Семь богатырей на мою голову. Бизнес в зачарованном лесу

Глава 1

В легких не было воздуха — только тягучая ледяная жижа. Холод морской воды, в которой я тонула мгновение назад, должен был убить меня, но вместо этого он трансформировался в нечто иное. В колючую, сухую мерзлоту.

Я попыталась вдохнуть, и в груди хрустнуло. Сознание возвращалось короткими, болезненными вспышками. Сначала я вспомнила бокал шампанского в руке. Потом — хохот Вадима. Мой муж, мой партнер, мой «надежный тыл», с которым мы десять лет строили гостиничную империю, смотрел на меня сверху вниз с палубы нашей новой яхты. Рядом с ним стояла та самая Светочка из юридического отдела — в моем шелковом халате и с моей улыбкой.

— Прости, Мариш, но бизнес любит молодых и гибких, — сказал он тогда, и его рука, та самая рука, которая каждое утро обнимала меня за талию, просто разжалась.

Я не упала. Меня вычеркнули. Из списков акционеров, из завещания и из жизни.

Теперь я лежала на чем-то запредельно жестком. Спина ныла так, будто я всю ночь спала на индийском коврике с гвоздями. Попыталась пошевелить рукой, но наткнулась на гладкую, ледяную преграду всего в паре сантиметров от лица. Пальцы коснулись чего-то прозрачного.

Стекло? Пластик? Кислородная камера?

Я открыла глаза. Над головой расплывалось нечто мутное. Зрение фокусировалось медленно, но когда это произошло, я едва не закричала. Надо мной был потолок из необработанного камня, с которого свисали длинные, похожие на гнилые зубы сталактиты. А прямо перед глазами — прозрачная крышка с гравировкой по краям.

— …говорю тебе, Тихон, надо было её с утра протереть. Вон, по углам уже иней взялся. Принц приедет, посмотрит на этот непорядок и вычтет из жалованья.

Голос был густым, басовитым и доносился откуда-то сверху.

— Да брось, — ответил другой, более высокий и какой-то жеманный. — Елисей пока через Черный дол проберется, пока коня напоит… У нас еще полдня в запасе. А девка что? Лежит себе и лежит. Красивая, зараза. Бледненькая. Как раз под его вкус.

Я замерла, боясь даже дышать. Детали начали складываться в чудовищную картинку. Я лежала в закрытом ящике. Прозрачном. Холодном. И двое неизвестных мужчин обсуждали меня как товар со скидкой, ожидающий самовывоза.

— А если она того… протухла? — засомневался первый. — Три седмицы прошло. Мачеха обещала, что яблочко надежное, но жара-то какая стоит.

— Хрусталь магический, не протухнет, — отрезал второй. — Глянь, румянец на щеках как живой. Ладно, пошли медовуху допивать, пока Радомир не вернулся. У воеводы глаз вострый, живо заставит кольчуги чистить.

Шаги начали удаляться. Тяжелые, гулкие, сопровождаемые лязгом металла.

Я медленно повернула голову. На мне было тяжелое, расшитое жемчугом платье из такого плотного бархата, что в нем можно было стоять без посторонней помощи. На шее — ожерелье, которое в моем мире стоило бы как небольшой отель в Крыму. Но главное — на ногах я почувствовала тяжесть. Обувь.

В голове пронеслась мысль: «Марина, если ты сейчас не выберешься, тебя либо упакуют в багажник этого Елисея, либо ты задохнешься в этом хрустальном люксе».

Я не была из тех женщин, что ждут спасения. В двадцать четыре я открыла первый хостел на вокзале, в тридцать два — владела сетью «Арт-Палас». Чтобы выжить в гостиничном бизнесе, нужно уметь ломать стены. Или, в данном случае, крышки.

Я подтянула колени к груди. Пространства было катастрофически мало, локти упирались в бока. На мне были не балетки для покойниц, а добротные сапожки на твердом каблуке — видимо, сказочный дресс-код предполагал полную экипировку даже в гробу.

«Раз. Два. Три!»

Я с силой ударила обоими каблуками в прозрачный свод. Хрусталь отозвался противным, тонким звоном, но не поддался. Я ударила снова, вкладывая в этот толчок всю ярость на Вадима, на Светочку, на ледяную воду моря и на этот идиотский гроб.

Крак!

По крышке побежала извилистая трещина, похожая на молнию. Воздух — настоящий, пахнущий сырой землей, хвоей и почему-то жареным луком — ворвался внутрь. Я ударила в третий раз, и хрусталь разлетелся на крупные, неострые осколки.

Я села, отряхивая с колен мелкую крошку. Голова закружилась, но я заставила себя смотреть.

Это была пещера. Огромная, гулкая, освещенная чадящими факелами в железных кольцах. И прямо передо мной, у костра, застыли двое.

Один — огромный, как платяной шкаф, в помятой кольчуге поверх грязной рубахи. В руке он сжимал обглоданную баранью ногу. Второй — помоложе, с кудрявой бородкой, в щегольском кафтане, который явно не стирали с прошлого сезона. У его ног валялась опрокинутая чарка.

— Восстала… — прошептал «Шкаф», медленно роняя кость в пыль. — Упырица! Тихон, вызывай батюшку! Или Радомира!

— Мамочки… — кудрявый икнул и попытался перекреститься, но пальцы его не слушались. — Она же… она же сидит! Живая!

Я перекинула ногу через край гроба. Бархат платья зацепился за острый выступ, и я с яростным «черт возьми!» рванула ткань. Треск дорогого шелка подействовал на мужчин отрезвляюще.

— Так, господа, — мой голос прозвучал хрипло, как у заядлой курильщицы, хотя я никогда не притрагивалась к сигаретам. — Прекращаем цирк. Кто здесь старший по объекту? И где, черт возьми, нормальная вентиляция? У меня в этой витрине чуть клаустрофобия не случилась.

Мужчины переглянулись. Тот, что помоложе — Тихон — внезапно вскочил и схватился за тяжелый ухват, стоявший у костра.

— Назад, нечистая! — закричал он, выставляя оружие перед собой. — Поцелуя не было! Не по правилам это! У нас инструкция: лежать до приезда царевича!

Я встала в полный рост. Рост у меня был приличный, а с учетом каблуков и яростного взгляда, я, должно быть, выглядела внушительно.

— Инструкция? — я сделала шаг вперед, сапоги гулко ударились о каменный пол. — Послушай меня, кудрявый. Я — Марина Соколовская. И если ты сейчас же не опустишь эту садовую принадлежность и не объяснишь мне, почему сервис в этом заведении уровня «привокзальный морг», я устрою вам такую проверку, что ваша мачеха сама съест своё яблоко. С косточками.

Глава 2

Если бы мой фитнес-тренер увидел, какой кросс я сейчас закладываю по пересеченной местности в бархатном платье весом с небольшого слона, он бы аннулировал мой абонемент из чистой зависти.

Лес не просто рос — он довлел. Огромные, в три обхвата сосны вздымались в небо, переплетаясь кронами так плотно, что солнечный свет долетал до земли лишь редкими золотыми монетами. Под ногами чавкал мох, в воздухе висела такая влажность, что кожа моментально стала липкой. Мой тяжелый подол собирал на себя все ветки, хвою и, кажется, пару нерасторопных улиток.

— Долго еще? — я остановилась, чтобы вытряхнуть из туфли навязчивый камешек. — Или вы специально выбрали локацию максимально далеко от цивилизации, чтобы экономить на налогах?

Радомир, шедший впереди с такой легкостью, будто на нем был спортивный костюм, а не кожаный доспех и меч, обернулся. Его взгляд скользнул по моей растрепанной прическе, по разорванному плечу платья, где теперь красовалась полоса моей бледной кожи, и задержался чуть дольше, чем того требовали приличия.

— Налогов в Заповедном лесу нет, — прогудел он, убирая с тропы ветку толщиной с мою руку. — Есть только закон силы. И закон тишины. Ты слишком много шумишь, Марина. Зверье лесное от твоего голоса в спячку впадает раньше срока.

— Это называется «коммуникация», — отрезала я, перешагивая через торчащий корень. — Инструмент, без которого любой проект превращается в хаос. Судя по вашей пещере, вы этот инструмент благополучно похоронили вместе со мной.

За спиной послышалось натужное сопение. Тихон и Степан тащили то, что осталось от хрустального гроба — Радомир велел забрать осколки, «чтобы магия след не оставила». Вид у богатырей был пришибленный. Они поглядывали на меня так, будто я в любой момент могла выпустить из пальцев молнию или, что для них явно хуже, заставить их снова работать.

— Пришли, — коротко бросил воевода.

Я вышла на прогалину и невольно замерла.

Терем был впечатляющим. Трехэтажная махина из почерневшего от времени дуба, с резными наличниками, которые когда-то, вероятно, были белыми, а теперь напоминали зубы курильщика. Высокое крыльцо, острые шпили башенок, массивная дубовая дверь. Потенциально — объект премиум-класса, жемчужина эко-туризма.

Реально — заброшенный склад декораций к фильму ужасов.

Забор вокруг терема покосился. На дворе штабелями валялось ржавое оружие, вперемешку с какими-то старыми кадушками и обрывками сетей. Прямо у крыльца красовалась лужа таких размеров, что в ней вполне мог бы поселиться небольшой водяной.

— Пять звезд, — прошептала я, чувствуя, как внутри просыпается профессиональный зуд. — По шкале запущенности — все двенадцать.

— Дома мы, — выдохнул Степан, с грохотом сбрасывая мешок с хрусталем прямо в грязь. — Ох, Радомир, баньку бы...

— Сначала гостью устроим, — Радомир подошел к двери и толкнул её плечом. Петли взвизгнули так, что у меня зубы зашлись. — Входи, Марина. И старайся ничего не трогать. У нас... своеобразный порядок.

Я вошла и тут же зажала нос ладонью.

Запах ударил наотмашь. Смесь застоялого мужского пота, собачьей шерсти, прогорклого жира и многолетней пыли. Главный зал терема был огромен, но из-за нагромождения хлама казался тесным. Посреди зала стоял длинный стол, на котором живописными кучами громоздились немытые кубки, корки хлеба и кости. В углу на огромной куче шкур спал, похрапывая, еще один богатырь — гигант с копной рыжих волос. На другом конце стола двое — один угрюмый и длиннолицый, другой с коротким ежиком волос — лениво перебрасывались в какие-то костяные фишки.

Когда мы вошли, фишки замерли. Рыжий гигант во сне всхрапнул, перевернулся и… открыл один глаз.

— Радомир? — пробасил он, почесывая живот через дыру в рубахе. — А Принц где? И чего это у вас... покойница на ногах? Она что, бродит?

— Ожила она, Влас, — Радомир прошел к столу и смахнул на пол пару кубков, чтобы освободить место. — Зовут Мариной. Характер имеет... неспокойный.

— Она настоящая? — длиннолицый богатырь, которого звали Еремеем, поднялся, не выпуская из рук фишки. — Или мачехины козни? Вон, платье всё в лохмотьях.

Я прошла в центр зала, игнорируя их взгляды. Подошла к столу, провела пальцем по деревянной поверхности и брезгливо посмотрела на серую полосу, оставшуюся на коже.

— Господа, — я обернулась к ним. — Давайте сразу внесем ясность. Я не галлюцинация и не зомби. Я — ваша новая проблема. Или спасение, это уж как себя вести будете.

Рыжий Влас сел на своей горе шкур, глядя на меня с неприкрытым подозрением.

— Спасение от чего? У нас врагов в лесу нет, все нас боятся.

— От деградации, — отрезала я. — Посмотрите на себя. Вы — элита царя, или вы банда лесных бомжей? В этом помещении уровень бактерий превышает все допустимые нормы. Здесь нельзя жить, здесь можно только медленно разлагаться.

Радомир, который как раз наливал себе что-то из кувшина, замер.

— Ты в моем доме, Марина, — в его голосе прорезался металл. — Мы воины, а не горничные. Мы здесь спим, едим и ждем приказа. Нам не нужны твои нормы.

— Воины? — я шагнула к нему, не обращая внимания на его внушительный рост. — Воин — это дисциплина. А дисциплина начинается с чистой тарелки и отсутствия клопов в постели. Вы привыкли, что женщина в этом мире — это либо тихая тень, либо ведьма с яблоком. Так вот, новость дня: я не тень. И я не собираюсь ждать, пока ваш хваленый Принц соизволит явиться в этот свинарник.

— Слышь, девица, — Влас поднялся во весь свой пугающий рост. — Ты потише. Мы тебя в пещере не бросили, гроб твой приволокли. Скажи спасибо и сиди смирно, пока мы не решили, что с тобой делать.

Я почувствовала, как внутри закипает та самая энергия, которая позволяла мне закрывать сделки на миллионы долларов, когда партнеры-мужчины пытались меня «задвинуть».

— «Сидеть смирно»? — я рассмеялась, и это был не добрый смех. — Влас, кажется? Слушай внимательно. Ты можешь быть втрое шире меня в плечах, но у тебя в голове опилок больше, чем в этом матрасе. Вы семь дней в неделю бездельничаете, жрете в три горла и ждете мифического Елисея. А я вижу ресурс. Семь здоровых мужиков, крыша над головой и стратегическая локация.

Глава 3

Когда дверь на втором этаже захлопнулась с таким грохотом, что с потолочной балки посыпалась вековая труха, я понял: моя спокойная жизнь не просто дала трещину, она разлетелась вдребезги, как тот хрустальный гроб в пещере.

Я стоял посреди обеденного зала, сжимая в руке кувшин с медовухой, и чувствовал себя идиотом. Мой собственный терем, который я три года считал неприступной крепостью и тихой гаванью, вдруг стал казаться тесным, грязным и — черт бы побрал эту девицу — «антисанитарным». Я не знал, что означает это слово, но оно хлестнуло меня по лицу сильнее, чем вражеская нагайка.

— Воевода, ты это… — Влас, наш самый крупный и неповоротливый воин, осторожно поскреб рыжую пятерню в затылке. — Ты правда ей свою светлицу отдал? Там же твои карты. Там меч твой запасной, дедовский. Там… там вообще всё твоё.

Я медленно повернулся к нему. Влас сидел на куче медвежьих шкур, и сейчас он больше походил на растерянного щенка переростка, чем на человека, способного в одиночку завалить кабана.

— А у тебя есть другое предложение, Влас? — мой голос прозвучал тише, чем обычно, и это был дурной знак. Ребята знали: когда Радомир начинает шептать, лучше спрятаться за ближайший дуб. — Может, предложишь ей лечь в углу на солому? Или заставишь её делить лавку с Тихоном? Ты видел её глаза? Она бы нас всех там и похоронила, прямо в этой пещере, и даже не вспотела бы.

— Так она же покойница! — пискнул Тихон, который как раз волок из сеней второе ведро воды. — Ну, то есть, была покойницей. Я видел, как она на стекло это ледяное набросилась. Хрусталь-то магический, его топором не всякий возьмет, а она — каблуком! Радомир, у неё на ногах сапоги с железными шипами, я тебе матерью клянусь!

— Это не шипы, — буркнул я, вспоминая ту полоску белой кожи, мелькнувшую в разрезе её платья. — Это характер.

Я сел за стол, на то самое место, которое Марина только что заклеймила «рассадником». Посмотрел на столешницу. В свете факелов она казалась привычно-темной, отполированной локтями и временем. Но теперь, под пристальным ментальным надзором этой «аудиторши», я разглядел на ней всё: и застывший жир от вчерашнего окорока, и пятна от пролитого пива, и глубокие царапины от ножей.

Она права. Мы обросли грязью, как старые пни — мхом. Мы три года ждали этого проклятого Принца, три года стерегли стеклянный ящик с девицей, которая должна была быть хрупкой, бледной и безмолвной. Мачеха-Царица, когда передавала нам этот «груз» через доверенных гонцов, обещала, что Царевна — само воплощение кротости.

«Спите спокойно, воины, — говорили нам. — Она проснется только от поцелуя истинной любви. А до тех пор — это просто красивая кукла».

Кукла, значит? Куклы не требуют штатное расписание и не смотрят на тебя так, будто ты — неисправный инвентарь, который дешевле списать в утиль, чем чинить.

— Тихон, — позвал я.

— Я здесь, воевода!

— Неси воду наверх. И мыло поищи. У Степана в сундуке был кусок заморского, он его у купцов в прошлом году выменял для какой-то девки из посада. Пусть отдает.

— Так Степан расстроится… — начал было Тихон.

— Степан выживет. А вот если эта Марина выйдет из комнаты и найдет хоть одну пылинку на лестнице, я заставлю вас всех мыть терем языками. Ступай!

Тихон испарился, гремя ведрами. Остальные богатыри притихли. В воздухе висело странное напряжение. Раньше наши вечера были предсказуемыми: медовуха, байки о прошлых походах, чистка оружия. Но сегодня… сегодня над нами, на втором этаже, поселилась стихия. Я слышал, как скрипят половицы под её шагами. Тонкий, ровный звук. Она не ходила — она патрулировала.

Я прикрыл глаза. Передо мной снова возник её образ в пещере. Бархат, жемчуга, растрепанные темные волосы и этот взгляд — ледяной, расчетливый и одновременно обжигающий. В ней не было той нежной слабости, которую воспевают гусляры. В ней была сила, которой я не видел даже у покойного Царя. Тот правил страхом и золотом. Эта женщина правила… уверенностью в собственной правоте.

«Увольняю», — сказала она.

Я невольно усмехнулся в бороду. Уволить воеводу Заповедного леса из его собственного терема? Это было бы смешно, если бы не было так… притягательно. В её дерзости не было бабьей истерики. Только холодный расчет.

— Елисей её не потянет, — вдруг сказал Еремей, не отрываясь от своих фишек.

Он всегда был самым молчаливым из нас, но если уж открывал рот, то бил в самую цель.

— Не потянет, — согласился я. — Наш Принц любит, чтобы ему в рот заглядывали и оды пели. А эта… эта заставит его с коня слезть и подковы проверять на соответствие «нормам».

Я представил эту встречу. Самовлюбленный Елисей в золоченых доспехах и Марина, требующая у него отчет о проделанной работе. Картина вырисовывалась эпическая. Но за этой иронией скрывалась тревога. Если она проснулась раньше времени — значит, магия дала сбой. А Мачеха-Царица ошибок не прощает. Она прислала нам Царевну не для того, чтобы та открывала здесь «пятизвездочный режим». Она хотела избавиться от конкурентки, заперев её в вечном сне.

Теперь конкурентка не просто бодрствует. Она захватила мою спальню.

Сверху донесся плеск воды. Равномерный, тихий. Я представил, как она смывает с себя этот морок векового сна. Как капли стекают по её плечам…

— К черту! — я резко встал, едва не опрокинув лавку. — Влас, бери Степана. Чтобы завтра к рассвету двор был выметен. Всё железо — под навес. Хлам — сжечь. Если увижу хоть одну ржавую железяку на пути к крыльцу — пойдете в караул на болота на неделю.

— Воевода, ты чего? — Влас округлил глаза. — Ночь же скоро!

— Ночь — отличное время, чтобы осознать свои ошибки, — отрезал я. — Работайте.

Я вышел на крыльцо. Прохладный лесной воздух немного остудил голову. Лес гудел своим обычным ночным ритмом: ухала сова, где-то в чаще треснула ветка под тяжелой лапой. Обычно это успокаивало. Лес был понятным. Хищник, жертва, сила, инстинкт.

Марина в этот ритм не вписывалась. Она была чужеродным элементом, ворвавшимся в нашу экосистему и начавшим переставлять деревья по своему вкусу. И самое странное — я не чувствовал желания её остановить. Во мне проснулось забытое азартное чувство, какое бывает перед схваткой с действительно достойным противником.

Глава 4

Первая мысль была о кофе. Густом, обжигающем, с едва заметной пенкой и тем самым горьковатым послевкусием, которое окончательно выметает из головы остатки сна. В моем мире утро без кофеина считалось недействительным, а день — официально проигранным.

Я открыла глаза, надеясь увидеть панорамное окно своего пентхауса и услышать мягкое гудение кофемашины, но реальность ударила по органам чувств запахом старой хвои и невыделанной медвежьей шкуры. Медведь подо мной был жестким, ворс колол щеку, а в щели тяжелых деревянных ставен пробивались дерзкие, пыльные лучи утреннего солнца.

Я села, чувствуя, как протестует каждая мышца. Вчерашний марш-бросок в бархатном платье по пересеченной местности не прошел бесследно. Посмотрела на свои руки: ногти, на которые я тратила по три часа в две недели, были безнадежно испорчены.

— Ну что, Соколовская, — прошептала я, растирая затекшую шею. — Добро пожаловать в корпоративный ад со стопроцентным погружением.

Комната Радомира выглядела при дневном свете еще более аскетично. Тяжелый дубовый стол, пара лавок, сундук, окованный железом. На столе всё так же лежал кинжал — видимо, местный воевода предпочитал спать в обнимку с холодным оружием. И я его понимала. В этом лесу, где каждый второй — либо богатырь с топором, либо мачеха с ядовитыми замашками, расслабляться было чревато.

Взгляд упал на угол, где под слоем пыльного холста пряталось то самое нечто. Вчера у меня не хватило сил даже на любопытство, но сегодня инстинкт управленца требовал полной инвентаризации активов. Если я собираюсь здесь выжить, мне нужны инструменты.

Я встала, ощущая, как холодный пол обжигает ступни — сапоги я вчера скинула у кровати с таким облегчением, будто это были кандалы. Шаг, еще один. Подойдя к объекту, я взялась за край серой, пахнущей плесенью ткани.

— Посмотрим, что наш суровый воевода прячет от личного состава, — пробормотала я и резко дернула холст на себя.

Пыль взметнулась облаком, заставив меня закашляться. Когда серая взвесь осела, передо мной предстало массивное зеркало. Рама из темного, почти черного дерева была испещрена резьбой: переплетенные змеи кусали друг друга за хвосты, образуя бесконечный, давящий узор. Само стекло казалось не просто мутным — оно было подернуто странной серой дымкой, напоминающей экран выключенного планшета.

Я провела кончиками пальцев по поверхности. Холодный разряд статического электричества уколол кожу, и зеркало… вздохнуло.

— Опять? — раздался голос, от которого я едва не отскочила. Голос был скрипучим, ворчливым и до боли напоминал тон моей бывшей секретарши, когда я просила её поработать сверхурочно. — Свет мой, зеркальце, скажи… Да знаю я, знаю! Ты — самая милая, самая румяная, а у мачехи твоей ботокс просрочен. Можно я еще посплю? У меня профилактика базы данных.

Дымка на стекле начала рассеиваться, и вместо своего отражения я увидела нечто похожее на заставку старого компьютера. Потом проступили черты лица — схематичные, постоянно меняющиеся, как в неисправном калейдоскопе.

Я сложила руки на груди, быстро справляясь с шоком. В моем бизнесе и не такие «артефакты» попадались, особенно в налоговой.

— Во-первых, — ледяным тоном произнесла я, — я не спрашивала, кто на свете всех милее. У меня есть глаза и базовое чувство самооценки. Во-вторых, «румяная покойница» — это не мой стиль. А в-третьих, если ты сейчас же не включишь нормальный интерфейс, я использую тебя как подставку для ведра с грязной водой. Радомир сказал, что я здесь главная, а воевода слов на ветер не бросает.

Зеркало замерло. Серые вихри внутри стекла закрутились быстрее, и вдруг поверхность стала идеально прозрачной. На меня смотрела женщина. Гневно раздувающиеся ноздри, всклокоченные темные волосы, в которых запуталась еловая иголка, и глаза, в которых полыхал огонь, способный испепелить небольшой совет директоров.

Я замерла. Это была я. Но не та Марина Соколовская, которая вчера выбралась из гроба.

В глубине зеркального полотна изображение начало меняться. Словно включилась перемотка.

Я увидела палубу яхты. Белоснежный борт, солнце, отражающееся в бокалах с шампанским «Cristal». Вадим стоял у поручней в своем идеальном льняном костюме. Он улыбался той самой улыбкой, за которую я когда-то была готова отдать жизнь, а в итоге отдала бизнес.

— Мариш, ты слишком напряжена, — сказал он, и я почти физически ощутила вкус того ветра. — Давай просто подпишем эти бумаги по «Арт-Паласу», и улетим на Мальдивы. Тебе нужен отдых.

Рядом со мной стояла Светлана. Наша «верная» юристка, которая всегда знала, где поставить запятую так, чтобы я осталась ни с чем. Она протянула мне ручку — золотую, тяжелую. Я видела в зеркале, как моя рука выводит подпись. Конец моей империи.

А потом — толчок. Неожиданный, подлый. Вадим просто протянул руку и слегка коснулся моего плеча, когда яхта качнулась на волне. Его глаза в тот момент были абсолютно пустыми. Как у манекена.

Я вспомнила холод воды. Он не был освежающим. Он был окончательным. И последнее, что я видела сквозь толщу соленой бездны — это как Светлана обнимает моего мужа за талию, и они оба смотрят на то место, где я только что была.

Отражение в зеркале подернулось рябью и вернулось к моему нынешнему лицу в комнате терема. Я тяжело дышала, пальцы впились в ладони так, что остались лунки.

— Ну что, насмотрелась? — язвительно спросило Зеркало. — Драма, предательство, активы… Скучища. У меня в архивах таких историй — на три библиотеки хватит. Все бабы одинаковые: сначала подписывают, потом тонут.

— Заткнись, — выдохнула я, заставляя сердце биться ровнее. — Мы здесь не мои ошибки обсуждаем. Ты — магический артефакт, а значит, у тебя есть функционал. Мне нужна информация.

— Информация стоит дорого, — Зеркало явно пыталось торговаться. — А у тебя, девица, из активов только рваное платье и семь голодных мужиков внизу.

— У меня есть информация о том, где в этом лесу находится кузница, — я подошла к зеркалу вплотную, глядя прямо в его мерцающее нутро. — И если ты не начнешь отвечать, я проверю, насколько хорошо хрусталь переносит высокие температуры. Или просто закрашу тебя дегтем. Выбирай: либо ты мой аналитический отдел, либо ты — кусок строительного мусора.