Серая шейка. Непридуманная жизнь

пролог

«Серая шейка». Моя любимая сказка детства. Мама включала нам пластинки. Брат впечатлялся сказкой про аленький цветочек. Одним её эпизодом, когда отец Алёнушки заблудился в непроходимых лесах. "У-У-У!" - завывал чтец. Брату страшно. Он плакал и просил выключить. Я плакала над Серой шейкой. Несчастным утенком. Одиноким. Со сломанным крылом. Брошенным своей семьей-стаей. Одиноким и бессильным среди льдов замерзшего озера. Холод. Голод. Хитрые лисы. Чем заканчивалась эта несказочная сказка? Я не помню. Но жизнь прожита в состоянии несчастного брошенного ребенка. Жизнь прожита Серой шейкой.

Мне чуть за пятьдесят. Шестой год я одна. Совсем одна. Я старалась всех любить. Старалась заслужить любовь. Но семья все равно сломала мне крылья. И оставила одну. На замерзшем льду.

Раз-два в год звонит брат. Презрительным тоном, брезгливым даже, спрашивает, не нашла ли я работу, как там с судами.

-У тебя наконец завершилось?

Первое время я терпеливо пыталась рассказывать про свои дела. Оправдывалась по привычке. Я всю жизнь оправдывалась. Ах, вы споткнулись о мои ноги? Простите, я неудачно встала, вам мешаю. Но с год назад, как болотный пузырь, в моей голове всплыла на поверхность мысль:

-Какого чёрта?

Почему я извиняюсь и оправдываюсь? Чем я ему обязана? Да ничем. Он никогда не спросил, может ли мне чем-то помочь, нужны ли мне деньги. Он мне брат. Родной. Старший. И чужой. Нет между нами любви. И не было. Как так вышло? Почему самое сильное воспоминание о детстве с братом — это моя сломанная гортань? Конечно, он не виноват. Это вышло случайно. В молодости я могла рукой поправить подвижные хрящи — всё хорошо, не больно, не мешает. С возрастом во мне закостенело всё: и гортань, и чувства. Его звонки — формальность. И где-то на чёрном дне моей души даже ворочаются сомнения, нет ли какой подоплёки в этих его звонках?

У меня больше нет сестры. Но здесь всё сложнее. И больнее. Гораздо больнее.

К брату я могу не испытывать сильных чувств. О сестре стараюсь не думать. А если вспоминаю, сразу всплывает в памяти сцена на кухне. Это был наш последний семейный Новый год. Всё как обычно. Собрались у родителей.

Было уже поздно. Нужно уходить. Все устали. Со стола убрано. Я зашла на кухню. У мойки стояла сестра. Занималась посудой. Рядом с ней был мой муж. Даже не рядом, нет. Он просто прилип к ней всем телом. Врос в неё. Что-то шептал ей. Она молчала. Не повернула головы к нему. И словно не слышала его. Не знаю, увидела ли она меня. Возможно. Я тихо села за стол и смотрела на них. Я ничего не испытывала. Ни-че-го! Вся стала каким-то куском камня. Вошла мама. Зыркнула на нас. И сразу вышла. Наверное, я тоже вышла. Не помню.

После семейных праздников мы возвращались домой сложно. С мужем всегда творилось что-то необъяснимое. Он был не в норме. Иногда он брал меня за руку и я чувствовала какое-то тепло. Как будто слабую благодарность. Дома он хотел секса. А бывало иначе. Его трясло от меня. Я вызывала раздражение самим фактом своего существования. Обычно я терпела и старалась сгладить, успокоить его. Но в этот раз, после сцены на кухне, мне не хотелось идти рядом с ним. Я перешла на другую сторону улицы под предлогом, что там удобнее. Шла одна. Он бесился! Как я посмела проявить самоволие! Я жена и должна идти рядом!

Уже после развода сын сказал мне:

-Мама, ну как ты могла не видеть? Все видели и знали, а ты не видела?

Я не хотела видеть. Не хотела понимать. Мне было страшно видеть и понимать.

Только папа, с его обычными садистскими интонациями юродивого, со смехуёчками, периодически приговаривал: «Эх, Машка, в рай тебя примут напрямую, без чистилища». О чём это он? Но папа любил сказануть что-то очень глубокомысленное и с оскорбительным подтекстом. Не стоило ему задавать вопросы. Прямо не ответит, а оскорблений наслушаешься.

В первое одинокое празднование Нового года папа пришел ко мне. Как бы в гости, встретить год вдвоем. Не знаю, ради меня он это сделал или ради себя. Он тогда жил один. Жена и младшая любимая дочь отселили его в однушку.

Папа решил проявить чуткость души. То есть стал рубить правду-матку:

— Хуй у Кирюхи не сточился, а Светке приятно!

И надо бы ему было заткнуться. Но правда лезла из него, как говно из забитого унитаза:

— В Ленинграде в блокаду люди умирали, но куском хлеба делились, а ты мужика сестре пожалела.

По-папиному выходило, что тварь-то последняя тут я. И никто другой.

Сегодня позвонил брат. Резким голосом спросил, нашла ли я работу, закончила ли судебную тяжбу. Я ответила ему не то чтобы грубо — я не умею грубо — но и без обычных извинений-оправданий.

Зачем он мне звонит? Узнать, жива ли? Не пора ли родным заняться наведением порядка с моим имуществом? Тем более, что живу я в квартире, принадлежащей маме, и понятно, эта квартира волнует многих. Мама еще 20 лет назад обещала оставить эту квартиру мне. И не гонит пока. Но и не переоформляет. Думаю, вариант, когда я просто умру, всех устроит наилучшим образом. Муж при разводе очень упирал на мои суицидные настроения. И надо признать, что юридически это было бы самым спокойным решением — никаких рисков с наследством.

И всем выгоден мой уход со сцены.

Бывший муж избавится от угрозы стать фигурантом дела о мошенничестве в крупном размере. Успокоится. Все украденное останется при нем.

После моей смерти имущество перейдет сыну. А фактически им распорядится заботливый отец и бывший муж. Себя не обидит. А сын инфантил. И единственное, что он может сделать с моим имуществом — прожить его, проесть, прокурить, проглотить какими-нибудь таблеточками. Проиграть.

С бывшей невесткой мы держимся вместе. Мне её жаль. Она выбрала не того человека в мужья. Сейчас развод и маленькая дочка на руках. И нужно одной справляться с жизнью, выплывать. Ютиться в крохотной квартире с мамой и взрослым братом. Я мало чем могу помочь. Я, как сейчас говорят, не в ресурсе. Это если мягко сказать. Но если напишу завещание на внучку, тогда моя смерть станет очень хорошим подспорьем. Вопрос с ипотекой решится сразу. Будет и на хороший первый взнос, и даже больше.

Так хочется любви

Сколько себя помню, всегда остро хотелось любви. Чтобы она разлилась в сердце, затопила по самую макушку. Меня любят! Да, бывало. Я берегу эти моменты. Вспоминаю. А может, придумываю?

Вот я бегу по свежевспаханному картофельному полю с пригорка вниз, к дому. Мне года четыре. Папа фотографирует, кроме него не кому. Я бегу счастливая. Но нет. Это не воспоминание. Это я придумала счастье, глядя на старое фото. Придумала в деталях, так достоверно, что даже весенний запах влажной земли помню.

Моментом полного детского счастья вспоминается наша с дедушкой дорога на покос. От остановки поезда нужно было долго добираться до нашего шалаша - перемахнуть две сопки, свернуть вправо и еще по прямой вдоль пшеничного поля. Колоски еще мягкие, несозревшие.

Самая красивая дорога через сопки. В земляной колее после дождя остались лужи. И в них стрекочут, прыгают кузнечики. Почему-то запомнилось - разноцветные. Красные, зеленые,желтые. Правда они такие яркие или это тоже придумала? Утреннее солнышко, еще не жарко, стрёкот и веселые прыжки разноцветных кузнечиков. Дедушка молчит. Он не сердится, просто молчун. А я болтушка и стрекочу не хуже кузнечиков.

Наблюдаю тайгу. Хорошо. Спокойно. Благостно. Нас догоняет деревенский почтальон на коне и меня подсаживают, почти на шею перед седлом. Высоко! Страшно! И все равно счастье!

Еще помню. Я болею. Лежу в своей комнате за печкой и мама приносит мне сладкие фрукты из баночки болгарского компота. Фрукты и компот - не редкость. Удивительно - когда именно мне. Одной. Мама. Обо мне помнят! Меня любят! И это точно воспоминание. Жаль, я редко болела.

- Ты маленькая такая хорошая была, - говорит мне бабушка. - Шустрая. Легкая на подъем. Что ни скажешь сделать - бегом бежишь выполнять.

Сейчас я подросла. И перестала быть хорошей. Я плохая.

Я рано созрела. Месячные начались в поезде. Бездетная тётя иногда брала меня к себе на зимних каникулах. Ехали в плацкарте день. Это был день ужаса. Я не понимала что со мной происходит. Я умираю? Черные сгустки пропитали колготы, рейтузы. Еще страшнее было сказать об этом. Признаться! Словно в ужасном проступке, преступлении. К этому возрасту уже появилась стойкое убеждение - если что-то со мной случается, это непременно моя вина. САМА ВИНОВАТА - уже въелось в подкорку. И поэтому я молчу до последнего.

-Теперь так будет каждый месяц, - строго сказала тётя.

Что это? Почему? В чем я провинилась? Эти вопросы тогда задавала себе мысленно. Вслух нельзя. Это я поняла. О таком не говорят вслух. Это стыдно. И сама я теперь нечистая... стыдная.

Вот в это время я окончательно перестала быть хорошей.

Я резко вытянулась. Стала самой высокой в классе. Самой крупной. Буквально выскочила грудь. Кожа груди покрылась лучами розовых трещин, которые превратились в белые рубцы. Сформировалась попка. Сейчас я бы гордился такой крепкой как орех попкой и стоячей грудью третьего размера, хоть и в рубцах. Но тогда началась череда моих трагедий.

-Толстозадая! - Слышала я дома вместо имени.

- Да в кого у тебя титьки такие выросли! - Негодовала бабушка.

Мама молча поджимала губы. Она родила меня в 20 лет. И вот вдруг в свои молодые годы получила "в дети" здоровую титястую девицу.

Лицо покрылось прыщами. И это оказалось самым страшным.

За мои "титьки" надо мной подсмеивались одноклассники. Все девочки - тонкие звонкие. Самое широкое в их теле - коленные чашечки. И только я непонятно кто, и не ребенок, и не девушка.

Прыщи сделали меня изгоем. Я окончательно превратилась в "уродку толстозадую". И еще в "очкарика".

Очки стали последним комком земли на могилу моего детства.

Очки вызревали долго. С детского сада. Начались они с убеждения взрослых, что я тупая. Этим открытием охотно делились с соседями и знакомыми:

-Тупая, в её годы время не может запомнить.

В семейное шоу и персональную экзекуцию превратилось мое упорное обучение "времени". Учили по кухонным часам. Циферблат с золотыми стрелками и золотыми римскими цифрами - то еще испытание. Я старательно всматривалась. Цифры мне виделись золотистыми пятнышками. Со стрелками еще хуже. Они выглядели как веер. Если стрелки оказывались близко, то разобрать где часовая, а где минутная в мешанине золотистых полосочек было невозможно.

- Тупая! - Итожили взрослые. - Как можно твои-то годы время не понимать!

Все же до мамы дошло - подсказала незнакомая женщина в магазине, я это помню. Меня повезли в районный центр к окулисту. Вернулась я в минусовых очках - близорукость. В ужасных очках с оправой цвета детской неожиданности. Помню, знакомый, забиравший нас из аптеки, спросил маму:

-Почему ты купила ей самые уродливые очки? Она же девочка!

Так я стала "слепошарой", но осталась тупой. Стрелки кухонных часов по-прежнему виделись мне золотистым веером. Уже почти взрослой я взбунтовалась и прекратила менять очки на все более сильные. Оставалась пара диоптрий до инвалидности. А после мне поставили диагноз астигматизм. Близорукости не было. Врач не сумела выявить астигматизм, а я обзавелась сильной близорукостью и добавочным вагоном к огромной горе моих комплексов.

В школу я шла как на бой. В класс входила как на эшафот. Большая, титястая, в уродливых очках, с бугристым угреватым воспаленным лицом, с белобрысыми тонкими косичками - я и не могла остаться незамеченной. Да, "белобрысая" и "три волосинки" - это тоже мои дополнительные семейные имена.

Травили в школе меня самозабвенно. Ненависти добавляла бесконечная роль классного старосты, сборы копеек на значки, на марки, на помощь голодающим (это я вру, конечно). Соблюдение графика дежурств по классу и прочая тягомотина были на мне.

Я не жаловалась родителям. И даже в голову не приходило пожаловаться старшему брату, который учился на два года старше. Сейчас, вспоминая школу, я понимаю, что брат сознательно держался от меня в стороне. Он стыдился некрасивую сестру.

Конечно, первое время я жаловалась, даже плакала. Но толку. Единственным откликом могли быть слова мамы:

Забиться в щель

Отец был одним из кошмаров моего детства. Страшнее школы. А может и страшнее прыщей.

Воспоминание о первом пережитом мной ужасе связано с отцом. Мы ехали на мотоцикле. Папа за рулем. Мы с мамой на заднем сидении. Я совсем маленькая. Года четыре - пять. Ехали по лесной дороге. Думаю, это была прогулка. Скорее всего, у папы появился первый мотоцикл и он гарцевал. У меня на ходу слетела панамка с головы. Отец остановил мотоцикл и принялся кричать. Помню его перекошенное лицо. Остановившиеся глаза. Мама побежала по дороге за панамкой. Я стояла и умирала. Мне казалось, он сейчас убьет меня.

Второй пережитый ужас тоже связан с отцом. Был многосемейный выезд на речку. Толпа. Веселье. Накрытое на траве застолье. Речка холодная, горная, быстрая. И небольшая, но глубокая заводь для купания. Папа решил научить меня плавать. Поднял на руки и бросил в воду. Удар. Темно. Нет воздуха. Дальше яркий свет и почему-то снятый с груди черный хлопковый купальник. Я в центре внимания. Стыдно и страшно. Плавать я так и не научилась.

И еще эпизод. Мне лет тринадцать. Выгляжу на все 17. На некрасивые 17: очки, прыщи, тонкие белобрысые косички, большая позорная грудь. Папа вернулся с охоты в компании мужчин. Им накрыли стол и все домашние разошлись. Присутствовать на папиных застолья мало приятного. Шутки ниже пояса. Маты. Папа - звезда и центр компании. Веселит гостей. Травит анекдоты. Рассказывает уморительные случаи из жизни. Я в своей комнате за книжкой. Папа кричит:

- Доча, иди сюда! Закрой глаза.

Подчиняюсь.

-Открывай! - Командует папа.

Почти вплотную у моего лица отрубленная голова странного животного с клыками.

Всеобщий гогот! Шутка удалась.

Но папе мало. Меня не отпускает:

-Смотрите, какая корова вымахала! Титьки-жопа как у взрослой бабы. Но ду-у-у-ра!

Меня о чем-то начинают расспрашивать. Про школу, про мальчиков. Я отвечаю. Стараюсь говорить не как дура. Но получается жалко. Мужики гогочут!

Только бы не заплакать!

- Правда ты говорил, у нее точно голова с мякишком. - Подводит итог расспросов лучший друг папы.

То есть еще в лесу, у костра папа развлекал сотоварищей рассказами о моей тупости. Точно знаю, что среди историй есть хохма как я сослепу написала вместо ведра в его сапог. И как обкакалась в детском саду. Он часто это рассказывает. И еще непременный рассказ про мою удивительную для нашей умной семьи тупость. Я часами сижу над уроками, беру науку жопой. А что делать, если мозгами не вышла. Да и рожей тоже. Зато жопа!

Держусь. Не плачу. Надеюсь, что выйдет из дальней комнаты мама и прекратит издевательство. Но мама не выходит.

Я действительно сижу часами за уроками. Это единственная возможность законно откосить от бесконечных домашних дел. На учебнике всегда лежит книга. Я читаю, а когда ко мне заглядывают взрослые, быстро достаю учебник - уроки! Я записана во все библиотеки поселка, да и дома есть хороший выбор книг.

-Где эта тварь ленивая? - вспоминает обо мне бабушка.

На бабушке все домашнее хозяйство. Нескончаемая готовка и стряпня на большую семью. Скотины полный двор. Огород летом. Стирка, которой тоже нет конца. Нескончаемый бег белкой в колесе.

Бабушка не щадит себя, чтобы все в доме было свежее, вкусное, чистое. Бабушка у нас староверка. Не по вере. О ней не говорят. А по отношению к труду. Умри, но сделай все в лучшем виде. И она несет этот крест домашних дел с наслаждением мазохиста. Генеральная уборка двух домов с побелкой стен и потолков дважды в год. Выскребание уличного настила из досок ножом вручную. Я у нее на чёрных работах. Ежедневное мытье пола, чистка картошки, грязная посуда, которая, кажется, самозарождается на столе.

Мое возвращение домой из школы нередко становится причиной громкого скандала. Уличные двери в дом ведут напрямую на кухню. Там у самой двери стоит маленький диванчик. А на нем, скукожившись в три погибели, дремлет бабушка, накидав на себя разной верхней одежды. Я вхожу, дверь - уличная, тяжелая - издает звук, бабушка с криком вскакивает и начинается традиционное:

-Ты тварь такая меня разбудила! Только прилегла. Только задремала. Усю ноченьку глаз не сомкнула. Голова раскалывается! Сердце заходится! Только задремала и ты прешься. Тварь такая! Ох, смертушка моя пришла....

Я в ужасе! В очередной раз я довела бабушку до сердечного приступа. Но что мне делать? Не возвращаться из школы? Влетать в дом через трубу? Ходить возле дома, не смея войти?

Усадьба у нас большая - два дома. Бабушка могла пойти прилечь в любой из комнат этих домов. Но она легла у входной двери. Вечером она жалуется всей семье на "эту тварь", которая "сдохнуть ей не даст спокойно". И никто не спросит зачем она из раза в раз задремывает у входной двери, где шумно и неудобно, когда есть много тихих и удобных мест. Сейчас я понимаю зачем и почему.

Да, я тварь ленивая, слепошарая, толстожопая уродка. И тупая, конечно же.

Я пытаюсь добиться похвалы. Брата же хвалят. И вот я иду рубить дрова. Чтобы похвалили. Но никто не заметил. Таскаю воду на коромысле огромными ведрами до темных пятен в глазах. Но замечают, только когда бочки не заполнены.

Я научилась вязать, прясть, шить. Сама. Больше рукодельниц у нас нет. Всем смешно. Мы не нищие носить самодельное. Бабушка подозревает, что рукоделие - попытка откосить от домашней работы.

Однажды я не выдержала и напрямую спросила маму:

-Почему ты никогда меня не похвалишь?

-Хвалить должны чужие люди. А родные должны указать на недостатки.

Похвалы от мамы я так и не дождалась. Только однажды, когда я получила свой четвертый за два года диплом победителя всероссийского профессионального конкурса, мама сказала:

-Хммм... наверное, ты и правда талантливая....

И привычно поджала губы. Словами похвалила, но моё сознание уловило совсем противоположное.

Уходи!

Для школьного выпускного мама покупает мне красивое нежно-голубое платье. Японское. Обычно меня держат в чёрном теле. Одеждой не балуют. Только самое необходимое. Каждый школьный вечер для меня - стресс. Все девочки давно на каблуках и во взрослых красивых платьях. На мне же вечно детское и уцененное.

Косметикой мне тоже запрещено пользоваться. Однажды мама увидела накрашенные ресницы. И как разглядела под стеклами очков? Был скандал! Моё моральное падение разбирали на семейном совете поздно вечером. Всё воспитание испортил конечно же папа:

- Чего? Накрасила ресницы? Да ты, мать, вспомни когда мы познакомились. Тебе сколько было? Как Машке сейчас? Тебе напомнить?

Вот уж напоминаний мама точно не хотела. Похоже, было что вспомнить. Поэтому обсуждение моего морального разложения быстро свернули, а красить ресницы на школьные вечера разрешили.

На выпускном я в красивом платье, в новых туфлях, с накрашенными ресницами. Всё как у людей. Но настроения нет. Я одна. Никто из семьи не пришел на вручение аттестатов. Не придут и на вечер. С братом было иначе. Тогда мама была среди родительниц-активисток. Устраивала в школе застолье. Рукоплескала сыну на вручении аттестата, который был с тройками, хуже моего. Со мной никого. После торжественной части одна из самых враждебно настроенных девочек садится мне на очки. Уверена, что специально. Слепым кротом, спотыкаясь, возвращаюсь домой. Там тихо сижу в своей комнате за печкой. Не жалуюсь. И не плачу. Просто больше поссу. Бабушка меня сегодня не трогает, не кричит обычное "где эта тварь ленивая". Я ей благодарна!

Летом все выпускники разъезжаются из посёлка поступать. Кто куда. Большинство в областной центр. Там много учебных заведений. ВУЗы не престижные, поступают даже троечники. Я еду подальше - в Иркутск. Решила поступать в университет на журналистику. Да, высокая планка для девочки из деревни. Конкурс там всегда большой. Семья посмеивается:

-Да езжай. Все равно не поступишь... Куда тебе.

Мама покупает мне рыжий дерматиновый чемодан, рыжую вельветовую юбку, белую синтетическую кофточку (все явно уцененное, пролежавшее долго в магазине не востребованным), выделяет мне два своих старых платья. Они кримпленовые - это такая синтетическая ткань, которую невозможно "убить", сколько ни носи.

Брат уже два года в Иркутске, в сельскохозяйственном институте. Учится там как бы от совхоза с гарантированной стипендией.

Провожая, бабушка напутствует меня:

-Смотри там за братом, заботься....

Смешно. Он уже взрослый, горожанин. Да и в школе успел поездить. Я же практически носа со двора не высовывала. Даже не знаю как позвонить по телефону-автомату. И как мне заботиться о брате?

На время экзаменов нас, абитуру, поселяют в общежитие. Интересно. Весело. И я здесь совсем не изгой. Уродка, конечно. Но не дура. Вечером читаю девочкам на память "Евгения Онегина" полностью. Дома бы постыдилась. Засмеяли бы, обозвали. А здесь народ заценил. Одна из девочек позже признается мне, что подала документы на другой факультет. После моего "Онегина" она решила, что не потянет филологический, где вот так запросто наизусть целую поэму.... Это что-то новое для меня. Я уже не хуже всех?

И неожиданно я поступаю. Легко прохожу этап творческого конкурса. Хорошо пишу сочинение. Иду на устный экзамен. Для меня это ужас ужасный. Даже в школе с давно знакомыми поселковыми учителями я впадаю в ступор. Иной раз просто дар речи теряю. Мне сложно общаться вживую. Боюсь чего-то? Да. Что начнут кричать на меня - ты дура! Выведите эту идиотку из класса! Все время жду чего-то подобного.

На устном иду отвечать самая первая. Не от уверенности, а из-за дикого страха. Боюсь, постою под дверью и упаду в обморок. Попадаю к неожиданному экзаменатору - ласковому дедушке с добрыми глазами. Мы мило беседуем и он.... ставит мне пятерку! А пятерка означает, что я поступила. И мне не нужно больше сдавать историю - которую я люблю и знаю и самое страшное - английский язык, он велся в школе через пень колоду и знания у меня почти никакие.

На первую "пятерку" прибегает представитель приемной комиссии - молодой и энергичный. Ворчит, но утверждает. Через несколько лет он поставит мне госэкзамен "автоматом".

Училась я самозабвенно. А жилось сложно. С деньгами было туго. Папа, вечный "борец с режимом" и "за правду", не особо задумывался о доходах семьи. "Будет день, будет пища" - глубокомысленно повторял он. Мамина скромная зарплата и бабушкин доход с продажи молока - не пошикуешь, когда в семье два студента и еще третий ребенок - сестра, которая родилась с большой разницей в возрасте с нами и стала символом родительского воссоединения после очередного и самого бурного семейного скандала "на почве ревности".

Несмотря на трудности с деньгами в семье, свои десять рублей я получала почти каждый месяц. Жила в режиме строжайшей экономии. После пыталась вспомнить, сколько пирожных съела за пять лет студенчества. Вряд ли больше десятка.

Но огорчало другое - мои вечные скитания по разным неприятным чужим углам. Бытовая неприкаянность вымораживала мне душу. Как же я скучала по своей комнатке за печкой, куда я могла забиться и пару часов побыть одной.

Самое смешное - в Иркутске жила моя родная бабушка, мамина мама с младшей дочерью, внуком и переменным составом зятьёв. У бабушки был трехкомнатный дом в бывшем рабочем предместье. Тетка жила в этом же дворе, но в своем доме. Именно к бабушке я и приехала к началу занятий первого курса. Выяснилось, что мест в общежитии всего три на курс и они достались льготникам из неполных семей.

Сколько я прожила у бабушки? Недели две, вряд ли три. Мне выделили кровать в одной из спален. В гостиной на раскладушке уложили тёткиного сына. Почему-то он жил в доме бабушки, не с матерью. Думаю, чтобы не мешать её личной жизни. Уезжала я на занятия рано, вставала часов в шесть. Приезжала затемно - после пар и занятий в библиотеке. В выходные делала уборку в обеих домах как привыкла её делать и дома, генералить по субботам на оба дома.

В людях

Был у меня один адрес маминой коллеги. На всякий пожарный. И вот уже затемно нарисовалась я со своим рыжим чемоданчиком в квартире красивой и сытой еврейки. Нарядной, несмотря на домашний вечер, но в серьгах с прозрачными камешками. Странно, подумалось. У моей деревенской мамы ярко-красные крупные камни в ушах, а здесь такое богатство в доме, а камешки у хозяйки бесцветные. Про бриллианты я тогда, может, и слышала, но точно никогда их не видела.

— Простите, но мне негде жить. Мама сказала мне, что в крайнем случае могу к вам обратиться...

Случай у меня был крайний. Гостиницы в те времена были только по брони. Оставалось лишь ночевать на улице.

Мне повезло! Добрая женщина отвела меня к своей престарелой тёте, в 15-метровую комнату коммунальной квартиры. Тетя оказалась маленькой сухонькой старушкой. Она брала на постой хороших девочек-студенток. Они обеспечивали ей доход — платили за угол, а также уборку, стирку и прочие услуги домашней работницы. Старушка обрадовалась. В летние каникулы она жила без квартирантки-домработницы. Дел накопилось. И через пару дней старушка выволокла буквально мешок с грязной одеждой для стирки. А также выдала список продуктов, включая капусту для зимней закваски. Ходить за продуктами для старушки тоже была обязанность квартирантки. Я заплатила за месяц вперед и радостная уснула на старом диване с клопами, которые объели меня в первую же ночь, не оставив живого места.

Старушка — звали её Елена Наумовна — пила кровь. Об этом мне на полном серьезе сообщил её пожилой сын, навестивший маман. Обескровленными скончались уже несколько мужей Елены Наумовны. Сын сбежал подальше. И Елена Наумовна переключилась на студенток.

Елена Наумовна помнила наизусть «Муху-Цокотуху» и радостно декламировала мне её при любом удобном и неудобном случае. Пряталась с лекциями на общей кухне, под одеждой в прихожей — она находила и декламировала, скрывалась в ванной — и мне ограничили время пользования, «чтобы не отсыревала квартира».

Последней каплей в нашем с Еленой Наумовной сожительстве стал маньяк.

В Иркутске тогда искали серийного маньяка. Он убивал девушек. В городе работала бригада столичных сыскарей. Наш дом — старинный, с большим подвалом и чердаком — стоял в глубине, скрытый от глаз густым сквериком, и вызывал подозрение как возможное место обитания маньяка. Об этом нам сообщили милиционеры и настаивали на бдительности. Не ходить по одной, не гулять ночами. А еще старый дом с коммунальными квартирами был буквально напичкан студентками — многие комнаты сдавались. Идеальное место преступления.

Елена Наумовна распереживалась от новостей. И как-то ночью разбудила меня с жалобой на высокое давление. Вызвали скорую.

— Иди к дороге, встречай. Скорая не найдет дом.

Меня учили слушаться старших. Я пошла встречать скорую.

Темноты я боялась всегда. Панически! Даже в родном доме сбегать ночью в туалет было серьезным испытанием для меня. Воображение рисовало непонятно что, но жуткое. В тот раз воображение работало в конкретном направлении — маньяк и убийство.

Но все обошлось. Встретила и даже вышла из дверей дома проводить бригаду «скорой помощи».

— Убегай от нее. Она же тебе всю кровь выпьет... — советовала врач.

Легко сказать «убегай». А куда?

Нервишки не выдержали, и я расплакалась во время телефонного разговора с мамой. На удивление, традиционного «поменьше поссышь» я не услышала. Мама приехала в командировку, забрала меня от старушки-вампирши и пристроила меня к еще одной коллеге. Та не была старушкой. Но пить кровь тоже умела.

Продолжились мои скитания по разным добрым и не очень людям.

Не для меня

Классики обычно о сексе писали обтекаемо. Никакого натурализма. По поведению главных героев мы лишь догадываемся. Главная героиня томно улыбается и потягивается наутро — значит, всё между ними прекрасно. Она «в смятении» — значит, что-то пошло не так. Что? А догадайся, читатель. Даниил Хармс, кажется, в одном из своих рассказов эротическую часть сюжета обозначал словами «И всё завертелось».

Секс — часть нашей жизни. Люди могут лечь в одну постель врагами, а встать единым организмом. И наоборот. Потребности и вкусы партнера могут отвратить от него бесповоротно. И ничего тут не предугадаешь, не высчитаешь по его «дневному» поведению.

Никаких отношений с мальчиками у меня не было. Ни провожаний, ни так называемой дружбы, ни тем более поцелуев. Это всё было у настоящих девочек. Красивых, уверенных. Прыщавым уродкам внимания мальчиков не полагается.

Я не умела одеться. Не могла себя подать. Для этого нужно было понимать свои плюсы. А у меня сплошные минусы. Недоразумение в очках.

Только однажды папа высказался о моей внешности без оскорбления или насмешки. Я была после бани, раскрасневшаяся. Папа сказал:

— Если бы кто тебя сейчас увидел — влюбился бы...

Я берегла эти слова в своей памяти как драгоценность. Неужели и в меня можно влюбиться?

У меня не было поддержки старшей мудрой женщины. Единственный совет по поводу внешности дала мне, еще детсадовке, бабушка:

— Следи за колготками, чтобы не висели гармошкой.

И колготки всегда были крепко натянуты, хоть и с помощью дополнительных тугих резинок на ляжках.

Маму моя внешность интересовала редко.

Помню, однажды она шёпотом зазвала меня в родительскую спальню. Усадила напротив, внимательно меня разглядывая:

— Не так и ужасно. — Сказала вслух, но явно отвечая на какие-то свои мысли. — Прыщи, конечно... И глаза маленькие...

— А я сделаю потом операцию, увеличу разрез на глазах, — истерично, счастливая от одного только факта её внимания, бодро отозвалась я.

Мама снисходительно хмыкнула и отпустила меня. Вышла я как оплёванная. Вроде бы ничего особо ужасного не услышала. Прилетали мне чуть не ежедневно и более жёсткие слова про мою внешность. Но это мамино снисходительное рассматривание засело в сердце занозой.

У меня красивая мама. Это не обсуждается. Это принято всеми в семье как непреложный факт. А на её свадебном фото она просто вылитая зарубежная актриса.

Бабушка любила вспоминать, как получила от своего сына первое фото его молодой жены. Тогда никто не поверил, что это правда его жена. Зная папин характер, он мог и для придури прислать фото какой-нибудь артистки.

Родители поженились еще в техникуме, совсем молодыми. Брат родился у 18-летних, по сути, еще детей. Брак был залётом.

Моя иркутская бабушка оказалась, мягко говоря, не в восторге. И свою старшую дочь, брюхатую до ЗАГСа, просто выгнала из дома. Родители доучивались с пузом, снимали мансарду, папа ночами работал, подрабатывал.

Сейчас я понимаю: мама боялась, что и я пойду той же дорогой, залечу от первого секса. И она старалась меня воспитать по-другому. Пыталась сделать так, чтобы этого секса со мной никто не захотел? Конечно, она ни слова со мной не говорила на эту зыбкую тему. И сама себя вела так, словно о сексе и не слышала. Трое детей, правда, портили картинку. Но никакая «грязь» к маме словно не прилипала. А грязью было всё, что касалось интимных отношений.

О сексе я слышала только от папы — нескончаемые скабрезности и матерные натуралистические подробности в публичном исполнении. Впрочем, эти подробности тоже в моей голове не складывались в какую-то осмысленную картину.

Думаю, даже не отдавая себе отчёта, мама старалась одеть меня как можно уродливее. Хотя, казалось бы, природа надо мной и так поиздевалась... без мамы.

Учёба в университете ничего не изменила в моём презрении к своему телу. Училась я на филфаке. А филфак — это девушки. За внимание нескольких парней на курсе я даже не пыталась конкурировать с девчатами, среди которых было много городских, уверенных, эффектных. Да и какие парни были? Помню, один, в очках толще моих, сутулый, почти горбатый и в целом противный, самодовольно хвастался своим знакомым, что при его приближении все девушки факультета «текут».

Моё студенчество проходило в библиотеках.

Но после каждого года обучения мы ехали в газеты на практику. После второго курса я навещала свою тётю. Тётя была не только бездетной. Но и незамужней. И как ей это удалось, учитывая её яркую внешность и наличие военного лётного полка в её городке? Но тётя мужчин к себе не подпускала.

— Маруся, ты когда замуж пойдёшь? — Бывало, спрашивали её бабушкины подружки, маскируя издёвку под маской заботы.

— А похуя? — Отвечала тётя, пыхнув в лицо любопытной бабке сигаретным дымом.

Тётя шла против системы, словно ледокол. Жила без мужа. Не оправдывалась. И не стыдилась незамужнего статуса. Что крылось за её одиночеством, я так и не узнала. Долетали упоминания о первой тёткиной любви и бабушкином запрете на брак. Маруся была старшей. На её попечении были три младших брата, и якобы бабушка не хотела отпускать из семьи няньку. Так или иначе, но темы секса и общения с мужчинами для тётки словно и не существовало. Она отрезала эту сторону жизни и выбросила.

Мои познания «об этом» базировались на папиных похабных комментариях и на книгах.

Но папину матершину я даже не догадывалась понимать буквально. Для меня это были скорее некие словесные формулы, лишённые конкретики. Просто звуковые комбинации. Одно из его самых любимых «ебать тебя в рот» я осознала как действие уже в очень зрелом возрасте.

Книг было много. Но что это были за книги в советском «правильном» обществе, мы все знаем. Там было много о страданиях. И ничего о сексе. Но становилось понятно, что без страданий этого самого не бывает.

На первом курсе со мной случилась античная литература. Преподаватель посмеивалась, диктуя нам списки произведений для обязательного прочтения. Процесс там тоже не описывался. Но варианты предлагались неожиданные. Интимные отношения между родителями и детьми, между людьми и животными. Чтоооо?

Последняя девственница

После третьего курса я поехала на практику в областную газету. И там впервые почувствовала внимание взрослых мужчин к своей скромной персоне. Моя толстожопость к тому времени была забыта. Скорее, я стала худышкой. На очки никто не обращал внимания. Журналисты — это не деревенские школьники, чтобы тыкать в тебя пальцем и кричать: «Очкарик!» А прыщи, как нашептал мне на ушко один пьяненький гражданин, говорят обо мне как о невинной. Редкий десерт.

И даже один трезвый мужчина проявил ко мне внимание. Нас с подругой, тоже Машкой, разместили на время практики в студенческом общежитии. Рядом, как оказалось, жили практиканты из школы милиции, два парня-казаха. Один из них зашел познакомиться — на разведку? — и позже нас пригласили прогуляться. Парни обозначили свои симпатии. Меня выбрал тот, что был выше, серьезнее и симпатичнее.

— Они договорились и поделили нас заранее, — догадалась моя моя более практичная подруга. И обиделась на меня!

Симпатичный парень предпочел ей, красотке и хохотушке, меня, которую она даже не рассматривала как возможную конкурентку. Больше со мной на практику Маша ехать не захотела. Некрасивую и неприметную подругу она готова была привечать. Возможную соперницу — нет.

А я зачастила в эту газету на практику. Мне нравилось внимание. И даже вполне доброжелательное отношение женщин. Никаких близких отношений не допускала. Но приехать на работу после получения диплома хотела сюда, где мне было комфортнее всего за всю мою жизнь. Однако планы резко пришлось менять. Причиной стал мужчина. Так я считала тогда. Сейчас я могу честно сказать самой себе: причиной стала моя глупость. Но об этом позже.

На новую практику Машка поехала одна и выбрала маленькую газету на северном море. Престижа журналистского там не было никакого, зато было очень много мужчин — моряки, военные и гражданские. Машка была симпатичная и бойкая. И еще она занималась спортом, где парней было очень много. У нее была своя компания, вечеринки, общение и даже одна близкая дружба с мальчиком из хорошей семьи, куда Машку почему-то принять не захотели. И подруга рванула в место скопления классных мужиков. Уже через месяц, уехав на северное море, она прислала мне письмо с моря южного. Машка вышла замуж!

Но замуж получился не за моряка-подводника, как хотелось, а за педагога-физкультурника. Подругу мы увидели только через несколько месяцев, счастливую и беременную.

Мы с Наргиз, моей соседкой по очередной съемной квартире, оторопело слушали Машкины восторги о сексуальной семейной жизни. Муж оказался дока. Подошел к девственности жены со всей ответственности и — о боже! Мы не знали, слушать или затыкать уши — лишал её той невинности в несколько приемов, постепенно. Подробностей, как именно постепенно, не было. Но подруге явно понравился процесс. Ни грязной, ни использованной она не выглядела. Напротив, она просто лучилась сексуальной энергией.

— Девочки, там столько шикарных мужиков! Я не задержусь за своим замужем. — Уверенно заявила счастливая новобрачная. — Найду себе военного моряка!

Мужчины думают, что мы, женщины, обсуждаем интимную жизнь в подробностях между собой, в кругу подруг. Но за всю жизнь это был первый и единственный случай, когда тема секса и пережитый опыт был озвучен вслух среди моих приятельниц. Да и озвучен скорее намеками. Я так и до сих пор не понимаю, как можно лишать невинности постепенно. А может, я чего-то недопоняла... Я была к своему возрасту непозволительно несведущей.

К завершению пятого курса я подходила девственницей. Судя по разным намекам однокурсниц, единственной девственницей. Кругом кипела личная жизнь. Девочки выходили замуж. Встречались. Беременели. Рожали. Переводились на заочное по семейным обстоятельствам.

Я осталась одна. И гордиться тут было нечем. Никто не захотел меня? Выходит, я хуже всех? Нужно было принимать решение и действовать. Брать, так сказать, решение проблемы в свои руки. И скоро мне такой случай представился.

Теперь как все

Пришло время защиты дипломов и самого главного события пятого курса, определяющего будущее, — распределения. Почти всех направляли в районные газеты. В глухомань даже по нашим сибирским понятиям. В крохотные городки с дореволюционной архитектурой и единственной асфальтированной улицей.

Некоторые — особо талантливые или удачливые — направлялись в областные центры. В том числе и я. Не то чтобы меня особо ждали в городе моих последних практик, но не отказывались. У меня был так называемый вызов, готовность обкома партии принять выпускника и трудоустроить. И сказать бы мне самой себе: «Маша, ты молодец. Ты добилась свободного распределения. Не спугни удачу».

Но Маша отчебучила такой фортель, что спустя много лет сама себя спрашивала: «Ты дура?»

Или скорее так: «Ты, мать твою, ДУРА?»

Да, дура. Другого ответа нет. Отнестись к самой себе как к врагу. Испортить самой себе будущее и сделать это спокойно, вдумчиво, расчетливо. Стать худшим врагом для самой себя — это у меня всегда получалось.

Неожиданно в коридоре университета я встретила Лёшу — знакомого журналиста из города, где я проходила практику и куда собиралась ехать на ПМЖ. Мы общались в редакции. Встречались в общих компаниях. Но друзьями не были. И Лёша был не из тех, кто крутился возле практиканток. У него была скандальная любовь и ранний брак с журналисткой старше его лет на десять. Дама, если верить мужским сплетням, была с богатым прошлым. И с ребенком.

Слухи вполне могли быть и гнусным наветом. Творческие мужчины легко раздавали нелестные эпитеты, особенно тем, кто отвергал их не всегда трезвые домогательства.

Неожиданно для себя я бросилась на шею Лёшке, словно родному. И сама удивилась этому еще больше парня. Конечно же, решили собраться у меня все общие знакомые, кто приезжал на практику.

Ужин прошёл мило. Девчата разъехались по домам. А Лёша остался. Места для ночевки много, никого не стеснит. И мы слова друг другу не сказали о возможном развитии событий. Но оба понимали. Он остался «с продолжением». Вот она, прекрасная возможность избавиться от тяготившей меня девственности. И человек для этого хороший. Не какой-то кобель, по пьяни напрыгивающий на всех подряд. Интеллигентный и, как я надеялась, опытный, раз женат на взрослой женщине. У меня даже была таблетка экстренной контрацепции. Её, смеясь, предложила мне однокурсница, у которой были связи в аптеке: «Вот возьми. Ты одна со всего курса не спрашивала у меня контрацептивы. Не пора воспользоваться?»

Я взяла и поблагодарила. Такую таблетку было просто так не купить. Только через знакомых. Взяла на будущее. Хотя тогда у меня не было даже надежды встретить подходящего для «перехода» во взрослую жизнь мужчину.

И тут пазл сложился. Уединение. Комфортные условия. Мужчина. Моя потребность. Таблетка.

«Надо, Маша, надо!» — сказала себе. — «Моя невинность превратилась в проблему. Надо мной уже смеются. Еще немного, и к эпитетам «слепошарая», «толстозадая», «прыщавая», «тупая» смело можно будет добавлять «никому не нужная».

Я зажгла свечи, надела самую красивую ночную рубашку. И не стала прогонять гостя.

Мне было стыдно. И было страшно. И еще очень больно. Что там куда и как я не особенно поняла. Но, сцепив зубы, вытерпела боль, не сопротивлялась. В конце концов, он не насилует меня. Я же сама не выгнала его из комнаты, сама легла. Не припомню, что было до боли. Кажется, ничего. Поцелуев, ласк, каких-то слов не было точно. Только механика. Очень толстым, как я сейчас понимаю, орудием в мою узость. В мою зажатость. В мой страх. Одно хорошо — быстро.

Ну вот, избавилась от девственности...

Что в итоге? Пару минут боли. Много крови.

Лёша сидел у стены, дожидаясь меня из душа. Я присела рядом — больно! Взяла его руку в свою, нащупала обручальное кольцо.

«Не трогай обручалку. Это плохая примета. И знаешь, ты сама прыгнула мне на шею. Я этого не хотел. И не хочу, чтобы ты приезжала к нам работать. Могут пойти слухи... А я не могу рисковать семьей. Ты понимаешь?»

Я лишила себя права, которое зарабатывала три года. Мой вызов можно выбросить. Я перечеркнула своё будущее. Законопатила себя в глухомань с одной асфальтированной улицей. Ради чего? Ради двух минут боли и испорченного кровью матраса?

Зато теперь я как все.

Нет, я хуже. Все красивые, умные. Достойные уважения и сами по себе. А во мне было одно, чем я могла гордиться. И больше гордиться нечем.

Теперь можно не ждать любви. Понятно, что порченым любовь не полагается. Но я могу себе позволить просто секс, без любви. Только в чем смысл? И в чем радость? Чем так восторгалась моя подружка Машка?