Семь значит — неделя.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ.

«Семь значит — неделя» — это текст-переживание. Поэтому считаю своим долгом предупредить вас:

Текст физически тяжело читать. Он использует навязчивые повторы, нарушение грамматики, сюрреалистичные и телесные образы для создания эффекта психологической дезориентации.

Это может быть тяжело морально. Если у вас есть личный опыт тревожных расстройств, деперсонализации или вы находитесь в состоянии эмоционального истощения, отложите чтение или будьте предельно осторожны.

Моя цель — не шокировать. Это был осознанный выбор: создать не просто рассказ «о», а проводник «сквозь» состояние внутреннего распада.

Приятного ознакомления.

ДЕНЬ 1.

06:00

ПИП-ПИП-ПИП.

Звонок врезался в сон, как гвоздь в мягкое дерево. Рука, живящая отдельной, полусонной жизнью, выползла из-под одеяла и нащупала на тумбочке холодный корпус телефона. Палец шлёпнул по экрану, и тишина снова обрушилась в комнату, став ещё гуще, ещё тяжелее.

Глаза отказывались открываться. Под веками тянулся приятный, тёплый мир, и желание досмотреть его было почти физическим — тянущей болью в висках. Но ритуал сильнее. Я заставил себя сесть. Тело было чужим, вялым мешком с костями.

Поднять тело.

Я сажусь и позвоночник хрустит сухими дробными щелчками. Ноги опускаются на пол. Пятки упираются в холодный ламинат, а пальцы нащупывают в полумраке стоптанные тапки. Потом — тёплую, пушистую горбушку. Кот. Он спал, свернувшись калачиком, и только кончик хвоста дёрнулся, когда я его задел.

Я поднимаюсь. Мышцы тянутся, костяк скрипит, словно у старого деда, не смотря на молодость. Классика. В окно бьётся рассвет — грязно-серый, размытый. Солнце где-то там, за слоями облаков и городской дымки, лишь обозначает себя бледным пятном на стене напротив.

Первым делом — ритуал. Думать в полусне сложно. Действовать. На автопилоте.

Куртка висит на спинке стула. Тяжёлая, из плотной ткани, пахнет вчерашним дождём и табаком. Я натягиваю её на пижаму. Молния заедает на середине. Оставляю так.

Дверь квартиры открывается с тихим щелчком замка и скрипом петли. Лестничная клетка пахнет пылью, сыростью и чужими обедами. Я спускаюсь, не глядя под ноги, ступени знакомы до миллиметра.

Уличный воздух бьёт в лицо. Он влажный, плотный, насквозь пропитанный запахом мокрого асфальта и далёких выхлопов. Дождь. Мелкая, назойливая морось. Она висит в воздухе невидимой сеткой, оседает на ресницах, на губах. Приятная прохлада раннего утра.

Правая рука сама находит пачку в кармане куртки. Палец отщёлкивает крышку. Одна сигарета торчит выше других. Я беру её губами. Зажигалка — короткое шипение, жёлтое пламя, дрожащее на ветру.

Дым, заполняет рот, щиплет язык. Первую затяжку не вдыхаю — только согреваю во рту и выпускаю обратно. Он смешивается с моросью, превращаясь в молочную пелену перед глазами. Дым и прохладные капли. Это и есть пробуждение. За ней полноценная затяжка, въедающаяся в ткани, оседающая смолом в лёгких. Легкое головокружение от суженных сосудов. Оно даже приятное.

Сигарета тлеет ровно три минуты. До фильтра. Я раздавливаю её о мокрую стену, чувствуя, как хрустят последние угольки. Ритуал завершён.

Обратный путь.

Квартира встречает запахом сна, пыли, шерстью и мурчащим котом. Чайник — старый, эмалированный, с отколотой ручкой. Я нажимаю кнопку. Сначала тишина. Потом, внутри что-то щёлкает, начинается глухое, нарастающее бульканье. Стою и смотрю, как на матовой поверхности металла появляются, растут и лопаются первые пузырьки пара. Жду.

Ровно через минуту чайник отщёлкивается. Пар бьёт в лицо струёй, пахнет железом и старым накипом, заставляя улыбнуться.

Заварка — чёрный, гранулированный, самый дешёвый. Я насыпаю две ложки с горкой в чашку. Обычная керамическая кружка с рисунком. Без ручки. Не помню, когда это произошло… Просто упала и сломалась, став игрушкой для кота. К слову, не надолго. Ручка быстро закатилась под кухонную тумбочку. Не вижу смысла доставать.

Заливаю кипятком. Вода сразу становится мутно-коричневой.

Три ложки сахара. Они тонут, оставляя на поверхности быстро исчезающие кратеры. Я размешиваю. Ложка бьётся о керамику, отбивая монотонный, звякающий ритм. Потом доливаю холодной воды из-под крана — ровно половину чашки. Чтобы можно было пить сразу. Не ждать.

В этот момент у ног раздаётся звук. Не мяуканье, а долгое, вопросительное «Мрррааау?». Кот. Он пришёл по расписанию. Трётся бочком о голень, подняв хвост трубой. Его шерсть, рыжая.

Нужно помыть миску и покормить.

Я иду к раковине. Фарфоровая миска скользкая от остатков вчерашнего паштета. Вода смывает жир розоватыми разводами. На дно кладу сухой корм. Коричневые гранулы падают с сухим постукиванием. Ставлю миску на пол. Кот уже тут, его усы шевелятся. Он начинает есть, громко чавкая, не поднимая головы.

Я смотрю на него. На его сгорбленную спину, на движения челюстей. Люблю его. Кота нужно кормить. Его присутствие — константа. Это — хорошо.

Возвращаюсь к чашке. Делаю первый глоток. Сладко. Горячо. То, что нужно. Хотя… Примерно через час он остынет.

Все ритуалы выполнены. Мы готовы к работе.

Я беру чашку, обхватывая ладонью её корпус. Сажусь за стол. Стул привычно поскрипывает, принимая вес. Передо мной — экран. Его холодное сияние уже заполняет комнату, мерцая в пылинках, парящих в воздухе.

Компьютер никогда не выключается. Почему? Потом придётся заново рождать мир: ждать, пока система вздохнёт, загрузится, пока откроются вкладки, восстановятся документы. Это потеря времени. Старая система пыхтит и на это уходит минут 10. Раздражает немного.

Экран живёт своей тихой жизнью. На нём — все программы и документы уже открыты. Слева — браузер с десятком вкладок: поиск, статьи, форумы. Справа — текстовый редактор. В нём два окна. В одном — вчерашний файл. Последняя фраза обрывается на середине предложения, курсор мигает на пустом месте, упрямо и навязчиво, как тиканье часов. Во втором окне — пустота. Чистый лист. Белый, почти слепящий прямоугольник.

Новый документ.

Я делаю глоток чая. Сахар оставляет на губах липкую плёнку. Ставлю чашку на прямо на коврик для компьютерной мыши. Он расстилается на пол стола. Подставки нет. Так что ничего страшного. В другой день постираю.

Кисти рук нависают над клавиатурой. Пальцы сами находят исходную позицию — горячие клавиши. Я опускаю руки.

Тишину комнаты разрывает сухой, отрывистый стук клавиш. Монотонный дробный бой. Каждый щелчок — это удар по вакууму, попытка заполнить пустоту текстом. Сначала медленно, прерывисто. Потом ритм находит себя. Пальцы двигаются сами, отстукивая знакомые маршруты. Мысли растворяются в механическом процессе. Я не пишу — я печатаю. Слова рождаются где-то между кончиками пальцев и светящимися пикселями на экране.