Семья из праха

Семья из праха

Одиночество Вадима Седова было материей. Осязаемой и влажной, как плесень, пробивающаяся сквозь швы обоев в его старой хрущевке на окраине Нижнего Тагила. Смерть жены, Галины, два года назад, не просто оставила пустоту; она выскребла его изнутри, оставив лишь хрупкую скорлупу, наполненную пылью воспоминаний и тиканьем настенных часов, отсчитывающих время, ставшее бессмысленным. Квартира превратилась в склеп, где тени были гуще ночи, а воздух пах затхлостью забытых вещей и лекарств, которые уже некому было принимать. Он существовал в режиме автомата: подъем, чай, телевизор с бесконечными ток-шоу, где кричали о чужом горе, как будто его собственного было недостаточно, прогулка до лавочки у подъезда, где такие же, как он, старики-призраки коротали последние дни, молча куря и глядя в никуда. Жизнь сузилась до размеров двухкомнатной клетки, забитой мебелью эпохи застоя, фотографиями улыбающихся детей, которые звонили раз в месяц из своих успешных жизней в Москве и Питере, и гулким эхом собственных шагов по линолеуму, давно потерявшему цвет.

Именно в этой гниющей тишине, разбирая антресоли – последний бастион прошлого, который он боялся штурмовать, – Вадим наткнулся на картонную коробку. Не свою. Галинину. Пыльная, перевязанная бечевкой, которая въелась в картон. Внутри, поверх старых вязаных шапочек и потрепанных журналов «Работница», лежала пачка писем. Конверты пожелтели от времени, углы стерлись, адреса написаны выцветшими чернилами. Его имя. Но почерк… незнакомый. Женский. Уверенный, с легким нажимом.

Сердце, давно привыкшее к монотонному стуку, вдруг забилось с такой силой, что Вадим схватился за грудь, прислонившись к холодной стенке антресоли. Воздух стал вязким, как сироп. Он развязал бечевку дрожащими пальцами, артритные суставы пронзила острая боль, но он не обратил внимания. Достал первое письмо. Датировано… боже… летом 1978 года. Практически полвека назад.

«Вадим… ты, наверное, удивился, получив это. Да и я сама удивляюсь, что пишу. Но я не могу молчать. Тот вечер… наша командировка в Свердловск… Помнишь? Ты был такой пьяный и веселый, а я… я была счастлива просто быть рядом. Вадим, я беременна. Твой ребенок. Мой муж… он догадывается, что не его. Скандалы ужасные. Он может выгнать меня. Я не знаю, что делать. Прости, что обрушила это на тебя. Может, ты приедешь? Хотя бы поговорим? Люда.»

Люда. Людмила Петрова. Всплыло лицо: миловидное, с чуть грустными глазами, светлыми волосами, собранными в небрежный хвост. Секретарша из смежного отдела на том самом заводе, куда их обоих отправили на трехмесячную стажировку. Миг страсти в гостиничном номере, пока его коллеги гуляли по городу. Смутное воспоминание, стертое годами, водкой и последующей жизнью с Галиной. Он не приехал. Не ответил. Зачем? У него была своя жизнь, свои планы. Он стер тот эпизод, как нелепую случайность. А она… она носила его ребенка? Родила?

Письма шли одно за другим. Отчаянные, полные страха, боли, а потом – злости и ледяного презрения.

«Молчишь, Вадим? Как удобно. Ребенок родился. Девочка. Алина. Красивая. Похожа на тебя, гад. Мой муж, слава богу, решил, что это его. Но я знаю правду. И ты будешь знать. Я не позволю тебе забыть. Ты подлец. Твоя дочь будет знать, что ее отец – трус и сволочь.»

Последнее письмо было датировано уже 1991 годом. Короткое, как пощечина:

«Муж умер. Алина выросла. Красивая, умная. Не спрашивай, как мы выжили. Без тебя. Знай, что она существует. И что ты ей должен. Всю жизнь будешь должен. Л.П.»

И адрес. Старый свердловский. Зачеркнутый, но читаемый. И… фотография. Маленькая девочка, лет пяти, в платьице в горошек, с бантами. Серьезный взгляд больших серых глаз. Его глаза. Форма подбородка. Точно его.

Вадим опустился на пол посреди коридора, разбросав вокруг себя пожелтевшие листы. Воздух вырвался из легких с хрипом. Он не плакал. Слезы высохли давно. Но внутри все перевернулось. Не просто вина – старая, заплесневелая, как эти письма. Что-то новое. Огромное, тяжелое, как валун. Возможность. Шанс.

Дочь.

Слово ударило в виски. У него была дочь. Плоть от плоти. Кровь от крови. Живая. Где-то в этом огромном, равнодушном мире. Алина. Пятьдесят лет она была лишь тенью, о которой он не подозревал. А теперь она стала единственным светом в его кромешной тьме. Единственным смыслом не доживать, а жить. Он должен ее найти. Он обязан. Не ради Людмилы, проклинавшей его в письмах. Ради нее самой. Ради этого серьезного ребенка с фотографии, который стал взрослой женщиной, не ведая о своем отце. И ради себя. Чтобы заполнить эту черную дыру, эту гниющую пустоту, что разъедала его изнутри с тех пор, как Галина закрыла глаза навсегда.

Найти ее самому? Он был немощен. Интернет – темный лес, где он блуждал, как ребенок, тыкая в клавиши старенького ноутбука, купленного внуком лет десять назад. Социальные сети? Море лиц, имен, фейков. Адрес из письма? Улицы уже давно переименовали, дома снесены, район стал другим. Свердловск – теперь Екатеринбург, огромный, бездушный мегаполис.

Нужен был профессионал. Детектив.

Найти детектива в Тагиле – не проблема. Рекламные листовки валялись в почтовых ящиках, пестрели объявлениями в газетах типа «Ваш Шанс». Но Вадиму нужен был не просто сборщик компромата для разводов. Нужен был археолог душ, способный откопать прошлое, полувековой давности, в чужом городе. Он нашел контору с громким названием «Фактор-Безопасность». Владелец и единственный сотрудник, судя по всему, Мирослав Кожемякин, оказался мужчиной лет сорока пяти, с умными, чуть усталыми глазами и лицом, на котором жизнь оставила глубокие борозды. Бывший мент, как он сам представился, уставший от системы. В кабинете пахло сигаретами, кофе и старой бумагой. Вадим, нервно сжимая папку с копиями писем и фотографией, изложил свою историю. Голос дрожал. Руки тряслись.