Седьмая дочь

Предисловие

Многоуважаемый (и весьма нетерпеливый) читатель!

Сразу же, безо всяких предисловий и обиняков, сознаюсь: сия рукопись попала ко мне не от какого-нибудь простофили, ради басни которого мне пришлось бы добираться целую неделю на скверной подводе, трясясь по ухабам да распевая песни во избежание тоски. Нет-с. Досталась она мне иным, куда более тревожным и, скажу прямо, греховным путём.

Прошлой осенью довелось мне оказаться в местечке Брацлавского повета. Сидел я в тамошнем шинке, тесном, прокуренном, и вёл неспешную беседу с местным дьяком, человеком учёным, к старине любопытным и к чужим тайнам подозрительно чутким. Разговор, как водится, скатился к преданиям здешним, к тёмным и нехорошим, какие вслух-то и не всякий решится произнести. И вот, понизив голос, молвил он мне:

— Есть у меня на сохранении одна тетрадь… Не отдам, но показать могу. Смутное дело. Писал её, говорят, бывший дьячок одного села, что ныне и на картах-то не сыщешь. Собрал он там все сказы про одно рождение… вернее, про одно проклятие, которое из того рождения выросло.

Естественно, у меня глаза загорелись, как у кота при виде сметаны.

За изрядную мзду и за клятву страшную - не разглашать ни имени, ни места, ни даже намёка на источник - мне вручили связку пожелтевших, истлевших по краям листов, исписанных кривым почерком то ли от старости писавшего, то ли от ужаса того, что он описывал. Переписывал я их ночами, при свете одинокой свечи, и мороз драл по коже. Язык там был странный, смешанный, с высокой церковной славянщиной, грубым сельским говором, обрывками заговоров, от которых и теперь, когда перечитываю, волосы шевелятся.

И вот что, с вашего позволения, понял я из сего сборника.

Дело было во времена что ни на есть смутные, когда по нашим краям гуляли и панская воля, и казацкая сабля, и страх перед турецким набегом, и новая вера, что уже подбиралась к старым церквушкам. В одном селе, приютившемся у самого леса, жил священник. Была у него жена, да была и беда: детей Господь не давал. И пошла жена, вопреки мужу, вопреки самой совести своей, к одной знахарке на отшибе… И пошла от той отчаянной мольбы и тёмных обрядов такая цепь событий, что и описать трудно, и забыть невозможно.

Здесь, в этих листах, не просто страшилка на ночь добрым людям. Здесь исповедь матери, грешной и отчаявшейся до последней крайности; здесь суд отца, ослеплённого верой, страхом и тем, что он принял за волю Божию; здесь сама история девицы, наречённой Соломией, седьмой по счёту, не похожей ни на кого из живущих. Здесь и обряды старины глубокой, что справляли втайне от церкви, и жестокие обычаи сельские.

Публикуя сии записи, я не берусь судить, где в них правда очевидца, а где разросшийся бред испуганной молвы. Знаю лишь одно: слишком много в округе схожих преданий, слишком упорно повторяются одни и те же имена, места, приметы, чтобы всё это было чистой выдумкой. Слишком живо описаны хаты, одежда, речь, запахи, самый дух того времени, дух страха, суеверия и непримиримой вражды между долгом и любовью.

Пусть же читатель рассудит сам.

А мне, собирателю и переписчику сих строк, остаётся только добавить от себя:

Были ли все герои сего повествования или не были - Бог весть.

Но проклятие, рождённое человеческим страхом, - самое настоящее.

И, увы, самое долговечное.

С почтением и смирением,

Ваш рассказчик, который предпочёл бы остаться безымянным.