Сделка. Теперь я устанавливаю правила

1

Время кажется быстротечным, когда занят чем-то важным. Важным настолько, что не успеваешь заметить, как пролетает жизнь.

Особняк Орловых больше не дышит роскошью и сдержанным изыском. Здесь пахнет перегаром, дешёвыми духами и отчаянием. В гостиной, где Альберт принимал важных гостей, теперь валяются пустые бутылки, окурки в антикварных пепельницах и чьи-то трусики на кресле.

Картины на стенах перекошены, один из стульев сломан — на нём, видимо, прыгали. Люстра в главной столовой с разбитыми плафонами так и висит, напоминая о том, как яростно в неё кидали телефоном.

Предводитель всего этого — Марк Альбертович Орлов. И нет во мне ни страха, ни злорадства. Только тупая боль в районе грудины, когда в очередной раз вижу его в коридоре: пьяного, злого, абсолютно потерянного.

Первый месяц после того, как Альберт погиб, а Артём исчез, был сумасшедшим домом. Поиски, разборки, похороны. Вяземские праздновали победу, наши пытались сохранить лица.

Марк тогда почти не пил — метался, орал, требовал найти брата, угрожал охране, что всех перестреляет, если не привезут Артёма живым или мёртвым.

Вскоре, старейшины клана собрали совет. Партнёры, с которыми Альберт делил власть. Я присутствовала как владелец двадцати пяти процентов, дочь Виктора и… свидетель. Меня мало кто воспринимал всерьёз, но сидеть в стороне я не могла.

Старики смотрели на Марка с опаской и брезгливостью.

«Он не готов», — шептались они.

«Артём был наследник, а этот…».

Но выбора не было. Клану нужен был глава. И Марка провозгласили — по праву крови, по традиции, чёртовой логике вещей. Марк стоял тогда прямой, трезвый, с каменным лицом. Подписывал документы с достоинством, поклялся стереть фамилию Вяземского.

Я думала, он сорвётся, но он держался.

До того дня, когда следователь, которому заплатили наши люди, официально объявил: Артём Орлов объявлен пропавшим без вести и вероятность найти его живым стремится к нулю.

Марк в тот день снова ворвался ко мне в комнату, дикий, неуправляемый, с запахом виски и злобы. Я не успела испугаться. Внутри всё оборвалось, но вместо крика рука сама взлетела.

Я не сдалась. Не стала строить из себя жертву, не стала жалеть.

Пощёчина вышла звонкой, неожиданной даже для меня. Марк замер, растеряв на мгновение всю свою уверенность. Я выпалила тогда, глядя прямо в его мутные глаза:

— Я не игрушка. Я здесь наравне с тобой. И никому не подчиняюсь.

Чёрт возьми, это сработало. Он оскалился, но отступил. И больше не трогал.

Но лучше не стало.

Особняк заполонили девицы лёгкого поведения, как будто Марк выкупил целый бордель, вместо того чтобы наладить отношения с партнёрами, которые один за другим разрывали контракты.

Он пил сутками, иногда исчезал на пару дней, возвращался с синяками и свежими шрамами — видимо, пытался в одиночку достать Вяземского.

Безуспешно. Тот только укреплял позиции.

Я смотрю на это уже несколько месяцев, и мне плохо. Ужасно тяжело. Не только потому что жаль клан, а потому что того, кто этого не допустил бы никогда, так и не нашли.

Артема считают мёртвым. Для всех, кроме меня, он — имя на поминальной табличке, которую старики велели поставить на семейном кладбище.

Я не верю. Не поверю, пока не увижу своими глазами его тело. Он просто исчез. Он у Вяземских, или зализывает раны где-то в безопасности, или… не знаю. Но не мёртв. Я чувствую.

Каждый день часами стою у окна, всматриваясь в ворота, в надежде увидеть знакомый силуэт, но пока кроме толпы шлюх и поредевшей охраны ничего не вижу.

Потом я иду в его кабинет. Напитываюсь родным, знакомым до боли запахом — кожа кресел, дорогая бумага. Здесь не пропахло перегаром и тоской этого дома.

Я изучаю документы, контракты. Учу основы экономики, чтобы хоть немного разобраться в том, как не дать потонуть оставшемуся бизнесу.

В этом мне помогает человек, который, возможно, держит этот особняк на честном слове и собственной репутации.

Игорь Сергеевич Соболев.

Он двадцать лет проработал с Альбертом, знал все ниточки, всех партнёров, все схемы.

После трагедии он мог уйти к кому угодно. Вяземские звали его трижды, предлагая золотые горы. Но Игорь остался.

— Я обязан жизнью Альберту Геннадьевичу, — сказал он мне при первой же встрече в опустевшем кабинете. — И вас не брошу.

Он не смотрит на меня свысока, не пытается оттеснить. Мы работаем вместе: он объясняет, я запоминаю.

Держит на себе всю логистику и переговоры с теми, кто ещё не переметнулся. Без него я бы утонула в этих бумагах в первую же неделю.

Пока получается поддерживать только влияние горнодобывающих предприятий. Повезло, что руководители филиалов оказались очень умными людьми. Понимают: на них сейчас огромная ответственность. Они процветают, пока честно работают, и не хотят рисковать ради сомнительных предложений Вяземских.

Но это лишь малая часть того, что было.

Из-за потерянного хаба дела в речных грузоперевозках оставляют желать лучшего. Никто так и не успел его восстановить, а компании, с которыми мы работали, уходят день за днём. Подписывают контракты с Дмитрием. Этот ублюдок пытается выиграть тендер на новый порт — на наших руинах. И никто ему помешать не может.

— Если мы не восстановим порт в течение двух месяцев, — сказал мне вчера Игорь, — мы потеряем весь северный маршрут. Вяземские перекроют нам главную артерию. И тогда не будет ни бизнеса, ни клана.

Я сидела в кресле Артёма, сжимая в руках отчёт, который сама же и попросила составить, и чувствовала, как земля уходит из-под ног.

2

Следующие три дня я практически не выходила из кабинета Артёма. Игорь Сергеевич приходил ровно к девяти утра, приносил с собой стопку документов, от которой у меня начинало рябить в глазах.

— Вы должны понимать, — говорил он, раскладывая передо мной схемы, — Альберт Геннадьевич держал всё в голове. Это его стиль. Но у нас нет времени учиться методом погружения.

Он оказался жёстким учителем. Заставлял перечитывать контракты по три раза, задавал каверзные вопросы, требовал, чтобы я не просто запоминала цифры, а видела за ними логику.

— На совете старейшин вас будут проверять, — сказал он на второй день. — Они не верят, что девушка, которую привели в дом как оплату долга, может понимать в бизнесе больше, чем они, прожившие в этом деле полжизни.

— Я и не понимаю больше, — честно ответила я.

— Но выглядеть вы должны так, будто понимаете.

Он учил меня держать лицо, говорить с паузами, не тараторить, когда нервничаю. Учил смотреть в глаза, даже если внутри всё сжимается.

— Вы — владелец двадцати пяти процентов. Это не просто цифра. Это право голоса. Если вы будете сидеть и хлопать глазами, вас сомнут.

Я слушала, кивала, запоминала. А по ночам сидела над учебниками по экономике, которые Артём когда-то подбирал специально для меня, и чувствовала, как мозг плавится от налогообложения и маржинальности.

***

Совет назначен на десять утра. Я не сплю с пяти — перечитываю цифры, имена, условия контрактов, которые Игорь разложил по папкам. Всё это я уже знаю наизусть, но руки всё равно листают страницы, будто боятся, что что-то упустят.

В зеркале ванной — лицо, которое я почти не узнаю. Не та испуганная девчонка, что смотрела на меня полгода назад. Под глазами тени, губы сжаты в тонкую линию. Я вчера так и не легла, только час вздремнула в кресле Артёма. Спина затекла, шея болит, но это сейчас неважно.

Алиса приносит кофе ровно в половине девятого. Ставит чашку на столик и замирает, глядя, как я застёгиваю блузу.

— Ты уверена? — спрашивает тихо.

— Нет. Но выбора нет. Скоро мы не только без охраны останемся, но и без крыши над головой. Я не могу просто сидеть и ждать, когда это произойдёт.

Она хочет что-то добавить, но только вздыхает и поправляет ворот моего пиджака. За последние месяцы мы научились говорить без слов. Она как всегда — глоток свежего воздуха, только теперь не в клетке, а посреди пепелища.

Спускаюсь в холл. Игорь уже ждёт у лестницы, в руках — тонкая папка и планшет.

— Марк Альбертович? — спрашивает он, хотя ответ знает.

— Не выходил.

— Будем ждать?

Качаю головой.

— Начнём без него.

В библиотеке, где раньше было царство книг и памяти о погибших, накрыли стол. Не для еды — для бумаг. Больше негде. Это одно из немногих мест, которое Марк не рвётся осквернить.

Вокруг стола сидят пятеро. Я знаю их с того приёма. Пришлось заново учить имена и должности, потому что с тех пор, все лица смешались в одно.

Самый старший, Николай Петрович, заведует северными рудниками. Ему за шестьдесят, лицо в морщинах, взгляд цепкий. Рядом — двое помоложе: Михаил, логист, и Андрей, отвечающий за сбыт. В углу — женщина лет сорока, Елена Викторовна, финансист. И последний, Пётр Олегович, юрист, который ведёт все контракты.

Они смотрят на меня с выражением, которое я уже научилась читать: оценка. Взвешивают, прикидывают, стоит ли вообще садиться за один стол с девчонкой, которая полгода назад была студенткой.

— Доброе утро, — говорю, садясь во главе стола. — Спасибо, что приехали.

Николай Петрович первым нарушает молчание.

— Марк Альбертович будет?

— Нет.

— Он в курсе, что мы собрались? Говорят, он не совсем… — он замолкает, подбирая слова.

— В курсе.

Я не говорила ему о совете. Или говорила — не помню. В те редкие минуты, когда мы сталкиваемся в коридоре, он либо пьян, либо на грани. Вчера, например, я нашла его в гостиной с девушкой на коленях и даже не стала ничего говорить. Просто развернулась и ушла.

— Орлов занят другими делами, которые требуют срочного внимания, — добавляю ровно. — Сегодня я веду переговоры.

— Вы? — усмешка в его голосе звучит откровенно. — Простите, Лилия Викторовна, но мы привыкли иметь дело…

— С Артёмом, — перебиваю спокойно. — Или с Альбертом Геннадьевичем. Я знаю. Но их нет. А вопросы, которые нужно решать, никуда не делись.

— Вопросов больше, чем ответов, — Елена открывает свою папку. — Начну с главного. Тендер на реконструкцию порта. Заявки принимают через три месяца. Если мы не подадим — порт уйдёт Вяземским. Вместе с ним всё, что мы строили двадцать лет.

Она смотрит на меня поверх очков.

— Что с тендером? Вы хоть понимаете, что это не просто аукцион? Это сигнал рынку. Если мы не участвуем — значит, нас больше нет.

— Я понимаю, — киваю.

— Тогда какой план? Давайте начистоту: у нас больше нет порта. Причал разрушен после того налёта. Восстановить его за три месяца — технически невозможно даже при идеальном финансировании. А финансирования нет.

Она права. Я знаю это. Игорь объяснял: даже если найти деньги, стройка займёт минимум полгода. Мы не успеваем. Ничего не успеваем.

— Мы подадим заявку, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствую.

— На каких основаниях? — спрашивает Пётр Олегович. — У нас нет действующего порта. Лицензия на эксплуатацию приостановлена. Вяземские уже подали пакет документов. Они идут как претенденты на свободную площадку. С чистыми руками.

— У нас есть право преимущественного восстановления, — парирую я. — Артём Альбертович оформил его после того, как Вяземские затопили причал. Документы у Игоря Сергеевича.