Седые воды

Пролог

Курт Либенау. Ночь с 28 вёльнена на 1 число Предзимья 1950 года. Станция «Гёнхарнайс», Северный протекторат

— Не буду спрашивать, в своем ли ты уме, потому что очевидно — нет.

На Курта смотрели две Бесс Райх.

Первая — с газетной полосы. Эта госпожа, как и положено дочери конгрегатора, олицетворяла все золото и абиссианы Аркадии. Одной рукой она держала гриф виолончели, другой — водила смычком по струнам. Вокруг сгрудились стайкой взъерошенных воробьев дети в бедняцкой одежде. Прекрасная, талантливая, милосердная госпожа Райх!

Вторая — из личного дела научного сотрудника станции. Взгляд этой госпожи, ставшей выпускницей Академии наук, но не магистром дуальной физики, по остроте был сравним с биоалхимической неинвазивной лейкотомией. Чернильно-синий, обрамленный густыми черными ресницами, он вонзался через объектив камеры напрямую в мозг. Острые скулы, четкие брови, узкое лицо. Мартин Райх в юбке.

— На станции она наравне с другими, Курт. Не выше, не ниже.

— Только распоследний идиот будет считать ее, — Курт потряс папкой, — такой же. Что ты несешь вообще, Антон?!

Рейне поморщился, и его брезгливое выражение взбесило еще сильнее. Нет, как он может так спокойно говорить! Да как же… Нога сама задергалась, отбивая каблуком чечетку. Антон покосился, вздохнул — и взял со стола графин с водой.

— Выпей воды, доктор Либенау, и сядь. Мы с Нордхаймом все решили. Госпоже Райх не выдадут пропуска ни в архивы, ни в испытательные комнаты. Будет делать что-то полезное. Не мензурки, конечно, промывать, но что-нибудь… — Он осмотрел свой рабочий стол, подцепил пальцем одну из тетрадей. — Журналы заполнять, например.

— Мне кажется, ты юлишь.

— Мне кажется, ты забываешься.

Рейне отошел к стеллажу и принялся увлеченно перебирать книги, том за томом. Курт заскрипел зубами: ну врет же, как пить дать!

— Забываюсь? Конечно, я забываюсь! Конгрегатору насрать на Север! Пусть сдохнет ко всем демонам, пусть хоть в Бездну провалится! Мартин Райх вычеркнет его, как уже вычеркнул — живого пока — Ланду! Макса! Тебя, в конце концов! Приди в себя, Антон. Веришь, что она пошла против фамилии? Ради степени? Человек, который совершенно точно присягнет Собранию? Одна из тех, кто потопил «Корделию»? Кто сослал нас в это Господарем забытое место? Чокнулся?

— Мне известно немногим больше твоего, Курт.

— Ты просто предвзят.

Рейне, обернувшись, вскинул брови. Курт покрутил стакан с водой.

— Да брось, — буркнул он. — Вспомнил, как мы тебя приняли, и теперь проецируешь.

Курт и сейчас винил себя за тот прохладный прием. Антон ни словом ни делом не заслуживал предубеждения, которое вылили на него в первые же дни на станции.

— И смею заметить, ошибались.

Да что с ним говорить! Стакан грохнул об стол.

— Потому что знаю, — выплюнул Курт. Внутри клокотала злость. Ну что за узколобый дурень? — Не нам, доктор Рейне, верить совпадениям. Да таких совпадений не бывает! Она едет сюда не просто так и, боюсь, мишенями станем мы все. Босой Господарь мне свидетель, мы будем счастливчиками, если хотя бы выживем.

Едва он выскочил из кабинета, как пожалел: не стоило так срываться на друге. Может, Антон Рейне и не самый честный человек на свете, но ведь старается. Курт обернулся на захлопнувшуюся дверь. Да. Некрасиво вышло.

Да и Бездна с ним! Он свернул к лифтам, стукнул кулаком по кнопке «вниз»…

Все детство и юность Курт наблюдал лишь корявую запятую залива и блеклые можжевельниковые образы на том берегу. Васкирия. Край горячего солнца, вороных коней на тонких ногах и вина. По крайней мере, такой ее представлял Курт, глядя из окна Дайерского исследовательского института. За его спиной мать драила полы, скрипели и взвизгивали ржавые пружины матраца, проплывали заносчивые светила науки и неслись безалаберные ассистенты. Книги? Заканчивались слишком быстро. Учеба? Препарировать лягушек надоело уже на третьей — все они внутри одинаковые. Будущее Аркадии? Десятилетнего мальчишку не волновало будущее страны, которая его ненавидела за то, что не родился в правильной семье. Но на другом берегу Специйского залива росли буки и можжевельники, и матери наверняка бы понравилось…

К тридцати шести с небольшим Курт Либенау превратился в уважаемого человека, доктора медицинских наук. В числе его заслуг открытие новых антибиотиков, изобретение лекарства против синей лихорадки и много лет добровольческого труда в странах Песчаного континента. Десятки статей, сотни конференций. Блестели награды на форменном пиджаке, сверкал аксельбант, а Васкирия вблизи пахла оливковым маслом и нагретым на солнце песчаником.

Мать не увидела ничего.

Он давно ее похоронил — там же, в Дайере. Курт старается не вспоминать о ней: не потому, что зол за несчастное детство, а потому, что больно. Если вспомнить, хоть немного, то яд моментально сжигал сердце.

Сейчас у доктора Либенау тоже не было настоящего дома, кроме комнат на жилом этаже Гёнхарнайса, как не было семьи, но он мечтал, покончив с тем, что происходит, купить особняк на Восточном побережье Драконьего полуострова и сказать наконец матери, что получил все, что пообещал ей.

Глава первая. Выборы и последствия

Необдуманные действия приводят к осложнениям, а осложнения могут иметь неприятные последствия.

— Лисбет Саландер

Бесс Райх. 28 вёльнена 1950 года. Северный протекторат

Корабль разрезал носом воды, холодные, седые. Воды пенились, отступали — и вновь наступали, вновь ударяли в корпус. Ледяные брызги кололи лицо, капли стекали за шиворот, и Бесс прятала пальцы в рукавах дубленки. Она не уйдет с палубы в каюту. Не сейчас, когда из тумана проступают очертания гавани и темнеет лавис гор.

Желтый глаз маяка повернулся и выхватил в небе стаю чаек.

Больше не в Данау. Даже не в Аркадии.

Бесс заглянула за борт торговца «Девичья печаль». В толще воды мелькнули розовато-серые щупальца кракена, совсем молодого, размером чуть крупнее моржа. За ним появился рыбий хвост: сирена выплыла на поверхность, взмахнула рукой-плавником и, запев, нырнула обратно. Из глубины её голос зазвучал тонко настроенной виолончелью.

Несколько дней назад другая сирена уже качалась на волнах, пена лизала протянутые к кораблю руки. Капитан Радек тогда сдвинул кустистые брови:

— Твою мать.

— Что случилось?

— Эти твари не подходят близко к кораблям, никогда. — Он пожевал промокшую самокрутку, выплюнул. Запустил пальцы в отросшую бороду. — Сучки морские чуют опасность. Поют всегда со скал, чтоб наши гарпуны их не достали. Чтоб вот так, вплотную — тридцать лет в море хожу, и ни разу с подобным не столкнулся.

— Она всего лишь живое существо, господин Радек. Живым существам свойственно любопытство.

Он скосил на Бесс черные глаза.

— Женщина на корабле — дурная примета, госпожа, а женщина в море — проклятие. Не имеет значения, в чешуе она или без.

— И потому вы топите девушек, я поняла.

Господин Радек снова сплюнул.

— Вот потому сирены и облюбовали мою «Печаль». Там, где одна баба, рано или поздно появляется другая, и жди беды.

Сейчас Бесс вынула из кармана комочек бумаги. От влажности чернила по нему растеклись; она размахнулась. А ведь корабль — тоже женщина.

Сирена, выплыв в мгновение ока, поймала смятую бумагу и унесла с собой на дно Седых вод.

«Девичья печаль» качалась, как старая утка. Впереди, у бушприта, вглядывался в даль вахтенный. Ноги в дутых сапогах скользили по наледи — за ночь намерзло, а отбить юнга не успел. Гудел двигатель; небо над головой хмурилось. Бесс в последний раз взглянула на маяк Бьёндехаана и вернулась в каюту.

Свеча в лампе затрещала, нехотя загораясь. Тусклый свет оживил каюту: шерстяное одеяло, мягкую подушку, крепкий матрац. Старпом Йонас Фок был добр к Бесс. Остальная команда сторонилась ее, и не без причин, господин Радек и вовсе демонстрировал неприязнь, а старпом… Он поил ее горячим чаем с сахаром, развлекал морскими байками. Уступил каюту, отдал лучшую дубленку и научил обматывать ноги портянками, «чтобы не околеть».

Бесс собрала постель и присела за стол. Вгляделась в дрожащий язычок пламени…

…пламя затанцевало, принимая очертания отцовской фигуры. «Ты обязана служить Собранию, — повторял отец. — Обязана служить мне. Аркадии. Оставь детские капризы. Мы Райхи. Мы служим Святым Угодьям». В рыжем свете проступили голубые глаза, русые волосы; почудился лишенный эмоций голос. Огонь сделал скулы еще острее, удлинил нос, очертил жесткую линию подбородка. Отец в видении неспешно затянулся сигарой, не сводя с дочери взгляда.

Пламя вспыхнуло и сложилось в тонкий лепесток. «Как же ты надоела, крошка Бесс, — поджала красные губы Дейрдре. — Ты, твой папаша, забитая проклятыми служками Башня! Из-за вас я как Abyssian revelia под стеклом коллекционера! Исчезни из моей жизни, не мешайся под ногами моей дочери!» Лепесток дрогнул, и Дейрдре обратилась портретом — тем, что висел в кабинете отца в Башне Собрания. На полотне синеокая красавица распускала черные косы. Кожа её была белее молока, губы — краснее мака, а взгляд — слаще меда. Вся как из сказки. Шею стягивало абиссиановое монисто: три ряда черных бусин над высокой грудью с родинкой у ложбинки. Такая ирония — их с матерью схожесть.

Пламя сжалось, зашипело. «Как ты смеешь? — закричала Долорес. — Ты все испортила!..»

Лизнув палец, Бесс затушила свечу — и вовремя: на палубе зазвонил колокол. Прибыли. Пора.

Торговец, так же покачиваясь, пришвартовался в гавани. Светловолосый юнга проворно спрыгнул на влажные доски причала, уложил сходню, взбежал обратно.

— Разрешите багаж, госпожа.

Рядом появился старпом Йонас Фок. Жесткие волосы он причесал и уложил на манер столичных рыбаков в низкий хвост. Сменил куртку, что насквозь пропиталась рыбой за эти дни, на свитер грубой вязки, и его темно-серый цвет оттенял глаза. Уголком губ старпом смолил папиросу; Бесс, когда он угостил ее впервые, зашлась кашлем до слез — с ее-то стажем! До сих пор на языке хранился горько-кислый, пробирающий до костей вкус дешевого табака, консервов с аппетитным названием «Телятина с паприкой по-васкски» и настоящего рома. «Ну и дрянь!» — помнится, сказала Бесс, отплевываясь, а команда расхохоталась так, что корабельный кот с диким криком бросился в трюм.