Сердца-орешки

1. Белкино семейство

Кто-то говорил Белке, что семью не выбирают. Что член семьи остаётся как бы частью тебя, навечно. Конечно, это полнейшая глупость. Огонёк считал так же. Ведь дети с малых лет могли видеть наичуднейшую картинку: как один из них вдруг становится чужим, как чужака топят в помоях, вешают на суку прямо перед порогом или режут. Дядюшка в таких случаях любил говорить: "покрасим малость в красненький". Такие вот случаи накрепко вбивали в детские головки первейшие добродетели: преданность, уважение к старшим, терпимость к чужим недостаткам. Надо признать, Огонёк и Белка были очень порядочными детьми. Как для своей семьи. А они росли в довольно грозной шайке, любившей побаловаться разбоем, промышляющей контрабандой и громкими кражами. Белка ужасно гордилась своей кличкой и тем, как она её заработала ещё совсем малышкой. У Белки были маленькие ловкие ручки, прыгучие резвые ножки и крупные тёмные глаза, со стороны казавшиеся всегда чем-то взволнованными. Зоркая, юркая Белочка, как ласково называли её в семье, таскала в банду множество приятных вещей. Кошелёчек, колечко, браслетик, иногда сияющий самоцветик. Редко возвращалась без хоть какой-нибудь добычи. Семья ценила её энтузиазм.

– Расти, подрастай, Бельчонок, – любил приговаривать дядюшка, авторитетный и весьма колоритный персонаж в этой разношерстной компании по кличке "Кривой". – Будешь с нами такие дела воротить!

Говорил он это обычно, когда Белка ела, и поглаживал её по тёмной головке. Дядюшка на самом деле был добрый, хотя все говорили обратное, приказывал кормить её повкуснее, поплотнее. Заботился лучше, чем заботился бы родной отец. Он был чем-то болен. Его тело было непропорциональным, неестественно согнутым и лицо его было сильно скошено. И, кроме всего прочего, он был толст. И становился все толще год от года.

А Белка и Огонёк год от года становились всё старше, любопытнее и всё больше приносили пользы. Огонёк был чернявенький, желтоватый на лицо и довольно шебутной. Ему довелось убивать ещё в четырнадцать, успел получить несколько ран, причём серьёзных, особенно в районе груди и плеч. И ничто никогда не могло усмирить пламени, бушующее у него в груди, на зависть воякам постарше. А в шестнадцать впервые убила она, убила довольно ловко и тихо. Примерно в то же время она начала завязывать волосы в хвост, а в уши вдела самодельные сережки с мягкими перьями наподобие кисточек. Всё для того, чтобы полнее соответствовать кличке, и как пояснял Буханка, обрастать талисманами, оберегающими "любого нашего брата".

Первая же совместная с шайкой операция сделала Белку и Огонька ужасно известными в их кругах, дело было в поддельных ассигнациях. Надо было провернуть всё быстро и складно, чтоб тут же получить со свидетельств деньги. Дело окончилось удачно, и Белка обжилась новыми талисманами – браслетами на руки и на ноги, а Огонёк навешал всякой блескотни себе на шею и грудь. Рубахи он презирал, вечно ходил в дырявой кожанке нараспашку, демонстрируя на своём крепком теле шрамы и цацки. Тогда Белка впервые напилась. Вдрызг, до зелёных и розовых мушек в глазах. Долго блевала в переулке, когда им пришлось сматываться от рыскающих "серых полосок", как называли стражей порядка из-за их формы, слушая как орёт и рыдает девка, насилуемая тремя соратниками. Рябой долго копошился с ней напоследок, и их чуть было не накрыли, но всё обошлось.

После этого им пришлось переехать к океану, потому что монархи молились столь усердно, что смогли призвать ангелов. А ангела так просто на зарежешь, не достанешь. Вообще всё дела поутихли в их преступном мирке, как-то сошли на нет. В прибрежных местах нашёлся предлог для них совершенно легально обосноваться в одном дряхлом городке, на который не претендовал ни один наследник из древних династий, грубо говоря, ничейная территория. Кривой быстро смекнул, что даже этот захудалый городишко может на что-то да сгодиться, и был, как всегда, прав. Он настоял на том, чтобы Белка училась грамоте и всяческим манерам, в особенности речи морских тварей. Белка не то, что бы хотела этого, но не подводить же дядюшку! Кроме того, он и сам начал усердно учиться всем этим премудростям. Для чего? Морские твари, иной раз русалами называемые, обменивали у сухопутов жемчужины на разные полезные вещицы... Жемчуг они поставляли исправно в торговые содружества со всех монархий, получая как по списку интересующие их предметы. Конечно, жемчуг был разный по качеству. И Кривой подговорил местных русалочьих ловцов на более выгодную сделку, сделав их своими верными "коллегами". Теперь самый редкий и дорогой жемчуг доставался шайке, а морские твари делали заказы на то, что монархи им давать не собирались. К примеру, оружие. Или человеческое мясо и кровь, к которым русалы питали особенную слабость. Так и зажили. Местных банда не трогала. Для осуществления русальих заказов и сбыта жемчуга выезжали два-три человека на процветающие пышным цветом территории монархий. Но никак не больше – ангелы времени даром не теряли.

Сошествие длилось довольно долго. Невероятно долго, а это было опасно. И вот Кривой позвал Белку для особого разговора, душевного. Чтобы выговориться. Время, проведённое в этой дыре, сделало дядюшку сентиментальнее и ещё толще, он уже с трудом ворочался на своей каталке. Белка сорвалась с нагретой ею и Огоньком постельки, чтобы помочь главарю восстановить душевный покой.

– Ох, Бельчонок, пушистый хвостик, нехорошо... Ой, нехорошо. Ангелы валят теперь к морю.

Белка молчала, забравшись на стол с ногами. Ей это позволялось. Кривой продолжал:

– Надо бы пришухориться, переждать, как эта волна пройдёт, а там они обратно в царства небесные свалят. Но коллег наших бросать не хочется. В пучинах морских переворот обещается, хе-хе. Благодаря нашему с ними содружеству. Ангелы и так, и эдак не тронут их чешуйчатых задниц, так что ребятки морские на ангелопроблему чихать хотели и не простят нарушения наших договоренностей. А что нам прикажут делать? Хех... С ангелами не шутят, больно остры их копьюшки... Да-а, попали мы. Слышала, один многокрылый раскрыл пристрастия Касмия да протаранил его, а?

2. Дорога вверх

Белке приснился дурной сон. Приснилось, что она нашла на дороге игрушку, розового кота, мягонького, с белыми носочками, но всего грязного, мокрого. А вместо морды кошачьей и пуговиц-глаз – провал. Как дупло. Всё смердящее, кровавое, с лоскутами мяса. Во сне она оставила игрушку у обочины дороги, в кустах, но везде потом она ей мерещилась, куда не пойди. И как ложится она на кровать, отдохнуть с дороги, прикроет глаза – пух! – что-то не так. А открывает глаза тёмные, большие, всегда чем-то обеспокоенные, а на неё как будто смотрит этим месивом кот-игрушка.

Проснулась она резко, когда только начинало светать. И в ушах стоял шорох крыльев. На мгновение показалось, что ангел стоит у кровати и готов уже продырявить Белку насквозь своим золотым копьём, взметнув в воздух пыль и пару красненьких капелек. Белка лежит, еле дышит, прислушивается. Значит, рядом они. Чутьё не подводит.

На рассвете выходит в простеньком платье на тонких бретельках, в сереньком таком, тёмном, с узором в бледно-розовый цветочек. Она уже несколько дней так ходит, привыкает. Всё семейство одёжку переменило, затерялось среди многих. Белка заходит к Рябому. Баба его – вдовка в этом городке, с задрипанной комнаткой в старом домике. Теперь она уже матушка двоих деток, меленьких, розовых, кряхтящих, словно поросятки. Вдовка кормит маленького грудью, чуть съёживается, когда Белка входит в комнату. Рябой стоит у кровати, на которой шевелится второй младенец, смотрит задумчиво.

– Что, Белочка, пора?

– Да.

– Мы не знаем, что делать. У нас нет никого, кто понимал бы в обрядах. А не рано им? Такие маленькие ещё.

Белка смотрит на ребёнка, но ей чудны мысли о том, что это человек. Мать следит за ней встревоженными влажными глазами.

– Не знаю. Ты просто держи из аккуратно. Спешить не надо, побольше возни, расшаркиваний. Делай первое, что придёт в голову, так вернее.

Рябой чешет щетинистую щеку, пористую кожу скулы. И ничего не говорит. Они мало разбираются в священных порядках, впрочем, как и многие другие, выброшенные за территории монархий. В окраины мира священнослужители не захаживают, порядки и правила позабылись, но Белка точно знала, что детей омывают водой и нарекают именем, вместе с которым полагается ангел. Вроде свой собственный, но все это брехня – удел ангелов в верхних пределах обитать. А иначе они бы свободно ходили по земле постоянно.

– Не бойся, Вдовка. Мы детей не трогаем. Пусть только умилят ангельские взгляды и вновь под твоим надзором окажутся.

Лето цветёт зелёным и голубым. Яркими, не остывающими красками зноя и жара, зеленью травы и ясным небом. В тяжёлый медный таз налили воды, колодезной, ледяной. Спешить некуда – пусть воду нагреет солнце. Люди, решившие поглядеть на крещение, собрались все в одном месте, у полянки в окраине городка, откуда видны лишь низенькие деревянные постройки. Собрались не все: Кривой слишком бросался в глаза своим уродством, мутные блеклые глаза Тесака выдавали в нём остывшего ко всякой жалости убийцу, Душечка, новоприбывшая в их семью, была чересчур распущенна, хотя хотела идти. Белка ей запретила. В семье высоко ценили Белкину чуйку, её размышления, соображения. Огонёк был прав, ангелов едва ли удастся обмануть, но не надо явное делать ещё яснее.

Белка сидела под кустистым кровом орешника, примяв травинки дырявой шерстяной подстилкой.

– Белка! Белочка, ещё раз покажи, – просит Веснушка, подобравшая рыженькие волосики ленточкой. – Где я спрятала заколочку?

Она крутиться рядом, стараясь лишний раз прикрыть левый кармашек, что лишь яснее даёт понять – там лежит блестюлька.

– Хм, а что ж, тебе её разве отдали? – спрашивает Белка, поднимая брови и подманивая жестом девочку к себе. Она двигается на край подстилки, усаживая Веснушку рядышком с собой... и вытаскивает из кармана заколку.

– Ну да, – Веснушка, конечно, ничего не заметила. Никто не заметил бы.

– А мне думается, она где-то у меня лежит... Проверь-ка мои кармашки.

На платьице нашиты два длинных узких кармана с розовыми ленточными бантиками. Веснушка ныряет ручкой в один – пустой! – потом во второй и замирает, раскрыв рот.

– Ну, доставай.

Веснушка крутит в руках вещицу и старательно выдумывает: как же она оказалась у Белки?

И вот приходят ангелы.

Идут, бескрылые, светлые. Двое юношей. Белка смотрит на них издалека, у Белки зоркие глазки, большие, всегда внимательные. Один сворачивает с тропинки, уходит куда-то в леса, а второй, в светлом, нежно золотящимся по кайме одеянии, продолжает путь. Одежда многослойная, лёгкая, колышется при ходьбе. Скоро его замечают все. Он подходит неспешно, словно прогуливается и не имеет определенной цели.

И тут Белка понимает, что настоящие ангелы совсем не те, о ком рассказывают и выдумывают небылицы. Но страха не чувствует. Ангел приближается. Он высок и плечист, а лицо светлое, беленькое, словно... какое-то пшеничное. Губы розовые, на щеках лёгкий румянец, будто у ребёнка, волосы чуть вьются, переплетенные золотистой тесьмой, тоже светленькие, русые, на солнце золотятся. Крыльев действительно нет. И копья нет, вообще никакого оружия.

Люди охают, его рассматривая, боязливо прячутся друг за друга. Ждут. Что он сделает, что скажет. А он не говорит. Но смотрит со сдержанным интересом, раскрывшая шире глаза какого-то неопределенного цвета. От него прямо пышет красотой. Слишком она совершенна для этого захудалого местечка с кучкой оборванцев и затесавшихся среди них разбойников. Душечка все локти себе обкусает, на него глядя. Ангел идёт сквозь толпу, обходит медный таз с водой, лишь ненадолго останавливается его непонятный взгляд на младенцах, и уходит дальше, в сторону берега. На удивление всем.

Все погружены в могильное молчание, боятся пошевелиться. Веснушка припала к земле и лежит, едва дышит. Белка не чувствует тревоги. Она поднимается и решает посмотреть, что будет дальше. Это – настоящий ангел. И он совсем не походит на ангелов, о которых ей раньше приходилось слышать. Ангел идёт к океану, огибая постройки города. Поднялся ветерок, запах рыбы, которым пропитались все дома и улицы, достигает и их. Белка не догоняет, но дистанцию выдерживает совсем небольшую.

3. Когда спастись не получится

К пришельцу быстро привыкли. Иногда он подходил к самому краю обрыва и стоял так долго, иногда там же садился, свесив ноги. Бывало, он отходил немного и устраивался на земле под деревом. Семейство перевело дух, но до роковой беспечности дело не доходило. Все ждали, когда ангел уйдёт. Чтоб все они ушли, покинули землю. Но талисманы и привычное тряпьё понемногу возвращались на тела владельцев. Русалы были недовольны бандой. Озверели настолько, что грозились утягивать вглубь и сжирать всех, кто приблизится к водам. Белка вызвалась поговорить со связным.

Когда начало темнеть, застрекотали ночные насекомые, она вышла на мостки, глянула на утёс, тёмной глыбой лежавший на воде по правую руку, углядела тонкую чёрточку – ангела. Огонёк посмотрел туда же, шмыгнул носом, сплюнул. Белка спустила в воду босые ступни, подобрав штопаные цветные штаны, и засвистела прерывисто, призывно. Тихо шелестели волны. Белка подождала, снова начала посвистывать.

Забулькало.

Белка подняла ноги, на всякий случай: на поверхность, совсем рядом с мостком, из воды вынырнула гладковолосая голова русала, за приоткрытыми губами морского жителя поблескивали острые зубы.

– Это Белка. Хочу попросить.

Русал подплыл ближе.

– Отсрочка была, выполняйте условленное.

– Мы не получаем от вас жемчуга, так что никакого неравного положения нет. Мы просто прервали обмен.

Из воды показалась шея, затем плечи. Русал схватился когтистыми, перепончатыми лапами за доски, подтянулся вверх. Огонёк схватился за кортик, готовый, если что, дать отпор. Но Белка опасности не чуяла. Русал приблизился к её лицу и глухо произнёс:

– Нам мало. Хотим ещё. Хотим и получим. Говорили уже.

– Да, говорили. Но сожрите всех в этом городе, на том ваш пир кончится. Что тогда? А если мы начнём сейчас вам жратву таскать, то поставим себя под угрозу. И тогда точно никаких ножек-ручек и ножичков.

Главное в таких делах говорить спокойно, почти безразлично. Но почти. Морской люд обидчив и дорого берёт за обиды, за невнимание, за холод в голосе. Поэтому Белка говорит рассудительно, не спеша, русал молчит. Потом опустился в воду, вновь на поверхности виднелась только его голова.

– Сколько ждать?

– Как только ангел уйдёт, сразу же продолжим обмениваться.

Теперь русал молчал дольше. Нырнул вниз, в глубину. Огонёк прохаживался по мостку, не убирая, впрочем, кортика.

– Хорошо, – наконец решил русал. – Мы будем терпеть. Но нам тяжело.

– Мы понимаем. Поэтому готовы выдавать оружие. Как получится и сколько получится. В знак нашего расположения.

– Принимаем.

Стрекотали беспокойные букашки. Белку пробрал озноб, ей показалось, за ней наблюдают. Со стороны глыбы-утёса.

– Ну, идём назад? К Кривому?

– Нет, завтра. Огонёк?

– Что?

– У меня дурное предчувствие.

Он остановился на ходу, резко.

– Насколько дурное? – спросил он напряжённо.

– Ровно на столько, чтобы ждать невесёлых известий.

А на следующий день ангела на обрыве не оказалось. Об этом доложили дети, которых тянуло ко всему необычному и которые по десять раз на день бегали глядеть на гостя сверху. Город переполошился, загудел как улей. Все как-то сразу отбросили вариант с восхождением и ждали, что случится дальше.

Белка снова загремела браслетами на ногах и руках, послушала, чем пахнет воздух. Взобралась на утёс, огляделась, спустилась ниже, в зеленевшую сторону лесов, но искать долго не пришлось. Светлое ангельское одеяние издалека бросалось в глаза. Ангел стоял в густой тени листвы, смотрел на север.

– Ты ушёл с прежнего места, – начала она без предисловий и приветствий.

– Ушёл.

– Я не к тому. Почему вдруг?

– Из-за крови. Мне не нравится её запах.

Белка сразу поняла, что Синьке пришёл конец. Может, не только ему. Белка подумала, что, возможно, настоящие ангелы могут решить "проблему" по-разному, и решила ещё: как же всё–таки хорошо, что в их город ступил именно этот, с непонятными глазами. Что кровь льётся не здесь.

– Ну и что, дальше так стоять будешь?

Ангел повернулся, понурился, с виду все сияние ушло, румянец не нет сошёл. Не знает он, что делать. Это же настоящий ангел, живой, а не бездушная сила небес.

– Пойдём, – зовёт Белка, вдруг пожалев его. Ангел идёт следом. Сперва Белка приближается к обрыву, потом раздумывает и шагает прямо в город.

С этого дня ангел так и остаётся среди людей. Ходит лёгким облаком по тесным улочкам. Всё естество Душечки видом своим вытряс, в детях баловство пробудил.

– М-да, Белочка, теперь я всё видел, – смотрел Кривой из заляпанного окошка своей комнаты на пришельца, смирно сидящего на дворовой скамеечке.

Ангел привидением, вполне безобидным, теперь жил среди бедняков, дураков и разбойников. Пару раз заходил ангел в Белкино жилище, осматривался. Белка всю комнатку свою заполняла всякой мелочью и мусором, даже обрывки ниток она скручивала и подвязывала на углы мебели, лепила к потолку. К стенам крепила картиночки, пусть даже рваные, пуговки, ложечки, всякую всячину. Для своего личного, Белкиного уюта. Может, ангел тоже находил её комнату уютной? Он был как малый ребёнок. Многое приходилось объяснять буквально на пальцах, но в их разговорах всегда оставалось потаённое, как второе дно сумки, знание: ангел понимает что-то такое... вечное и недосягаемое, что Белке понимать не положено. Но Белка и не спрашивала, она прекрасно знала, куда стоит совать нос, а куда не нужно. Однажды ей взбрело в голову проверить на нём своё мастерство. Профессиональный интерес, можно сказать.

Они заняли пустой дворик, тот, что скрывался под зреющими яблочками заросшего садика. Сидели на обшарпанной скамеечке и столике, который, по своему обыкновению, заняла Белка.

– Я удивлён, что ты спросила, – говорит он, – но знаки эти показывают наши возможности, то есть полномочия.

Рассказывает об овальной медальке, что болталась на цепочке, прицепленная к поясу ангеловой одежды. Которой там уже не было. Белка спросила специально, потому что сам ангел не заметил пропажи. В глубине души она гордилась, очень гордилась своими тонкими умелыми ручками, которыми можно обшарить и самого ангела. Она еле сдерживается, чтобы не вытащить медальку из рукава и покачать ею прямо перед ангеловым носом.

– В моём случает это...

Заметил. Смотрит удивлённо, неверяще, белыми руками своими ощупывая пояс.

– Это ты? Ты же? – неожиданно он улыбается, открыто, ненарочно. – Когда ты успела? Как?

Белка чувствует себя польщённой. Она редко когда такое чувствует и наслаждается моментом. Поэтому достаёт медальку медленно, даже показательно, мол, вот де висюлька твоя, бросает золотенькую на ангелову ладонь.

– Как занимательно. Я совершенно ничего не почувствовал. А хочешь, я тоже кое-что тебе покажу? Немного верхнего предела?

– Как же так? Я слишком тяжела для верхних пределов. Да и как ты их покажешь, если твоей чудо-лестницы нет?

– Я проберусь в твой сон.

– Ты можешь так?

– Любой ангел может. Вот, – он кладёт руку ладонью вверх на столешницу, – голову сюда. Ложись. Устройся удобнее.

Белка ложится на стол, подбирает ножки, сворачивается клубком, голову помещает прямо на ангельской ладони. Другой рукой ангел прикрывает её глаза от света. Тело каменеет, тяжелеет, на него давит воздух. Но вдруг всё это исчезает. Она понимает, что лежит на подушках, так удобно лежит, что и шевелиться не охота. Она не чувствует запаха рыбы, соли или пыли. Здесь пахнёт чем-то совсем другим. Приятным. И при этом очень ненавязчиво, не как, бывает, пахнёт от Душечки. Белка открывает глаза, озирается. Она, похоже, проснулась во дворце. Высокие потолки, всё ровненькое, чистенькое, даже блестит. Окна невероятные, здоровенные, через них видно небо и много облаков. Белка инстинктивно хочет вскочить с кровати, потому что она же замарает белые простыни! Она приподнимается с нежных подушек и удивляется своей одежде. Мягкой, струящейся, будто вода, не запылённой, не провонявшей грязными улицами. На плечах лёгкая накидка цвета ранней зари. Белка клянёт те мысли и сравнения, что рождаются сейчас в её голове. От них лишь горше, это ведь всего лишь сон.

Белка прогуливается по комнате, глядя на себя в зеркальном отражении каменной плитки, потом заглядывает в окно. На парящих в небе зеленеющих островках стоят, возведённые в белом камне, если это и правда камень, дворцы и дома. Некоторые соединены мостами, перемычками, куда-то ведут вверх лестницы, не имеющие никаких опор. Цветным ковром покрыта невесомая земля, разноцветьем, которого, впрочем, и на земле в достатке. Белка уходит из комнаты, идёт по лестнице вверх, гуляет. Всё вокруг такое красивое... что тошно становится. Белка садится на диванчик у окна в верхних покоях и хочет проснуться. Она не замечает, откуда приходит ангел. Он подходит, садится рядом, улыбается.

– Как тебе здесь? – спрашивает.

– Пусто, – отвечает Белка.

Улыбка сходит с ангельских губ.

– Ты хочешь вернуться?

– Хочу.

– Подожди. Иди за мной.

Он поднимается и идёт вперёд, Белка видит теперь, что под самым верхним слоем ангеловой одежды спрятаны крылья. Крупные, сложенные за спиной. Белка слушается ангела, покорно подчиняется.

Они спускаются во двор, где растут деревья. Из тех окон, в которые Белка смотрела, их видно не было, но удивляться им не стоило – это были самые обычные деревья, как и на земле. Среди листвы перекликаются мелкие птички, тонкие трели и пересвисты летят над головой, а за деревьями, среди конусообразных кустов, Белка не помнила их названия, стоит стеклянная беседка, её перемычки свиты из светлого, тонкого металла, а стёкла немного искажают вид.

– Попробуй, – говорит ангел, заходя внутрь, и берёт со стола чаши и сосуды. И хотя Белка не чувствует голода, решает всё же попробовать угощения. Конечно, это и правда оказывается вкуснее всего того, что она пробовала раньше. Но это было ожидаемо. Ангел иногда озирается, довольно резко, как будто его кто-то окликает, или что-то мешается, недовольно поджимает губы и как-то... смущённо.

–Что такое?

Ангел вздыхает и спрашивает снова:

– Хочешь вернуться?

– Хочу.

Белка просыпается. Уже темнеет и начинает холодать. Она слышит недовольного, немного перепуганного Огонька.

– ... только молчишь! Что с Белкой, ещё раз спрашиваю?!

– Все хорошо. Я спала, – Белка отодвигает от лица ангелову ладонь, садится на столе. Огонёк замолкает, подходит и для верности её осматривает.

– И что же это за сон такой, что надо непременно с ангельской силой спать? – бурчит он.

– Кусочек верхнего предела он решил мне показать.

Огонёк мрачнеет, но ничего не говорит. Белка знает почему. Он думает, что там ей слишком понравилось, что там она видит жизнь лучшей, и что теперь ей будет противно здесь. Но, конечно, он ничегошеньки не угадывает.

– Огонёк, – зовёт она его, – подожди меня дома. Поставь на огонь воду, я скоро.

Огонёк выдыхает, лицо его становится вновь добродушным, как и обычно, он кивает и уходит. А Белка только и говорит замершему ангелу:

– Спасибо за ознакомление.

Он долго молчит и смотрит на неё. Она чувствует, что сейчас, именно в эту минуту, его непонятные глаза видят всю её душонку с всеми грешками и мыслями, с переживаниями и желаниями. Долго смотрит он, прищурив глаза.

Белка не уходит, она не хочет быть трусихой. Она даёт ему возможность изучить, она считает это честным. Ангел явно расстраивается. Он говорит обескураженным потерянным голосом:

– Как это странно. Я был весьма наивен, когда пришёл сюда. Когда сошёл с неба для выполнения задания. Когда думал, что...

Белка не прерывает его.

– Это так странно, – снова повторяет он. – Как такая как ты может так сильно и верно любить? Я не могу понять. Да и кого, всех их?.. Их, резавших, кравших. Душегубов, бандитов, пьяниц. Как? Объясни мне.

Белка чувствует в себе дрожащую струну. Натянутую, гудящую от напряжения. Она смотрит на него своими тёмными глазами, крупными, влажными, всегда печальными.

– Это ты объясни мне, ангел. Объясни, как можно мечтать о верхнем пределе и при этом твёрдо знать, что всех, кого ты любишь, постигнет кара. Что они точно никогда не вступят в верхний предел. Как можно быть счастливым там, наверху, когда где-то совсем в другом месте отдают долги всей своей жизни, мучаясь, все те, кого ты любишь? Да даже если бы только один! Один единственный из всех, кто не пробился бы выше?! Как ты себе это видишь, ангел? Отбросить все чувства, наслаждаться мягкой кроватью, цветами и пением птиц, вкушая самые лучшие явства... Как? Это же подло, ангел. Подло и мерзко. И мне этого не надо, я себя знаю. И ты сам сейчас это знаешь. Объясни мне, ангел, зачем тогда вообще любить? Зачем нам дана такая возможность?

Ангел молчит, опустив голову. Белка не видит выражения его прекрасного лица и видеть не хочет.

– Не грусти, ангел. Я догадываюсь, что ты хотел как лучше. Что уж теперь, сам видишь – мне не помочь, меня не спасти. Я не желаю спасения.

Она уходит из садика. Весь мир стал синий от сумерек, и Белка спешит к Огоньку, чтобы не дать себе думать о произошедшем слишком долго.

4. Кровавые перья

Ей снова снились дурные сны. Ангел теперь всё время торчал на окраине, в садиках, и Белке казалось, что он её избегает.

Она сидит у почерневшей печки, греясь. Ветер поднялся ужасный, задувал в щели, пальцы чудесных рук становились холоднее льда. Зуля вошла, пригибаясь, ведь над порогом висят бусики, коралловые бусики, яркие. Он входит так, чтобы их не задевать.

– Белка, принесть тебе одеяло?

– Нет. Не надо. Иди к себе.

Зуля потопталась у порога, глянула на слабое пламя.

– Может, хоть для огня чего-нибудь? Так ты скажи, я сбегаю.

– Девка, не слышишь ты? Не надо мне ничего.

– Почему ты всегда: "девка" да "девка", – вдруг решила обидеться Зуля. Белка иногда кляла её приставучесть.

– Девка, не скажу, что любопытство плохая черта, но всему надо знать меру.

Зуля надула полные губы, отвернувшись к стене, и не уходила. А Белке очень хотелось остаться одной.

– Девка, ты ничем не примечательна. Совсем. Просто девка.

– У меня есть имя! – сразу среагировала Зуля.

– И что? Что мне это даёт? Почему его тебе дали?

– Ну, как... Мама говорит, ласковое имя, доброе. Вот и назвали.

– Считай, что это неопределенное, славное имя меня не устраивает. Оно не даёт понять, что ты есть. Хотя, как я уже говорила, ты ничем не примечательна. А теперь уходи.

Зуля растерялась, она не могла понять, обижаться ли ей дальше или всё-таки идти домой. Белка разрешила её сомнения. Да и свои собственные. Подошла в сундуку, вынула платье и шаль, добралась до шерстяных тёплых вещей, ведь стало так холодно, и начала скидывать с себя одежду лёгкую. Зуля потупила глаза стыдливо.

– Сегодня будут топить бани... Мама сказала передать, чтобы... мы шли после мужчин.

Смущённая Зуля вышла. А Белка, переодевшись, пошла к Кривому. Ей хотелось предостеречь его – ей снилась погоня, а хуже сна не придумаешь. Поэтому она сбросила с себя своё обычное тряпьё, следуя инстинкту.

Кривой полулежал на кровати, почти весь накрытый одеялом. Он тоже с себя обручи браслетов и кольца.

– Я пока Тесака подальше отправил, какое-то время его не будет в городе. Что тебе снилось, Белочка? – кивнул он на её одежку, сразу всё поняв.

– За нами гнались, наступали на пятки. Мне не хватало воздуха, я постоянно оступалась. Мерзкий сон. А что твой?

Кривой тяжело дышал, прищурив глаза, смотрел в потолок.

– Мне снилась казнь.

Сердце Белки упало.

– Дядь, а где ангел?

– Не знаю, Белочка, не слышал ничего о нём ещё с вечера.

Она подошла к кровати урода, села, обняла укрытую фигуру. Дрожащая рука погладила её волосы.

– Ничего, Бельчонок, ничего. Выправится всё... Ты только не выходи из своей норки, если надо будет что, пошли Зульку. Ей и так за то монетка отсыпается, – он долго колебался, прежде чем сказать: – Белочка, может, тебе тоже...

Он замолчал, не договорив, но Белка всё поняла – Кривой боится оставлять её в городе, он хочет, чтобы она ушла за Тесаком. Если что-то действительно случится, то она будет в безопасности. Хотя вот Тесака отослали совсем по другой причине.

– Нет, дядюшка, никуда я не уйду.

Белка бродила по городу, навещая всю разношерстную свою семью, выпила наливки с Лупой и Волом, посидела в погребной прохладе у Буханки, даже к Душечке зашла, хотя она в этот день была занята – многих нужно было утешить, обласкать. Наверное, думала про себя Белка, это естественно. Сроду никогда всем сразу дурное не снилось. А это о чём-то говорило. Потому почти вся семья проживала этот день и вечер так, словно никакого завтра не будет. Нашлись горожане, что присоединялись с охотой, упивались до беспамятства, тащили в постель случайных встречных, пели так, что в небе гром гремел. Белка не пела – не умела, но хотелось очень. Чтобы где-то далеко в окраинах Тесак тоже их слышал.

Она думала, что с Огоньком тоже будет так, грязно, по-звериному неистово, но, предложив пойти в бани позже всех, он странным, невиданным делом подхватил Белку на руки и долго бродил по берегу, босыми ногами наступая на беспокойные волны. Когда сделалось потише, видно, все стали засыпать, он отнёс её в сохранявшую пар постройку, затопил печь. И ничего не сделал.

Они прижимались друг к другу в густой жаркой мгле, руками намыливая руки, лица друг друга. Белка жалела, что раньше была холоднее, чем могла бы быть. Что Огонёк, милый Огонёк, остался недолюбленным, не обогретым и немного несчастным. Сейчас эта мысль раздирала душу ещё сильнее. Ведь казалось, что никакого завтра не будет. Не для них. Они вымылись, оделись, вышли в затихшую ночь без единого огонька в грязных окнах, держась за руки, дошли до Белкиного дома, улеглись. Они не разговаривали весь этот день, нужно ли было что-то говорить?

Они свернулись в один туго сплетённый клубок и дышали друг другом. А потом Огонёк заснул. К Белке сон не шёл. Она думала, выгадывала, старалась разгадать сны каждого. Не выходило. Светало, когда она вывернулась из крепких объятий, осторожно, не разбудив друга, укрыла его плотнее и вышла. Она хотела найти ангела. Город будто вымер, даже птицы не пели. Она понимала, что все просто сидят по домам, спят или просто пережидают, как Буханка, но чувство давления стало сильнее в тесных и совершенно пустых улочках. Белка обошла все садики, вышла к морю, осмотрела пустой обрыв, потом вспомнила, что нашла встревоженного ангела в лесу, и со всех ног бросилась туда.

Под раскидистым узловатым деревом он стоял, выглядывая что-то в листве. Он услышал её, обернулся, нахмурился.

– Иди обратно, укройся, – сказал он и резко крутанул головой в сторону леса, будто заметил движение.

– Что там?

Что-то действительно приближалось, Белка заметила какую-то фигуру, но не рассмотрела хорошенько: ангел схватил её за руку, завёл себе за спину. Белка вдруг оказалась прижата к мягким перьям, к перьям крыльев, свободных от накидки. Коричневатых, с белым и золотым пухом у самой кожи.

Потом её пробила дрожь, она не могла не говорить, не двигаться. К ним, отодвигая ветви со своего пути замаранными руками, шёл тот, другой ангел, крылатый, весь красный от крови. Звуки утихли, в ушах стоял писк. Ангелы говорили, а Белка и звука проронить не могла. Лишь когда Красный ушёл к воде, Ангел с коричнево-золотыми перьями повернутся к ней и ласковым голосом попросил:

– Иди обратно. Не обращай внимания на то, что услышала. Пока я здесь, всего этого не будет.

И он пошёл следом за Красным.

А Белка сорвалась так, что глаза от ветра слезились, добежала до дома с рваной болью в рёбрах, захлопнула дверь. Огонёк проснулся, наверное, даже раньше, чем она пришла, и куда-то собирался.

– Куда ходила? Зачем? Как бы я тебя искал?

– Конец Синьке и его шайке. Конец всему городу. Тот, другой, пришёл сюда. С него реками лилась кровь, и пах он гарью. Они говорили... я слышала, Огонёк, всё слышала... Он убил сперва банду, потом ждал, немного совсем, и... и решил уничтожить весь город. Он решил, что люди там достаточно тяжелы и черны. Там теперь больше ничего нет.

– Нам нужно уходить.

– Все не уйдут. Кого и куда ты возьмёшь?

Огонёк промолчал.

– К тому же, – немного успокоилась Белка, – Ангел сказал, что не допустит этого.

– А ты веришь?

– А вот это ты мне скажи, Огонёк, верить ли Ангелу?

Друг молчал. Его пальцы сильно стискивали Белкины плечи.

– А что, если... Если у него не получится сдержать Красного? Ты подумала об этом?

– Давай пока скажем всем, чтобы не выходили, совсем не выходили на улицы.

И они вдвоём выбежали из домика, пробежались по городку. По совсем пустому городку. Кто хотел выйти, тот остался дома, испуганный сообщением. Не выполз ни один местный. Белка прекрасно понимала – они тяжелы от грехов своих, трясутся в ожидании наказания. Глядела она в их глаза, как в глаза тупых испуганных животных, чья очередь быть забитыми приближается.

Белка решилась, несмотря на страх, ещё раз посмотреть, что делают Ангел и Красный. И думала-думала-думала о том, что вся их банда не так уж плоха!... Совсем нет... Убивали? Да. Но всегда ли несчастных овечек? Нет, подонков и гнид, каких мало. Трогали ли детей? Нет, она сама тому пример. Они ей жизнь спасли. Насиловали? А в монархиях не насилуют? А Вдовушка Рябого, как же она, давшая ему отпор, исцарапавшая ему всю морду? Только потом они с ним... Да важно ли это!? Белка находила всё больше и больше причин для защиты своей семьи и понимала с безнадёжным чувством неправоты, что ей-то, с её глаз, они никогда не покажутся грязными, погаными, лютыми.

Она видела ангелов издали, но смутно. Кралась тихо, неслышно, ближе и ближе, чтобы понять, что же происходит. Красный смывал с себя кровь, стоя почти по самые плечи в воде, особенно стараясь над крыльями, которые уже склеились от засохшей крови. Ангел стоял на берегу.

Красные волны выкатывались на берег. Этой красноты было столько, словно корову вспороли да в воду бросили. И тут Белка увидела, как на поверхность, чуть поодаль от Красного, всплыла русалочья фигура и забилась, задёргалась как при удушье. И замерла.