Сделка. Теперь я устанавливаю правила

1

Время кажется быстротечным, когда занят чем-то важным. Важным настолько, что не успеваешь заметить, как пролетает жизнь.

Особняк Орловых больше не дышит роскошью и сдержанным изыском. Здесь пахнет перегаром, дешёвыми духами и отчаянием. В гостиной, где Альберт принимал важных гостей, теперь валяются пустые бутылки, окурки в антикварных пепельницах и чьи-то трусики на кресле.

Картины на стенах перекошены, один из стульев сломан — на нём, видимо, прыгали. Люстра в главной столовой с разбитыми плафонами так и висит, напоминая о том, как яростно в неё кидали телефоном.

Предводитель всего этого — Марк Альбертович Орлов. И нет во мне ни страха, ни злорадства. Только тупая боль в районе грудины, когда в очередной раз вижу его в коридоре: пьяного, злого, абсолютно потерянного.

Первый месяц после того, как Альберт погиб, а Артём исчез, был сумасшедшим домом. Поиски, разборки, похороны. Вяземские праздновали победу, наши пытались сохранить лица.

Марк тогда почти не пил — метался, орал, требовал найти брата, угрожал охране, что всех перестреляет, если не привезут Артёма живым или мёртвым.

Вскоре, старейшины клана собрали совет. Партнёры, с которыми Альберт делил власть. Я присутствовала как владелец двадцати пяти процентов, дочь Виктора и… свидетель. Меня мало кто воспринимал всерьёз, но сидеть в стороне я не могла.

Старики смотрели на Марка с опаской и брезгливостью.

«Он не готов», — шептались они.

«Артём был наследник, а этот…».

Но выбора не было. Клану нужен был глава. И Марка провозгласили — по праву крови, по традиции, чёртовой логике вещей. Марк стоял тогда прямой, трезвый, с каменным лицом. Подписывал документы с достоинством, поклялся стереть фамилию Вяземского.

Я думала, он сорвётся, но он держался.

До того дня, когда следователь, которому заплатили наши люди, официально объявил: Артём Орлов объявлен пропавшим без вести и вероятность найти его живым стремится к нулю.

Марк в тот день снова ворвался ко мне в комнату, дикий, неуправляемый, с запахом виски и злобы. Я не успела испугаться. Внутри всё оборвалось, но вместо крика рука сама взлетела.

Я не сдалась. Не стала строить из себя жертву, не стала жалеть.

Пощёчина вышла звонкой, неожиданной даже для меня. Марк замер, растеряв на мгновение всю свою уверенность. Я выпалила тогда, глядя прямо в его мутные глаза:

— Я не игрушка. Я здесь наравне с тобой. И никому не подчиняюсь.

Чёрт возьми, это сработало. Он оскалился, но отступил. И больше не трогал.

Но лучше не стало.

Особняк заполонили девицы лёгкого поведения, как будто Марк выкупил целый бордель, вместо того чтобы наладить отношения с партнёрами, которые один за другим разрывали контракты.

Он пил сутками, иногда исчезал на пару дней, возвращался с синяками и свежими шрамами — видимо, пытался в одиночку достать Вяземского.

Безуспешно. Тот только укреплял позиции.

Я смотрю на это уже несколько месяцев, и мне плохо. Ужасно тяжело. Не только потому что жаль клан, а потому что того, кто этого не допустил бы никогда, так и не нашли.

Артема считают мёртвым. Для всех, кроме меня, он — имя на поминальной табличке, которую старики велели поставить на семейном кладбище.

Я не верю. Не поверю, пока не увижу своими глазами его тело. Он просто исчез. Он у Вяземских, или зализывает раны где-то в безопасности, или… не знаю. Но не мёртв. Я чувствую.

Каждый день часами стою у окна, всматриваясь в ворота, в надежде увидеть знакомый силуэт, но пока кроме толпы шлюх и поредевшей охраны ничего не вижу.

Потом я иду в его кабинет. Напитываюсь родным, знакомым до боли запахом — кожа кресел, дорогая бумага. Здесь не пропахло перегаром и тоской этого дома.

Я изучаю документы, контракты. Учу основы экономики, чтобы хоть немного разобраться в том, как не дать потонуть оставшемуся бизнесу.

В этом мне помогает человек, который, возможно, держит этот особняк на честном слове и собственной репутации.

Игорь Сергеевич Соболев.

Он двадцать лет проработал с Альбертом, знал все ниточки, всех партнёров, все схемы.

После трагедии он мог уйти к кому угодно. Вяземские звали его трижды, предлагая золотые горы. Но Игорь остался.

— Я обязан жизнью Альберту Геннадьевичу, — сказал он мне при первой же встрече в опустевшем кабинете. — И вас не брошу.

Он не смотрит на меня свысока, не пытается оттеснить. Мы работаем вместе: он объясняет, я запоминаю.

Держит на себе всю логистику и переговоры с теми, кто ещё не переметнулся. Без него я бы утонула в этих бумагах в первую же неделю.

Пока получается поддерживать только влияние горнодобывающих предприятий. Повезло, что руководители филиалов оказались очень умными людьми. Понимают: на них сейчас огромная ответственность. Они процветают, пока честно работают, и не хотят рисковать ради сомнительных предложений Вяземских.

Но это лишь малая часть того, что было.

Из-за потерянного хаба дела в речных грузоперевозках оставляют желать лучшего. Никто так и не успел его восстановить, а компании, с которыми мы работали, уходят день за днём. Подписывают контракты с Дмитрием. Этот ублюдок пытается выиграть тендер на новый порт — на наших руинах. И никто ему помешать не может.

— Если мы не восстановим порт в течение двух месяцев, — сказал мне вчера Игорь, — мы потеряем весь северный маршрут. Вяземские перекроют нам главную артерию. И тогда не будет ни бизнеса, ни клана.

Я сидела в кресле Артёма, сжимая в руках отчёт, который сама же и попросила составить, и чувствовала, как земля уходит из-под ног.