Считай до десяти. После

Чемодан

Лика стояла посреди своей комнаты и не двигалась. Открытый чемодан лежал у кровати, как немой укор — слишком большой, слишком взрослый для этого пространства. Он пах новым пластиком и чем-то чужим, недомашним. Так пахли поезда, вокзалы и решения, которые принимают однажды и уже не возвращаются назад.

Комната смотрела на неё в ответ спокойно и терпеливо. Так смотрят на тех, кто собирается уйти.

Здесь всё было знакомо до боли. Письменный стол с потёртым краем, она не раз цепляла его коленом, торопясь дописать конспект. Полка с учебниками, выстроенными по росту, словно на смотре, привычка, от которой она так и не избавилась. Кровать у стены, где она часами лежала, уставившись в потолок и считая до десяти, чтобы не расплакаться, не сорваться, не признаться себе в лишнем.

Теперь в комнате стало слишком тихо. Тишина звенела не уютно, а настороженно.

Лика взяла первый свитер, тёплый, серый, и аккуратно положила его в чемодан, складывая рукава так тщательно, будто от этого зависело, как сложится всё остальное. Потом второй. Джинсы. Футболки. Всё ровно, по порядку, без спешки и без хаоса.

Она действовала почти машинально. Как будто ставила галочки в списке дел.

Вещи — есть. Документы — есть. Зарядки — есть.

Значит, она была готова.

Но внутри что-то не сходилось. Словно она пыталась уложить в чемодан не одежду, а себя целиком. Со страхами, воспоминаниями и тем, кем была ещё совсем недавно.

Лика выпрямилась и огляделась. На стене остался светлый прямоугольник — след от снятого постера. Она убрала его накануне, решив, что не стоит брать с собой лишнее. Под подоконником стояла старая коробка, туда она годами складывала всё важное и ненужное одновременно. В углу школьный рюкзак, который теперь казался слишком маленьким, будто из чужой жизни.

Ей вдруг стало тесно. Лика опустилась на край кровати и задержала дыхание. Она не плакала и не улыбалась. Просто сидела, ощущая, как внутри медленно смещается что-то важное, необратимое.

Ещё вчера это была её комната. Сегодня она уже становилась воспоминанием.

Лика потянулась за следующей вещью и поймала себя на том, что считает про себя: Раз… два… три…

Под кроватью стояла коробка. Лика знала о ней, знала всегда, но в последние дни старалась не смотреть в ту сторону. Коробка была из плотного картона, с чуть надорванным углом и выцветшей наклейкой, которую она когда-то наклеила просто так, чтобы отличать её от других. В неё складывали не вещи. В неё складывали время.

Лика опустилась на колени и вытащила коробку наружу. Картон тихо скользнул по полу, оставив тонкую полоску пыли. Она смахнула её ладонью и сняла крышку.

Внутри всё лежало небрежно, впервые за долгое время не по правилам. Тетради. Листы, сложенные пополам. Фотографии, перевязанные резинкой. Несколько билетов в кино, пожелтевших по краям. И письмо.

Лика узнала его сразу, ещё до того, как коснулась. Бумага была сложена вчетверо, углы смялись, как будто его много раз открывали и так же много раз складывали обратно, не решаясь выбросить и не решаясь оставить на виду.

Она взяла письмо и села прямо на пол, прислонившись спиной к кровати. Несколько секунд Лика просто держала его в руках. Бумага была мягкой, тёплой от памяти, от времени, от чужих пальцев, которые когда-то складывали её с неуверенной старательностью.

Письмо было от Макса.

Она знала это так же точно, как знала, как он смеётся или как чуть наклоняет голову, когда думает. Это было из тех дней, когда всё казалось простым и возможным, когда десять дней могли стать началом, а не испытанием.

Лика не стала перечитывать текст. Слова были опасны.

Вместо этого она вспомнила. Как он стоял, засунув руки в карманы, и делал вид, что ему всё равно. Как считал вслух, специально медленно, будто дразнил. Как однажды сказал, глядя слишком прямо:

— А если я проиграю?

Тогда ей показалось, что это шутка. Лика провела пальцем по сгибу письма и почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Мысль возникла внезапно, без разрешения:

Если я уеду — он останется здесь. Если я останусь — застряну.

Между этими двумя вариантами не было правильного.

Лика медленно сложила письмо обратно, точно так же, как оно было сложено раньше. Не аккуратнее. Не бережнее. Как если бы слишком аккуратное движение могло выдать её. Она не положила письмо в чемодан. И не выбросила. Она вернула его в коробку, среди тетрадей и фотографий, и закрыла крышку.

Компромисс оказался единственным возможным решением. Коробка снова ушла под кровать, в тень, где хранились вещи, которые ещё не стали прошлым, но уже не могли быть настоящим.

Лика выпрямилась и несколько секунд стояла неподвижно, будто проверяя, выдержит ли она этот маленький отказ от себя прежней.

Выдержала. Но ощущение осталось — тонкое, тянущее, как нить, которую невозможно обрезать одним движением.

Она вернулась к чемодану. Он всё ещё был открыт. И всё ещё ждал.

Из кухни донеслись голоса. Сначала приглушённо, будто издалека, словно Лика слышала их сквозь сон. Потом отчётливее. Знакомые интонации, знакомый ритм фраз, которые она слышала всю жизнь и никогда не путала.

Мамин голос был быстрым, тревожным. Он всегда таким становился, когда она волновалась, но не позволяла себе признаться в этом вслух. В нём мелькали вопросы, советы, предположения — всё сразу, без пауз.

Отец говорил редко. Его голос возникал время от времени, как опора, которую не нужно проверять на прочность.

Лика постояла у двери, не выходя. Несколько секунд, как раньше, в детстве, когда она слушала из своей комнаты, стараясь угадать настроение взрослых. Потом сделала шаг вперёд. Пол скрипнул.

— Лика? — сразу отозвалась мать, будто ждала этого звука.

Лика вышла в коридор. Чемодан остался в комнате — тяжёлый, немой, словно напоминание о том, что разговор всё равно состоится.

Кухня была залита утренним светом. На столе стояли кружки с чаем, пар уже почти исчез, вода темнела у краёв. Всё выглядело обычно. Слишком обычно для утра, которое должно было что-то изменить.