Сердце барона

Часть 1. Сказка и клетка

Холодный свет декабрьского дня, что так тоскливо просачивался сквозь высокие стрельчатые окна моей комнаты, едва мог разогнать сгустившуюся тень, но и этого было достаточно, чтобы я могла видеть буквы на страницах. Я сидела, подтянув колени к груди, на широком, обитом толстым гобеленом подоконнике, где тонкая, изящная ваза из богемского хрусталя, подаренная матерью на моё шестнадцатилетие, хранила три алых, бархатистых розы. Их лепестки уже начинали слегка осыпаться, окрашивая светлую деревянную поверхность в тонкие карминовые мазки, а аромат, густой и медовый, боролся с запахом старой бумаги и лёгкой пыли, витавшей в воздухе.

Моя комната – это маленькое, надёжно запертое королевство, личное убежище, устроенное с той избыточной, почти кукольной роскошью, что так любима в домах людей моего положения. Стены обтянуты шёлком нежно-голубого цвета, изящный письменный стол из светлого ореха украшен замысловатой резьбой, а массивная, но грациозная кровать с балдахином, отделанным белоснежным кружевом, казалась троном для какой-то крохотной, воображаемой принцессы. Мне нравилось прятаться здесь, где строгие правила и сдержанные взгляды взрослых не могли меня достать, где только я и мои книги имели власть.

Сейчас в руках у меня был старый, зачитанный до мягкости роман, переплетенный в темно-бордовый сафьян. История, которую я читала, была о рыцаре и прекрасной, но бедной девушке, которая вопреки воле родителей отвергла богатого, но бессердечного графа и сбежала со своим возлюбленным. Как же сладко и невыносимо больно было читать эти строчки, где героиня могла выбирать. Я, Амели, дочь графа и графини Блэквуд, наследница одного из самых древних и почитаемых в стране имён, не могла выбирать даже цвет ленты для своего платья, не говоря уже о судьбе. Мои мечты, невинные и трепетные, были подобны пойманным в прозрачное стекло бабочкам: они бились о твердь правил, но не могли улететь. Либо же были жестоко разбиты, пригвождены живьём к доске суровой реальности острой иглой чужой власти и контроля.

Я тихонько вздохнула, прижав книгу к груди и взглянув на затуманенный пейзаж за окном. Вдалеке, сквозь пелену английского тумана, виднелись силуэты вековых дубов, а их голые ветви казались костлявыми пальцами, тянущимися к низкому, свинцовому небу.

Лёгкий, но настойчивый стук в дверь вырвал меня из грёз.

— Барышня Амели? Ужин подан, — произнесла горничная Эллен своим ровным, почти бесцветным голосом.

Я поспешно встала с подоконника, чувствуя, как привычный холодок страха касается моей кожи. Ужин. Это означало спуск в гостиную, где я должна была снова предстать перед судом своих родителей. Я поправила складки своего простого, но дорогого платья из тафты бледно-лавандового цвета, разгладила непослушные локоны и, сделав глубокий вдох, вышла из своего укрытия.

Спуск по главной лестнице, широкой и торжественной, с резными дубовыми перилами, всегда казался мне дорогой на эшафот. Каждый шаг по красному ковру, приглушавший мои робкие шаги, приближал меня к родителям.

Гостиная, куда я вошла, была образцом викторианской роскоши: высокие потолки, украшенные лепниной, стены, обитые тёмными, тяжёлыми обоями с золотистым тиснением, и массивный камин, в котором весело потрескивали поленья. В центре, за длинным, накрытым на двоих столом, уже сидели они.

Графиня Элеонора Блэквуд, моя мать, была неподвижна и прекрасна, как мраморная статуя, только что сошедшая с пьедестала. Её платье из чёрного бархата с кружевным воротником, застёгнутым высоко под горло, и тяжёлые, золотые камеи на груди и запястьях, служили идеальной оправой для её ледяной красоты. Она всегда была похожа на Снежную Королеву: безупречно прямая осанка, идеально уложенные в причёску смольные волосы цвета вороного крыла и эти глаза – небесно-голубые, но такие холодные, что казалось, будто они никогда не видели тепла. Она окинула меня быстрым, оценивающим взглядом, который сразу заставил меня почувствовать себя слишком нескладной, слишком красной, слишком существующей.

— Ты опоздала, Амели, — сухо констатировала она, и это было не замечание, а скорее приговор.

Рядом с ней сидел граф Филипп Блэквуд, мой отец. Истинный глава семьи, он был воплощением непреклонной, суровой власти. Крупный, с квадратным подбородком и властными серыми глазами, он казался высеченным из камня. Его строгий, тёмный костюм, идеально сшитый по фигуре, лишь подчёркивал его мощь.

Повинуясь невысказанному приказу, я тихо заняла свое место напротив него.

Мы начали трапезу с короткой, официальной молитвы, которую отец произнёс своим низким, глубоким голосом. Ужин проходил в почти полной тишине, прерываемой лишь тихим звоном серебра о фарфор. Я старалась есть как можно незаметнее, помня о бесконечных уроках этикета и критики, которые всегда обрушивались на меня.

В моих воспоминаниях промелькнул очередной болезненный момент: мне было лет двенадцать, и я, заигравшись в саду, пришла на урок фортепиано с грязными руками. Я помню ледяной взгляд матери и то, как отец, вызвав меня в кабинет, взял тонкую ротанговую трость и хлестнул ею по моим маленьким ладоням. «Ты — фамилия! — говорил он, его голос был холоден, как зимний ветер. — Ты не имеешь права быть неаккуратной, Амели. Ты должна быть совершенна. Твой долг – принести честь этому имени, а не позор». Он заставлял гувернанток быть строже, требовал идеального владения танцем, языками, музыкой. Малейший промах, сбившаяся нота, неверно поставленная стопа — и наказание, пусть даже просто в виде его презрительного взгляда, следовало незамедлительно.