Счет за ошибку

Глава 1

Тишина в четырех стенах бывает разной. Бывает умиротворяющая, обволакивающая, как старое бархатное одеяло. А бывает — как та плотная, тягучая тишина, что воцаряется в склепе. Она не обнимает, а сжимает горло. И в ней слишком громко слышно, как отсчитывает секунды собственное сердце — неровный, тревожный метроном обреченности.

Алиса не спала. Она сидела на краю расхлябанной кровати, вперив взгляд в экран ноутбука. Курсор мигал на строке, которая свела бы с ума любого дипломированного юриста: «Уведомление о возбуждении исполнительного производства в отношении имущества должника…». Она знала наизусть каждую статью, на которую ссылались в документе: 69-ФЗ, 229-й ГПК. Знание не спасало. Оно лишь заостряло унижение. Она, Алиса Соколова, с красным дипломом юридического факультета, бывшая звезда кафедры гражданского права, теперь сама была ответчицей по делу о взыскании многомиллионного долга. И проигрывала. Заочно.

На полу рядом, как обвинительный акт, лежал распечатанный лист. Официальное уведомление. Не письмо, а именно уведомление — безличное, казённое, отпечатанное на серной бумаге. О возбуждении исполнительного производства. Слова «арест счетов», «опись имущества», «принудительное взыскание» прыгали перед глазами, сливаясь в одно сплошное пятно угрозы.

Она медленно поднялась, её суставы скрипели, словно протестуя против каждого движения. Комната — съёмная однушка в панельной высотке на окраине — казалась не жильём, а камерой предварительного заключения. В ней не было ничего своего, ничего, за что могла бы зацепиться память. Только арендованные стены и чужая, безразличная к её горю мебель.

Её взгляд упал на шкаф. На самую верхнюю полку, где пылился картонный ящик из-под обуви, перевязанный бечевкой. Она не открывала его больше года. С того дня, как рухнул её брак, а вместе с ним — и весь хрупкий мир, построенный на песке чужого благополучия.

Руки сами потянулись к нему, будто движимые силой, большей её воли. Бечевка развязалась с сухим шелестом. Внутри пахло прошлым — застоявшейся бумагой, увядшими цветами и чем-то неуловимо сладким, что уже невозможно было назвать счастьем.

Наверху лежали фотографии. Блестящие, глянцевые, счастливые. Её свадьба. Она в платье от кутюр, которое весило как доспехи. Улыбка, застывшая на лице, — широкая, но не достающая до глаз. В глазах была лишь пустота, прикрытая блеском бриллиантов. Кирилл рядом — красивый, ухоженный, его рука на её талии владела ею так же уверенно, как и всем в этом кадре. «Она сделала блестящую партию», — шептали гости. Алиса тогда думала, что блеск — это и есть прочность. Она не знала, что самое блестящее часто бывает и самым хрупким.

Она отложила эти фото в сторону, словно отодвигая призрак. Рука погрузилась глубже, туда, где прошлое было не глянцевым, а матовым, чуть потёртым по краям, но тёплым на ощупь.

Вот оно. Студенческие снимки. Размытые, сделанные на мыльницу. Пикник у обочины проселочной дороги. Она в потертых джинсах и футболке с надписью какого-то забытого фестиваля, смеётся, запрокинув голову так, что солнце слепит в кадр. А рядом — он. Максим. Не «Максимилиан», владелец империи «Mirage», а просто Макс. Волосы чуть длиннее, чем следовало бы, в глазах — не холодный расчёт, а живое, почти озорное пламя. Он смотрит не в объектив, а на неё. И в этом взгляде застыло не просто чувство, а целая вселенная, которую они вдвоём выдумали на пустом месте, сидя на этом старом, колючем пледе.

Они сидели на краю мира, и весь мир лежал у их ног, такой огромный и гостеприимный. Дорога уходила вдаль, сливаясь с линией горизонта, и казалось, будущее — это такая же бесконечная, открытая трасса. Никаких преград, только ветер в лицо и общая скорость.

«Мы построим свою империю, Ась, — сказал он тогда, глядя куда-то поверх её головы, в синеву неба. — Не из денег. Из идей. Из дерзости. И у нас будет офис со стеклянными стенами, чтобы видеть весь город»

«И ты будешь самым невыносимым, гениальным и совершенно сумасшедшим креативным директором. Ты будешь придумывать идеи, которые всех будут шокировать, а я — считать, как сделать их реальностью».

«Зато мы будем вместе, — он повернулся к ней, и в его глазах отразилось это самое «вместе» — цельное, нерушимое, как клятва. — Вместе против всех законов здравого смысла».

Вместе. Это слово тогда было тёплым и весомым, как земля под тем пледом. Оно пахло полынью, дешёвым вином и бесконечной свободой. Потом пришёл Кирилл. С его уверенностью, от которой кружилась голова. С его миром, где не нужно было ничего строить с нуля — всё уже было возведено, отполировано до блеска, оставалось лишь занять предназначенное место у окна в этой золотой клетке. Он сказал ей тогда, положив руку на её плечо, словно ставя печать: «Зачем тебе этот мальчишка с его детскими сказками? Я могу дать тебе реальность, Алиса. Не будущее, а настоящее. Сейчас».

И она, испуганная призраком бедности, ослеплённая блеском гарантий, выбрала «реальность». Твёрдую, холодную, сияющую. Она не знала, что настоящая реальность, как и настоящая любовь, никогда не бывает гарантированной. Её не выдают в наследство, не покупают в кредит. Её строят. Кирпичик за кирпичиком. Доверие за доверием. И иногда — из обломков.

На самом дне коробки, завёрнутый в мягкий бархат, лежал один-единственный предмет. Она развернула ткань, и в ладонь лёг осколок прошлого, холодный и тяжёлый.

Это был кулон. Не из драгоценного металла, а из серебра с чернением, грубоватой ручной работы в этническом стиле — такой они видели однажды на барахолке, и ей он безумно понравился. Он сказал тогда: «Почти как амулет. На удачу». А потом, видимо, тайком вернулся и купил.

Овальная пластина. С одной стороны — замысловатый узор, переплетение линий, похожее на карту неизведанных земель. С другой — под тонким слоем прозрачной эмали была вставлена крошечная, чуть размытая фотография. Их фотография. Студийная, дурацкая, сделанная в автомате на вокзале, когда они ехали в первую совместную поездку. Гримасы, смех, её нос приплюснут к стеклянной стенке кабинки, его рука замахала в кадре. Беззащитное, нелепое, бесконечно живое счастье, пойманное на три копейки.