло с головой и тонула обратно в сон, зная, что через пару часов он вернётся с запахом мороза на куртке и пакетами из «Азбуки Вкуса».

Моя рука потянулась через холодную простыню на его сторону кровати. Подушка была смята. И под ней… мои пальцы наткнулись на что-то гладкое, шуршащее. Я вытащила свёрток, завёрнутый в блестящую бумагу с разводами под мрамор. Бант был нелепый, огромный, цвета электрик. К нему булавкой была приколота открытка — не простая, а с толстым картоном и бархатистым тиснением. Два котёнка, обнимающихся в венке из незабудок. Внутри — его корявый, будто выбитый зубилом, почерк:

«Настенька, с одиннадцатимесячиной! Терпеть не могу эти дурацкие даты, но с тобой — хочется отмечать каждую секунду. Я тебя Ням! Твой Котик»

Я прижала открытку к губам, чувствуя, как по щекам сами собой расплывается улыбка. Глупо. По-детски. И бесконечно дорого. Этот взрослый, местами грубоватый мужчина, который на совещаниях мог загнать в угол любого, для меня превращался в этого самого «Котика». И в этом не было ничего постыдного. В этом была наша тайна. Наше убежище.

Одиннадцать месяцев.

Цифра отозвалась в груди тихим, трепетным эхом. Для мира — ничего. Для моей личной статистики — целая эпоха. Подвиг.

Я встала, босиком прошлепала по холодному ламинату в гостиную. За окном плыл крупный, ленивый снег, превращая унылый двор в чёрно-белую графику. На крыше соседней панельки кто-то уже укрепил гирлянду — она мигала тускло, с перебоями, но всё же создавала настроение. Скоро Новый год. Наш первый Новый год вместе.

На книжной полке, между потрёпанным томиком Бродского и «Игрой престолов», стояла моя «шкатулка». Не картонная, а настоящая, огромная деревянная коробка, которую я нашла на блошином рынке в Измайлово. Внутри хранилась история наших одиннадцати месяцев. Не будущая, не вымышленная, а реальная, хрупкая и прекрасная.

Я открыла крышку. Пахло кедром и старыми чернилами. Там лежала стопка открыток — по одной на каждое 12-е число. Записка на салфетке из «Шоколадницы» на Чистых прудах: «Ушёл оплачивать парковку. Не смей смотреть на других мужиков. Твой ревнивый Котик». Два фото из старой фотобудки в переходе на Тверской — мы кривлялись, он дул мне в ухо, а я смеялась так, что на снимке были одни глаза и рот. Брелок в виде упитанного таксообразного существа, купленный в отместку после нашей первой серьёзной ссоры (мы тогда три часа молча катались на колесе обозрения в «Останкино», а потом он, скрипя зубами, сунул мне эту безделушку: «На, он такой же упрямый и коротколапый, как ты»).

Я аккуратно положила новую открытку сверху. Моё сердце сжалось. Не от страха. От чего-то другого. От нежности, которая была граничит с болью. Потому что я помнила. Я помнила каждого, кто был до него.

Денис. Институтская любовь. Высокий, красивый, с будущим. Его мама звала меня «доченькой» и присылала рецепты борща. Он сделал предложение через четыре месяца. И тогда во мне словно щёлкнул тумблер. Я превратилась в исчадие ада — придирчивое, истеричное, ядовитое. Я не могла остановиться. Он сбежал через месяц, оставив смс: «Прости. Я не могу это вынести».

Михаил. Начальник. Солидный, взрослый. Он продержался шесть недель после заветных слов. Подарил кольцо с сапфиром — «в тон твоим глазам». А потом просто перестал брать трубку. Его секретарша вежливо сообщила, что он в долгосрочной командировке.

И ещё трое. Картина повторялась с пугающей точностью: блаженство, поглощение друг другом, роковые слова «выйди за меня» — и немедленное, неконтролируемое саморазрушение. Как будто во мне жил сторож, который при виде намёка на вечность включал сигнализацию и начинал крушить всё вокруг.

Подружки сначала смеялись: «Насть, да ты заколдованная невеста!» Потом перестали смеяться. Потом начали втихую искать в интернете бабок, снимающих «венец безбрачия». А я… я начала верить. Потому что иначе это было просто безумием.

Память услужливо подсунула картинку: свадьба сестры. Букет. Та самая старуха в бордовом платье, которой, по словам всех, не существовало. Её слова: «Попробуй пожить без него».

Я с силой захлопнула шкатулку, как будто могла запереть там и свои мысли. Нет. С Лёхой всё было иначе. Я была умнее. Я была осторожнее. На втором свидании я выложила ему всё как на духу: замуж и детей не хочу, ищу партнёра, а не мужа. Он посмотрел на меня своими спокойными серыми глазами, взял за руку и сказал: «Знаешь, Насть, мне тоже осточертела эта гонка за штампом в паспорте. Давай просто будем вместе. Пока хорошо».

И нам было хорошо. Невыносимо хорошо. Он перевез свои вещи в мою однушку, и она внезапно стала домом. Мы ссорились из-за разбросанных носков и невынесенного мусора, мирились сексом на полу среди этих же носков, завтракали в обнимку у окна, наблюдая, как просыпается город.

Я прошла рубеж в четыре месяца. Потом в полгода. Казалось, чары рассеялись. Проклятие утратило силу. Я позволила себе расслабиться. Позволила себе поверить, что счастье — это не миф, а что-то теплое, прочное, пахнущее его кожей и кофе.