Сердце чёрной крепости

Пролог

Ещё одна тлеющая палочка заняла место в курильнице. Ладонь девушки была тонкой, изящной, её не портил даже небольшой, давно побелевший шрам на тыльной стороне, между большим и указательным пальцем. А вот лицо оставалось скрыто капюшоном. Мелькнула только пшеничного цвета прядь волос.

Эйден мотнул головой. Каждый раз одно и то же. Он знал этот храм, эту статую Великой Матери Харим из белого мрамора. Даже побывал там, дважды, говорил со жрицами. Те в один голос твердили, что никогда не видели девушку с пшеничными волосами и шрамом на правой ладони.

Но Источник, как испорченный фиир, продолжал показывать одну сцену, снова и снова. И оставалось лишь одно объяснение: показывал он будущее. Этого просто ещё не случалось, его наади пока не побывала в том храме. Нужно ждать.

— Опять? — только и спросил Терренс, дожидавшийся у входа.

— Снова, — пожал плечами Эйден.

— Так может, примешь уже предложение Кируса?

Эйден ненадолго замер на самом краю обрыва. Слова друга были разумными. Наади можно ждать годами. Десятилетиями, если совсем не повезёт. Может статься, девушка из видения ещё под стол пешком ходит. Или даже вовсе не родилась. А Корвин Лиарелл жаждет его крови прямо сейчас, может нанести удар в любой момент.

— Подумаю, — всё-таки сказал он, шагая в бездну.

Чёрный дракон взмыл над горным хребтом и стрелой полетел на север. Лазурный сперва последовал за ним, но потом свернул к востоку. Не время сейчас было покидать крепости. Они и так задержались у Источника.

-1-

* * *

Третий раз я пересчитала монеты. Видимо, только затем, чтобы со вздохом признать, что от этого их не прибавилось. Семнадцать эре, всё наше оставшееся богатство. И старый дом с прохудившейся крышей.

Быть может, нам следовало быть благодарными и за это. По крайней мере, мы не оказались на улице. Хотя последнее спорно, конечно, разница между этой развалюхой и улицей не так-то и велика.

Вернув тощий кошелёк в карман, я ещё раз пробежала взглядом по полученной с утра у бургомистра выписке. Десять эре нужно заплатить за водопровод. И пять — городской сбор, его внести надо до конца следующей недели. Налог на дом сорок пять эре, но его платить только в конце года. До которого дожить ещё надо. Не факт, что получится.

Я унаследовала целительский дар дедушки, даже успела закончить обучение в академии. Вот только диплом мой стал теперь совершенно бесполезен. В нём имя, на которое я больше не имею никаких прав. И ни одна уважающая себя лечебница не наймёт бастарда целителем. Разве что полы мыть.

В порыве отчаяния я хлопнула ладонью по столу, подняв облачко пыли. Пора принять реальность такой, какова она есть. Нам некуда больше пойти. И никто не поможет. Придётся справляться самим.

На самом деле лавка и лаборатория были в не таком уж плохом состоянии. Уцелело почти всё, нужно только отмыть. На кухне даже осталась кое-какая посуда. И ванной комнатой после уборки вполне можно будет пользоваться.

Вот только из-за прохудившейся крыши комнаты на втором этаже стали совершенно непригодны для жизни. И нет ни угля, ни дров. И покупать их особо не на что. Будь на дворе лето, собрала бы травы, сварила на продажу хоть что-то. Но сейчас в этих краях только начиналась весна, ещё и снег до конца не сошёл.

Пока что выход виделся один: повременить с водопроводом. Ничего, потаскаю вёдрами, не переломлюсь, колодец не так далеко. Зато куплю немного угля и хоть какие-то травы. Сварю несколько базовых зелий и предложу свои услуги местным. Наверняка в этом городишке найдутся те, кому не по карману лечебница. А я, не имея лицензии, денег брать не могу. Зато продукты в дар приму с радостью.

С голоду не умрём — уже неплохо. Но и деньги тоже нужны. Пока что у брата есть запас лекарства, но он не бесконечен. И если… ох, нет, об этом лучше даже не думать. Хотя бы не сейчас, когда без того страшно.

С неба монеты на нас не просыплются, уж конечно. Значит, мне надо найти работу, хоть какую-нибудь. Но я, увы, совершенно не представляла, куда могу податься. Разносить тарелки в местной таверне? Самое простое, конечно, но я почти не сомневалась, что обязанности тамошних подавальщиц… весьма расширены, учитывая, что тут обычно только военные отряды проезжают. А я ещё не настолько отчаялась.

— Вэл!

Братишка скатился по лестнице едва ли не кубарем, сжимая в руке небольшую коробку. Обернувшись, я выдавила из себя улыбку. Роберту необязательно знать, насколько у нас всё печально. Даже совсем не нужно.

— Что там? — спросила я.

— Свечи, представляешь! — радостно выпалил брат. — Совсем новые.

Я кивнула. Свечи это хорошо, всегда в хозяйстве пригодятся. Тем более, светильников в доме не было, а если бы и были, чем бы я заплатила магу за их зарядку? Самой мне с таким не справиться, способности целителей иного рода.

— А ещё там книги какие-то лежат, — сообщил Роберт. — Большие. Но они все мокрые.

Я кивнула опять. Вот, значит, где хранились дедушкины рецепты. Нужно будет потом посмотреть, удастся ли спасти хоть что-то. Основные зелья я могла приготовить и по памяти, но, если понадобится что-то сложное или редкое, едва ли вспомню рецепт во всех тонкостях. А каждый раз в библиотеку в Гасторн не находишься, это приключение на целый день.

— Я сейчас принесу воды, — сообщила я. — А ты пока поищи на кухне какую-нибудь бадейку побольше.

— Хорошо, — кивнул брат и кашлянул.

Я резко отвернулась, чтобы скрыть охвативший меня страх. Уголь сегодня нужно купить обязательно. Ещё одна ночёвка в холодном доме — и Роб наверняка простынет. А это для него может быть смертельно опасно.

Притащив первую пару вёдер и строго велев брату пока их не трогать, я надела плащ, подхватила корзинку и отправилась на рынок. Единственное благо маленького городка: не заблудишься. Ратушу, самое высокое здание с часовой башней, видно отовсюду. А единственная площадь как раз рядом с ней.

К полудню там было всё так же немноголюдно, как и на рассвете. Пожилой крестьянин с длинными седыми усами дремал прямо на телеге, заваленной мешками овощей. Глянув на них с сожалением, я прошла мимо. Робу нужно хорошо питаться, но пока придётся потерпеть. Надеюсь, не слишком долго.

В бакалейной лавке меня встретила бойкая полненькая блондинка с озорными кудряшками, выбивающимися из-под чепца. Здороваясь, улыбнулась как старой знакомой, выслушала просьбу и принялась споро и ловко взвешивать просо.

— А вы, сталбыть, внучка покойного мэтра Дорри? — спросила она, уже завязывая мешочек.

— Да, — кивнула я. — Решили вот с братом перебраться в ваши края. Не подскажете, кстати, где тут угля купить можно?

— О, это вам далече, — снова улыбнулась женщина. — Крайний дом у Северного тракта, угольщик Манс там живёт. Ступайте сейчас в сторону ратуши, а потом прямо по той улице. Не заблудитесь.

-2-

Рекомендации у меня, между прочим, имелись. Старик аптекарь вручил. Тогда я сердечно его поблагодарила и бумагу взяла, но даже не предполагала, что однажды та пригодится. Уверена была, что уже осенью приступлю к работе в Королевской лечебнице. Но хочешь насмешить богов — так расскажи о своих планах.

Выйдя на улицу, я сжала в кармане похудевший на один эре кошелёк и посмотрела на небо. Оно начинало хмуриться, но дождь сегодня пойдёт едва ли. Скорее, снежком посыплет. С головой бы только не завалило…

Лавка травника обнаружилась прямо в соседнем доме. Едва переступив порог, я тут же поморщилась от резкого, не слишком приятного запаха. А заодно и от раздражения. Очень надеялась прикупить хармиссы, но её, судя по благоуханию, заготовили неправильно. Сушили в тёплом месте, на печке наверняка. И совершенно испортили. Годилась она теперь такая разве что моль морить.

— Чего желает госпожа? — вскочил со стула высокий, тощий как жердь парень с сальными тёмными волосами.

Госпожа желала бы надавать по рукам за издевательство над ценным лекарственным растением. Но, увы, сейчас подобная роскошь была для меня непозволительной. Вместо неё я даже подобие улыбки изобразила:

— Морозник, авран, сущеница, донник жёлтый, борвинок малый, страстоцвет белый, левзея и красавка — что найдется?

— Борвинка нету, — быстро ответил парень. — Есть шлемник тёмный, возьмёте?

Я, не удержавшись, приподняла бровь. Вот уж не ожидала, что этот тип в травах смыслит хоть что-то, а не только надписи на мешочках может прочесть. Но так ли уж оно удивительно, учитывая, что здесь, в Клеме, нет даже и аптеки с тех самых пор, как деда не стало? Наверняка эта лавка первое, а нередко и единственное место, куда приходят за лечением.

— Давайте шлемник, — согласилась я вслух.

— А вы, видно, мэтра Дорри внучка? — поинтересовался парень, принявшись собирать пучки трав в мешочек.

— Быстро же у вас слухи распространяются, — не удержалась я.

— Ну как же. Аптекарь бы нужен очень, да только никто в наши края перебираться не желает.

Я невольно кивнула. Сама ещё недавно в страшном сне не представляла, что окажусь в этой глуши. Клем последний городок на Арнской дороге, за ним начинается Северный тракт. По нему дальше всего пара шахтёрских посёлков, а потом уже и Белый перевал, за которым только крепости.

Дафры не нападали добрых полвека, насколько мне было известно. Или, может, нападали, но безуспешно — новости из драконьих крепостей редко просачиваются. Так или иначе, пока тут тихо и мирно. Но если вдруг дикарям наскучит сидеть в своём ледяном краю, а драконы не справятся, всем здесь скорее всего придёт конец. Слишком быстро, чтобы хоть кто-то успел на помощь.

Потому-то селились в этих местах или чтобы подзаработать в шахтах, где платили очень неплохо, или по приговору суда. А те, кто и без кирки, и без клейма — потомки ссыльных, которые родились тут и выросли, и просто привыкли.

Именно из таких был дедушка. Его собственный дед то ли имел глупость принять участие в бунте гарнизона пограничного форта, то ли не сумел тот бунт подавить — так или иначе, закончилось всё клеймом и ссылкой всей семьи.

Дедушка мог бы уже уехать, срок ссылки вышел как раз незадолго до его рождения. Но он, окончив столичную академию, предпочёл вернуться в ставшие родными края, где его дожидалась любимая девушка. Женился, построил дом, доставшийся теперь нам с братом в печальном состоянии, и жил вполне счастливо.

Мама тоже любила эти места, всегда говорила о них с теплом. О горах, об озёрах, о лугах, каждую весну покрывающихся цветами. О тишине и о звёздах, которые так трудно рассмотреть в суетном и дымном Терло.

Но всё же она отсюда уехала. Потому что однажды в их аптеку заглянул молодой синеглазый генерал Дункан Арвуд, направлявшийся с отрядом в одну из крепостей. И юная златовласая дочка аптекаря с самого первого взгляда так запала ему в сердце, что он взял с неё слово его дождаться. Она дождалась, и через полгода покинула родной Клем, уже будучи леди Арвуд.

— Крестовник нужен? — отвлёк меня от воспоминаний парень, держа в руке изрядный пук этой самой травы.

— Нет, — покачала я головой, присмотревшись.

Стебли уже стали совсем коричневыми, собирали явно не этой осенью, и, скорее всего, даже не прошлой. Нахал вознамерился впарить мне сильно залежавшийся товар. И вся робкая к нему симпатия вмиг испарилась.

— Ладно, — не стал настаивать травник, сунув пучок обратно под прилавок. — С вас, значится, пять эре тогда за всё.

Не стала и пытаться говорить, что это грабёж, и что даже в столице за такую покупку не попросили бы больше четырёх. В столице травников сотня, всегда можно к другому пойти. А тут выбирать не приходится.

Путь до дома угольщика оказался и впрямь неблизкий. Одно радовало: дома в городке выглядели в основном добротными, ухоженными. Значит, живут тут люди хоть и не богато, но и не совсем бедно. Найдутся покупатели на мои зелья. Глядишь, и за лечение несколько монеток тайком подсунут, так уж водится. Как-нибудь проживём.

* * *

Уголь привезли к вечеру. За него пришлось отдать восемь эре. Почти опустевший кошелёк я припрятала на всякий случай в углу под половицу, наконец-то растопила печку и сварила кашу. Самую простую, на воде. Обычно привередливый в еде Роберт накинулся на неё, словно на любимые трубочки с кремом.

-3-

Считается, что повлиять на божественные артефакты никоим образом невозможно. И, тем не менее, слухи о том, что есть всё же способы, никогда не переводились. Жрецы старались их пресекать, грозясь порой не просто отлучением, а даже и каторгой… но без большого толку. Болтали всё равно.

Такие разговоры и я слышала, конечно. Не особо верила, хоть и подозревала, что не на пустом месте они появились. Но, к сожалению, совершенно не думала, что правдивость их придётся испытать на собственной шкуре.

Поверила, окончательно и бесповоротно, когда не вспыхнуло в чаше белое пламя, ни от моей крови, ни от крови Роберта. Неоспоримо доказывая, что мы с братом никакие не Арвуды. Грязные бастарды, дети измены. И жрец, холёный, самодовольный, не моргнул и глазом. И никто, никто и слова не сказал. Даже отец.

Воспоминание оказалось столь ярким, что я застыла, до боли стиснув в ладони ложку. Да, отец стоял там, в храме, молча, опустив голову, избегая глядеть мне в лицо. В лицо, так похожее на его собственное, что впору самому Великому Отцу Аарану велеть протереть глаза и толком присмотреться. А потом зажечь уже своё пламя, как положено.

Но ничего этого не случилось, конечно. Великий Отец тоже промолчал. Бумаги были подписаны, заверены храмовой печатью, и мы с братом покинули родной дом. Под пристальным надзором леди Лавинии взяв с собой лишь то, чего было совсем не жаль — самую заношенную одежду, на которую даже прислуга не позарилась.

— Вода закипела, — робко сообщил мне Роб.

— Да, спасибо, — кивнула я и тряхнула головой, чтобы хоть немного прийти в себя.

Пора заняться травами. Сущеницу двое суток надо в холоде настаивать. А авран сутки в тепле. Вот и нечего время терять, чем скорее будут готовы зелья, тем скорее заработаю хоть какие-то деньги. Которые очень нужны.

Рассчитывать в этой жизни стоит только на себя. И не верить ни в какие сказки. Мама в одну уже поверила. И всё вроде бы было красиво, совсем по-настоящему — чтобы закончиться в итоге такой грязной банальностью.

До четырнадцати лет я росла в семье единственной. Моё появление на свет тяжело далось маме, и целители категорически запретили ей рожать ещё. Отец их решение поддерживал, говорил, что меня ему вполне достаточно. Тем более, наследников у Арвуда хватало и без того: у его младшего брата родилось тогда уже трое сыновей.

Мы счастливы были. Или мне так казалось, потому что разговоры — они никогда не прекращались. Не при мне, но я ведь ребёнком несмышлёным уже не была. И слышала кое-что, и понимала достаточно.

Мама для семьи отца всегда была негодной. Безродная, без гроша за душой, из ссыльных — и, будто этого всего мало, ещё и сына родить не смогла. И желающие всем этим её попрекнуть не переводились. Отец ругался, однажды даже собственную мать из дома выставил и приезжать запретил. Пару лет она у нас не появлялась. Только что от этого изменилось?

А потом мама снова забеременела. Помню, отец места себе не находил от беспокойства, они с мамой ссорились даже, чего прежде не бывало. Но всё шло вроде бы хорошо, и постепенно все успокоились. Напрасно.

Маму похоронили тёплым летним утром. Яркое солнце, редко навещавшее Терло, казалось мне жестокой насмешкой. Жизнь нашей семьи закончилась именно в такой прекрасный день. Все гуляли и радовались, а мы стояли у свежей могилы.

Потом отец стал часто запираться в кабинете. Я знала, что он пьёт там, один. Пыталась говорить с ним, но что могла бы сказать? Банальности застревали в горле. И я могла только обнять его и плакать. Едва ли кому-то от этого становилось легче.

Утешал меня тогда только Роберт. Такой чудесный малыш, настоящее солнышко. Я полюбила его с первого взгляда и старалась проводить рядом каждую свободную минуту. А вот отец в детскую почти не заходил. И довольно скоро я поняла, что он винит сына в том, что случилось с мамой.

Это не укладывалось у меня в голове. Как может взрослый человек винить только что родившегося малыша хоть в чём-то? Ребёнка, который вовсе и не просил приводить его в этот мир. Который теперь нуждается в любви и заботе. Не только в няньках, но и в отце. Хотя бы в отце, раз матери у него уже нет.

Но я была всего лишь юной девочкой. Мне не хватало ни ума, ни жизненного опыта, чтобы найти правильные слова. Всё, что могла, делала: дарила братику свою любовь. И так прошли два года. А потом появилась Лавиния Барнс.

Похоронив мужа, она вынуждена была покинуть столицу. Поселилась с двумя дочерями немного меня младше в скромном домике неподалёку. Жила тихо, в храме стояла, скромно опустив глаза и роняя иногда пару слезинок. Поначалу я даже её пожалела. Она ведь тоже, как и мы, потеряла близкого человека и теперь пыталась жить дальше.

Позже я много упрекала себя в том, какой слепой умудрялась быть. Но, положа руку на сердце, разве могла тогда что-то заметить? Корпела над книгами, готовясь к поступлению в академию, возилась с братиком, ещё и дом кое-как вести пыталась. Немудрено, что проглядела, как Лавиния подобралась к отцу. Проползла, как змея, пригрелась, опутала кольцами… и новость о скорой свадьбе обрушилась на меня, как гром посреди ясного неба.

Я потрясена была, это уж точно. Но не сказать, чтобы возмущена или обижена, нет, поначалу ничего подобного и близко не было. Наоборот, я радовалась, что отец ожил. Прекратил напиваться в одиночку вечерами, начал хоть иногда улыбаться. Даже к Робу стал чаще заглядывать. И Лавиния была первое время очень мила, и дочки её казались скромными и приятными девицами.

-4-

И в той поездке не было ещё ничего необычного или настораживающего. Экзамены я сдала отлично, удостоилась даже бабушкиной похвалы. И нарядов мне накупили на все случаи жизни, потому что юная леди Арвуд должна выглядеть уж не хуже людей.

Вернувшись, я обнаружила в нашем доме новое лицо, госпожу Эдну. Особу эту гренадёрского роста и монументального сложения представили мне экономкой и компаньонкой хозяйки. И я её появлению не удивилась. Подумала, что Лавинии в её положении, конечно же, тяжело самой справляться с хозяйством и дочками. В конце концов, многие так делали.

Эдна мигом навела в доме поистине армейский порядок. Даже наглый садовник, прежде служивший у отца под началом, пользовавшийся его дружеским расположением и потому частенько пренебрегавший обязанностями, стал ходить по одной половице, дыша очень тихо и через раз.

А осенью эта самая Эдна отвезла меня в академию. Высадила у ворот, вручила кошелёк с парой монет и велела дальше самой разбираться. От потрясения я добрую минуту не могла и слова вымолвить. Только когда Эдна уже взялась за дверцу экипажа, намереваясь её закрыть, отмёрзла и спросила, как же квартира, которую мы с отцом обсуждали.

— В общежитии поживёшь, — коротко и сухо прозвучало в ответ.

— Я напишу отцу, — пустила я в ход последний аргумент.

— Пиши, — ответила Эдна с короткой и какой-то злой улыбкой, захлопнула дверцу и велела кучеру трогать.

Отцу я написала в тот же день, пристроившись за маленьким и неудобным столом в комнатушке, куда меня поселили с тремя другими девушками. Первые две недели ждала ответа. Потом написала снова. И снова ждала пару недель. Потом перестала ждать. И не писала больше.

К началу первых каникул никто за мной не приехал. Но я за полгода уже подрастеряла манеры и привычки томной девы благородных кровей, которая не позволит себе из дома и носа высунуть без сопровождения. Когда приходится разносить тарелки в таверне, чтобы с голоду ноги не протянуть, как-то быстро утрачивают важность все эти правила и условности. Так что я попросту купила билет на почтовый фургон.

Не застав отца дома даже и не удивилась. Лавиния встретила меня холодно. В ответ на вопрос, когда ожидать его возвращения, лишь насмешливо улыбнулась и сообщила, что мне ожидать его не стоит. Что она, разумеется, позволит мне переночевать, но утром мне лучше убраться.

Не вполне поверив собственным ушам, я только плечами пожала в ответ. Никакого права выгонять меня из моего собственного дома Лавиния совершенно точно не имела, потому я планировала остаться на все каникулы. Дождаться отца и выяснить, наконец, что происходит.

И это было крайне с моей стороны самонадеянно. Думать, что я в самом деле смогу остаться, дождаться и разобраться. Вся прислуга в доме сменилась, не осталось никого, кто бы меня помнил. Исчез даже садовник. От меня все едва ли не шарахались, как от прокажённой. На любые вопросы лишь молча мотали головой и торопились сбежать. Любые просьбы просто игнорировали.

Брата удалось повидать один раз. И то потому, что Эдна, похоже, не подумала, что я пойду к нему сразу, даже не приняв ванну и не переодевшись с дороги. Роберт вцепился в меня и начал безудержно рыдать, умоляя забрать его. Я, признаться, растерялась, а появившаяся тут же нянька просто вырвала брата из моих рук и унесла в спальню. Закрыла дверь на ключ и на все мои требования открыть только повторяла, что я расстраиваю ребёнка и должна уйти.

Комнату мою успела занять Сельма, старшая дочь Лавинии. И когда я потребовала у Эдны ключ от какой-нибудь другой, в ответ услышала, что в доме ремонт и пригодных спален нет. Переночевать, если мне угодно, я могу на диване в чайной, потому что ей сейчас не пользуются.

Сдаваться запросто я не собиралась, потому так и сделала. И утром выяснила, что в отсутствие отца стол накрывают в покоях леди Лавинии. А на кухню никого постороннего пускать не велено. Проще говоря, меня решили оставить не только без угла, но даже и без еды.

Денег у меня с дороги оставалось в обрез, только на обратный путь, потому до города я дошла пешком, благо не так уж было далеко. Наивно полагала, что бабушка поможет. Во всяком случае, на улице точно не оставит.

Открыл мне дворецкий. С каменным лицом сообщил, что леди Арвуд уехала в Фош, поправлять здоровье на водах. Что дома её не ждут ещё месяц, а может, и два. И что принимать в её отсутствие никого не велено.

Какой бы наивной я тогда всё ещё не была, принять это за совпадение уже не получилось. На воды бабушка всегда ездила летом, когда в Фоше собиралась знать. Полежать в купальнях, повидаться с давними подругами. Зимой купальни не работали, и лечились там, пока всё существенно дешевле, в основном зажиточные горожане. Совсем неподходящее общество для бесконечно чопорной леди Арвуд.

К тому же, для чего она так строго распорядилась никого не принимать? Я ведь не подруга, не соседка — я внучка, ближайшая родня. По всем правилам мне было совершенно позволительно остановиться в её доме хоть даже и в её отсутствие. Но нет.

Наспех выпив кружку чаю с пирогом в булочной, я вернулась в отцовский дом. Эдна впустила меня, не скрывая ехидной улыбки. Смысл которой я окончательно поняла, поднявшись в чайную. Саквояж мой был открыт, все вещи разбросаны по комнате, разорваны и вываляны в грязи.

— Собаки забежали в дом, — пояснила Эдна, следовавшая за мной по пятам. — Надо было закрывать дверь.

-5-

К любым выпадам в свой адрес я относилась философски. Чем, право слово, меня могли здесь удивить, после таверны-то? Но в адрес мамы подобную грязь стерпеть не сумела. Резко шагнула вперёд, успела даже размахнуться… но Эдна, невесть когда умудрившаяся объявиться, оказалась проворнее. Скрутила меня, выволокла в коридор, запихнула в чулан с хозяйственным инвентарём и заперла дверь на ключ.

В чулане я просидела до утра. Выпустила меня всё та же экономка. Вручила саквояж с остатками вещей и велела убираться немедленно. Я заявила, что даже и не подумаю, что не уйду, не поговорив с отцом.

— Милорд Дункан вернётся через две недели, не раньше, — отрезала Эдна. — Так что бери свой хлам и отправляйся туда, откуда явилась.

Я была безумно голодна, умирала от жажды, несколько дней почти не спала. Может, это и не делало мне чести, но я подчинилась. Никаких сил не осталось протестовать. Эдна проводила меня до крыльца, там остановила, больно вцепившись в плечи и развернув к себе лицом.

— Летом приедешь, — сухо сказала она. — И чтобы про этот визит ни слова. Иначе твоему брату станет очень плохо тут жить. Всё поняла?

— Поняла, — похолодев, кивнула я.

И просто побрела по дороге в город. Что ещё мне оставалось? Управу на меня они нашли всё-таки. Роберт был у них в руках, и исправить это я пока точно не могла. У меня больше не было дома, не было никаких средств, чтобы его забрать. Не прежде, чем получу диплом и начну нормально зарабатывать.

Руки сами делали привычную работу. Разбирали стебельки, заливали водой, складывались в заученные пассы, потом накрывали заготовки зелья, укутывали. А голова продолжала тонуть в мрачных воспоминаниях.

Летом я приехала. Всё ещё на что-то надеясь. Что отец заметит, поймёт, защитит меня и брата. Но ничего подобного не произошло, хотя в этот раз за мной прислали экипаж. И спальню выделили, и горничную даже. И Лавиния при отце с милыми улыбками расспрашивала меня об учёбе и столице. А сестрицы скромно помалкивали.

Беда в том, что переменились не только они. Переменился отец, вот что пугало. Он вроде даже говорил со мной о чём-то, а смотрел будто сквозь, как на пустое место. Исчезла вся наша прежняя близость, словно никогда её и не было.

Роберт больше не плакал. Первые дни, казалось, даже сторонился меня. Потом, к счастью, оттаял. Время я проводила в основном с ним, при каждой возможности забирая погулять. И в последний день перед отъездом братик снова обнял меня, крепко-крепко, почти до боли, поднял голову и попросил:

— Вэл, забери меня отсюда. Пожалуйста! Я буду хорошо себя вести, не стану баловаться, правда! Только забери.

— Не могу, малыш, — вздохнула я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Некуда тебя забрать, да и не позволят сейчас. Потерпи немного, милый. Я что-нибудь обязательно придумаю, но пока нужно потерпеть.

— Ладно, — согласился Роберт. — Но когда сможешь, забери обязательно.

— Обещаю, — кивнула я.

Следующим летом я тоже приехала. И малодушно сбежала уже через пару дней, не в силах выносить безразличие отца и глухую тоску в глазах брата. Вернувшись в столицу, как раз устроилась в аптеку. Старалась работать как можно больше, учиться так, чтобы не лишиться стипендии. Не оставлять себе ни одной свободной минуты для страданий.

Предпоследний раз побывала дома на зимних каникулах, перед дипломом. Не хотела, но поняла, что ответы, хоть какие-то, просто необходимы. Тревога уже не просто звонила в звоночки — колотила в набатный колокол.

Началось с того, что меня нашёл лорд Гаральд Хейс, отцовский сослуживец и друг с самой юности. И спросил, что же такого стряслось, что его отказались принимать в доме. Жил он в столице, но прежде раз или два в год непременно приезжал погостить на неделю-другую. Меня знал с пелёнок, можно сказать.

Оказалось, последние пять лет он по долгу службы провёл на южной границе. Писал отцу оттуда несколько раз, но не получал ответов. Большого значения этому не придал, почта вполне могла затеряться из-за беспорядков, то и дело вспыхивавших в приграничных городах. Но по возвращении в столицу немедленно написал вновь.

На этот раз ответ пришёл. Правда, не от отца. Под витиевато вежливой, но совершенно однозначной просьбой отныне и впредь не беспокоить семейство визитами подписался некий Натан Уэм, секретарь лорда Дункана Арвуда.

— Не знаю, дядя Гаральд, — развела я руками, вернув это странное письмо. — Мне там тоже давно уже не рады.

— Но ведь не выгонят же тебя. Знаешь, ещё когда я в последний раз приезжал, Дункан мне показался каким-то странным. Но мы не ссорились, клянусь. Понял бы, напиши он, что мой приезд сейчас не ко времени, но вот так…

— И секретаря у него никогда раньше не бывало, — проговорила я невпопад. — Напишу вам, как вернусь. Если выясню что-нибудь.

А через день после того разговора получила я и очередное тревожное письмо от старой своей нянюшки. Та сообщала, что отец стал совсем на себя не похож. Часто уезжает куда-то, прекратил общение со старыми друзьями.

Новые слуги все были приезжие, и общения с местными старательно избегали. Настолько, что молочник Клаус, весельчак и балагур, за пару лет не смог от кухарки даже внятного приветствия добиться. Никакие новости из дома не просачивались. Но дочь нянюшки служила экономкой у соседа, с которым отец раньше почти каждую неделю то порыбачить выбирался, то просто встречался поболтать и пропустить по стаканчику.