Сердце Грозы

1

Мне так жарко, что я задыхаюсь.

«This is the greatest sho-ow!» - колотится сердце. Это сон, просто сон, но раскаленные добела прожекторы – как тогда – ослепляют, и я не вижу ни зала, ни стен, ни арены, ни близкого купола, только перекошенное от ненависти мужское лицо и алые царапины от левого глаза до подбородка.

Как же вовремя в тот день вошла я в гримерку.

«Where it’s covered in all the colored lights,

Where the runaways are running the night…»

- Стерва, - слышу я сквозь музыку, - больная ты тварь! – и тоже кричу, что-то оскорбительное и злое.

Меня трясет – от ревности, ярости, - и от страха.

Потому что я помню, что будет дальше. Через минуту. Через секунду. Сейчас.

Мое кольцо замедляет вращение. Я выхожу в арабеск, по-кошачьи извернувшись, усаживаюсь на влажную дугу, послав воздушные поцелуи, соскальзываю вниз и…

Падаю.

Падаю, падаю, падаю, падаю, падаю…

…и мир опять взрывается болью.

*

За два года боль стала моей верной подругой. Острая, жгучая, тянущая, давящая, рвущая, иногда – как сейчас – режущая грудь, и, часто дыша, я потянулась за таблетками. Попыталась потянуться – рука не двигалась.

Ч-черт!

Ненавижу эту беспомощность!

Еще раз. Колеса совсем рядом, на тумбочке.

Как советовал невролог, я представила свою правую руку, длинную, очень белую без автозагара и бронзера. Припухшие пальцы сжимаются в кулак, локоть упирается в модную холстяную простынь и… Ничего.

Твою мать!

«Переломы и невралгии наложились на глубокое эмоциональное потрясение. Визуализируйте движения, Анна. Так будет проще». Что вы говорите.

Вдох-выдох.

Рука. Белая, с голубыми дорожками вен и яркой татуировкой с тыльной стороны – иссиня-черный ловец снов от запястья до локтя. Пальцы с опухшими суставами. Ладонь. Видимо, я не шевелилась ночью - тело затекло так, что кажется не моим. Остро ощущалась только грудь – не ноги, не вечно ноющий затылок, не…

…ни даже подушка.

Паника накатила душной волной. Что со мной?! Почему я не чувствую подушку?! Проклятую ортопедическую подушку, на которой невозможно лежать?! Жаркое одеяло?! Простынь?!.. Почему я не могу открыть глаза?!.. Это что, все?! Конец?! То, о чем предупреждали?! Господи, пожалуйста, забудь все, что я говорила, я согласна на изломанное тело, на изматывающие бессмысленные процедуры, на сочувствие, от которого я прячусь за темными стеклами очков. На трость, костыли, на коляску, я не хочу как сейчас!

- А-а-ах…

Глаза вдруг открылись. Широко-широко, и я застыла, шокировано глядя на стилет, всаженный мне под ребро. Синюю стекляшку рукояти обрамляла мелочь голубых острых бусин, похожих на жемчуг, бело-голубая сталь чуть заметно светилась. Я почувствовала ее холод и пульсирующий жар в сердце, влагу из уголка рта, холодные мокрые щеки... Только я больше не умею плакать.

Кинжал сжали тонкие руки и снова это рыдающе-стонущее «А-а-а...»

А потом я повернулась на бок.

Через боль, но так легко и просто, что не сразу поняла, почему обзор сместился и вместо рукояти перед глазами замаячили обтянутые светлой юбкой колени и каменные плиты. Да какого черта здесь происходит?!

- А-а-а…

Руки, больше смахивающие на птичьи лапы, шевельнулись, и черный от крови кинжал пополз из тела.

- А-а-а…

Больно не было. Скорее, неприятно – будто опять снимают швы и вытягивают нитки, - но… Какие нитки?! У меня стилет в груди! – снова поднялась истерика. – В квартиру вломились?! Почему не сработала сигнализация?! Где Герда, моя медсестра и сиделка?! Где ее слюнявая псина, «прекрасный охранник»?! Что со мной?! Почему я жива?!

- Герда! – попыталась крикнуть я, но получилось только скулящее «А-а-а…» Руки не слушались, продолжая вытягивать сталь. Не разжимались, не опускались, только дрожали, будто расширяли рану.

Нет! – взвыла я, понимая, что еще немного, и кровотечение будет не остановить. – Нет! Стой! Прекрати!

Руки замерли, а потом вдруг тело выгнулось – словно бабочка сняла себя с иголки, и кинжал упал, загремел где-то внизу:

- А-а-ах…

Залитая исчерна-красным ладонь прижалась к груди. О Господи… Но сердце колотилось, не собираясь останавливаться, а меня опять мотнуло, приподняв на добрый метр вверх. Взгляд скользнул по каменной стене, украшенной оковами и чадящим факелом, по молочной сфере - точь-в-точь шар предсказаний у гадалок, - и остановился на мертвом седовласом старике, лежащем навзничь. Я как-то сразу поняла, что это смерть: слишком восковое лицо, слишком скрюченные пальцы и скривленные губы. Инсульт.

- Дедушка!

Меня бросило вперед. Окровавленные руки вцепились в плечи старика, затрясли:

- Дедушка! Дедушка, не умирай!.. Пожалуйста, дедушка!.. Очнись, abuelito… - рыдал тонкий девчоночий голос. Голова старика моталась из стороны в сторону, роскошная седая грива мела грязный пол. Я видела иссеченное морщинами лицо с похожим на клюв острым носом, густыми бровями и черными провалами закатившихся глаз – из-под редких ресниц страшно блестели белки. Видела раскрытый рот, жилистую шею, пышный воротник, рубашку без единой пуговицы, на шнуровке, и золотую вышивку дублета. Видела тяжелую золотую цепь. Видела серьгу в мочке уха. Видела жесткие соломенные волосы, спускающиеся к самому полу, то и дело липнущие к моим щекам и губам. Видела так, словно играла в «Тонущий Город» - глазами персонажа, ведущего партию. Или как в фильме, где герой, затаив дыхание, высматривает в щель опасность. Или будто надела виар.

2

Время стекало по кладке подвала тяжелыми каплями, собиралось в минуты, минуты в часы, просачивающиеся меж камней. Герда не торопилась. Может, она и вовсе пляшет польку, обнаружив меня в отключке? Или обшаривает квартиру, выносит макбук, айпад, украшения, выставляет на е-бее мои сумки и туфли? Насколько мое субъективное время отличается от настоящего?

Я успела замерзнуть, устать, проголодаться и до последнего шва изучить юбку, прежде чем девушка погладила ледяную руку старика, сняла с его безымянного пальца перстень и встала, спрятав побрякушку за корсаж, повернула к лестнице. От ее нетвердой походки меня разболтало. Леди и джентльмены, пристегните, блин, ремни, мы входим в зону турбулентности. Перед глазами мелькали отвесные ступени, спиралью вдоль стен выводящие из …подземелья? Тюрьмы? Гномьей шахты? Кто еще – и зачем - мог вырубить в скале тоннель глубиной в пол-Нотр-Дама? И кто бы в здравом уме сюда спускался, не говоря о том, чтоб подниматься, бросив факел! В темноте, без перил, без страховки! Дура, ты хоть подол подбери, я не хочу больше падать!

Девушка вздрогнула и остановилась. Тихо всхлипнула, но все-таки нашарила ладонью стену. Снова начала подниматься, теперь уже медленнее, скользя пальцами по влажному камню. Гулкое эхо множило шаги, превращало дыхание и шорох ткани в зловещие шелесты. Далеко внизу мигал факел. Подвал, сырость, мертвец, артефакты, бесконечные лестницы – что вы скажете на это, месье мозгоправ? Попытаетесь соотнести блуждание во мраке с поисками смысла жизни? А дверь – мой очередной психологический барьер?

…приведший в часовню. Самую обычную часовню со скамьями в два ряда, статуями в нишах, витражами, за которыми чернела ночь, и пятирогим подсвечником с зажженными свечами на алтаре. А вот распятия не было. Одна-ако…

Молиться девчонка не стала. Неплотно закрыла дверь в подземелье – надави, и та сольется с резными панелями, если не знать, не найдешь, а так в полированном дереве осталась сквозящая щель, - стянула балетки на лентах и, крепко сжимая их в кулаке, прокралась к выходу. Прислушалась.

За стеной царила тишина. Ни голосов, ни храпа, ни лязга, ни скрипов и скрежетов, только кричала ночная птица и жарко стрекотали цикады. Как на кладбище, ей-Богу. Что, впрочем, девушку порадовало: она протиснулась в узорную дверь и побежала по плохоосвещенной галерее, опоясывающей двор. Свернула на лестницу – явно не парадную, грязненькую, с отчетливым запашком крыс и мочи. Задыхаясь, взлетела на четыре пролета, никем не замеченная, пересекла коридор и ввалилась в душную темноту.

И что это было?

Я, конечно, не специалист, но в кино показывали, что если у кого-то умирает дедушка, этот кто-то начинает испытывать непреодолимое желание поделиться несчастьем – с родителями, друзьями, бабушкой, священником, зовет на помощь прохожих, но никак не бросает тело в подвале и не прячется по закоулкам!

У девы шок или она просто ненормальная? Или наоборот – это нормально в их средневековье: обокрасть труп, осквернить часовню, убить сына…

- Замолчи.

…оболгать, жениться на племяннице, а потом радоваться заячьей губе и дебильности наследника?

- Замолчи! Не смей говорить о том, чего не понимаешь! – крикнула девушка, и комнату выбелило, словно разрядом молнии. Я увидела узкие стрельчатые окна, тяжелую кровать с балдахином, сундук, зеркало в пол, и в нем – наконец-то – себя. Ее. Девочку-подростка лет тринадцати с виду, в мятом платье с кровавым пятном на груди, с балетками в кулаке и всколоченными волосами, кое-как заплетенными в косу. Но самое главное – глаза. Огромные, горящие иссиня-белым, они превращали ее лицо в жутковатую подсвеченную маску. Обалдеть, Гроза на минималках! А что еще ты умеешь?

…и почему ты со мной разговариваешь? Ты меня слышишь?

Эй, я тебя спрашиваю!

Девчонка сдулась, но не ответила. Я бы даже сказала, демонстративно замолчала; потушила глаза, пощелкав пальцами, запалила фитиль масляной лампы – предварительно переставив ее с подоконника на пол. Откинула крышку сундука, вытащила кожаную сумку и стала набивать ее одеждой: чулки, рубашки, юбки, платье, тряпка, похожая на прозрачный палантин, два звенящих мешочка, сапоги, перчатки, плащ, а если сверху попрыгаешь, то и для шубы места хватит, м? Хотя я бы на твоем месте добавила трусы. Или их еще не изобрели?

Девушка скрипнула зубами, вытащила плащ, надела сапоги – ну слава Богу, я уж думала, босой сбежит, – мы ведь убегаем, верно? А от кого? Куда? Неужели с любовником? Не рановато?

Если бы могла, девчонка бросилась бы на меня с кулаками. Я чувствовала ее горящие щеки, то, как она глотает слезы, видела нервные движения и неловкие руки, то и дело роняющие вещи. Внутри девушки билась истерика, питаемая сомнениями, горем и плохо скрываемой паникой – в какой-то момент мне даже стало совестно за подначки. Но блин, какого черта? Что происходит? Котик, успокой меня, скажи, что имеешь право на все эти шмотки и перстень, который ты перепрятала в чулок? Я не осилила «Борджиа» и «Медичи», но видела все сезоны «Престолов», и мне совсем не улыбается косплей на Джейми Ланнистера!

…Герда, а Герда? Разбуди меня, пожалуйста…

…блин, ну ты хоть платье смени! С такими пятнами только людей пугать!

Ладно, плащ тоже выход…

Девушка подобрала сумку и выскользнула из спальни. Аккуратно ступая, прошла по темному коридору, свернула направо, спустилась по лестнице – родной сестре той, что вела с галереи, и очутилась в саду, окруженном высокой крепостной стеной. Держу пари, где-то в кустах есть калитка!

3

Ведьмачки не было.

Единорогов тоже.

Была бесконечная скачка, палящее солнце, слепящее море, сумасшедшая жажда и стертые до крови бедра. Юбка не спасала, каждое прикосновение к седлу всего через час стало пыткой. Я уже забыла, каково это – весь день верхом, и тихо сатанела, проклиная не надевшую штанов герцогиньку, накатывающую тошноту – вестибулярный аппарат у девицы откровенно ни к черту, и Веласко, который гнал, как ужаленный.

А заодно – собственную память, зацепившуюся за светящиеся глаза Джоанны. К слишком уж паршивым вещам можно прийти, если начать рассуждать. Об отсутствующей Герде, о кинжале в груди, о шаре с туманом, о невозможности пошевелиться… Стоило на миг отвлечься, и цепочка ассоциаций заводила туда, где ждут рубашки с рукавами интересного кроя и мягкие стены.

…лучше об этом не думать. Лучше смотреть на горы, на лес, на прозрачное море – когда в последний раз я была на море? Терпеть чужую усталость, чужой голод, чужие ссаженные бедра, чужую мигрень – будто мне своей было мало! – истерзанные поводьями руки и удивительную для весны жару. Ненавижу жару. И море не люблю, у меня аллергия на соленую воду. И есть хочу, слышишь? Я знаю, что ты меня слышишь! Джоанна! Герцогиня! Эй, наследная, когда привал? Я к тебе обращаюсь!.. Джоанна, блин!

Девчонка молчала, вздрагивая и дергаясь от моих криков, как от пощечин. Чутко реагируя на ее состояние, ржала и плясала кобыла – вслед за ней начинал дурить тяжеловоз Веласко. Мужчина поворачивался, и его от тяжелого пристального взгляда сосало под ложечкой. Не выношу, когда меня пугают – и это тоже не улучшало настроения.

Когда же это все закончится-то, а?!

Солнце – в отличие от лун, одно – медной тарелкой катилось к горизонту. Кони устало рысили по мокрому песку. Шторм утих, украсив берег водорослями и битым перламутром раковин; прозрачные волны омывали лошадиные копыта, зализывали следы подков и с шорохом отползали. Слева сумеречными стражами в просоленных доспехах мелькали дикие оливы; багровый закат окрашивал их кроны в пурпурный.

Тело болело так, что еле дышалось – я будто отработала десяток номеров. Дрожали руки, сводило ноги, кошмарно затекла спина, кололо в пояснице и, кажется, начинался жар – я держалась исключительно на злости на себя и выверты дурного мозга. Ненавижу боль. Не хочу ее терпеть. Хочу открыть глаза и выпить таблетки, выпить кофе, умыться, поесть, в конце концов!

- Скоро отдохнете, донья, - придержал коня отвратительно свежий Веласко. – Заночуем за рекой.

Да неужели.

- Не отставайте, - скомандовал слуга и снова вырвался вперед.

Мы ехали еще не меньше часа, прежде чем Веласко повернул и поехал прочь от моря. А он оптимист – назвать рекой петляющий ручей у меня б язык не повернулся. Тем не менее, Веласко перевел коня на шаг, направил вверх по каменистому руслу.

- Совсем обмелела, - проворчал слуга, глядя на сухие валуны, и Джоанна съежилась, будто ее только что обвинили в поедании младенцев.

Подковы лошадей звенели по граниту. Кони фыркали, тянулись попить, не доставали и начинали недовольно храпеть. Растущие на берегах оливы шумели от бриза. А я стучала зубами, потому что стоило солнцу исчезнуть, и жар превратился в озноб. Плащ не грел от слова совсем, пропотевшее за день платье холодило спину, губы покрывались корками – я чувствовала, что заболеваю, и, кажется, понимала, почему: я постоянно сбрасываю одеяло во сне, а утром, взмокнув, замерзаю и заползаю обратно. Нервы такие нервы - и если я сейчас же не укроюсь, то будет в лучшем случае бронхит, а в худшем снова пневмония. Которую я, если верить месье терапевту, больше не переживу.

Ну уж нет.

Я стиснула кулаки, сжала зубы, тряхнула головой, изо всех сил пытаясь отрешиться от боли в висках и проснуться. Говорят, если осознать галлюцинацию, это поможет мозгам встать на место.

Так что подъем! – зло рявкнула я. – Открывай глаза! Хватит валяться, Аня!

Из носа Джоанны брызнула кровь, и девчонка, охнув, стала заваливаться в ручей. Ее поймал Веласко – обернулся на стон, пришпорил коня и, свесившись с седла, успел схватить свою донью за капюшон до того, как та шлепнулась в грязь. Трюкач хренов. В другой ситуации я бы посмеялась над его испуганным лицом, но сейчас мне было не до смеха. Затянувшаяся шутка перестает быть веселой, и я продолжила орать, пытаясь докричаться до Герды и вырваться из тисков слишком реального бреда.

ПРОСНИСЬ! – Тело Джоанны выгнулось под немыслимым углом. Плащ треснул, и девчонка, извиваясь, полетела под копыта лошадям.

ПРОСНИСЬ! – Испуганные кони почти по-человечески взвизгнули и, в два прыжка, оказались на берегу.

ПРОСНИСЬ! – Девчонка закричала вместе со мной и забилась, рассаживая голову о камни и пуская пену. Твою мать, она еще и припадочная! Все, с меня хватит!

ГЕРДА! ГЕРДА! ГЕРДА!!!

- Она не слышит тебя! Ты не можешь проснуться!..

Да с хрена ли?!

- Ты умерла!

ЧТО?!

- Ты умерла! Там, в своем мире, ты мертва! – извиваясь на камнях, закричала Джоанна, и я заткнулась.

Я?.. Я… что?..

- Ты умерла, - хватая воздух, сбивчиво забормотала обмякшая девчонка. – Это все ритуал… Этого не должно было быть!

4

А чужаков и двоедушников сжигают.

Мысль была такой четкой и яркой, такой не моей, что я моментально проснулась. За что?

Сквозь выгоревшую дожелта сосновую хвою струилось туманное утро. Солнце еще не взошло, даже луны не скрылись, и ехать, покачиваясь в седле, было бы даже приятно, если б не давящий на плечи страх Джоанны, тряпка на лице – почти чадра, и незажившие бедра. Честно говоря, я не надеялась, что после вчерашнего девица добровольно пойдет на диалог, но та ответила:

- Существует предсказание, что призванный чужак уничтожит мир. Поэтому. – И замолчала, позволяя мне додумать остальное.

А подумать было о чем.

Если принять за аксиому, что я не сумасшедшая, не в коме или под приходом, что я действительно попала в другой мир, в чужое тело, то просится вывод: я не в мозгах, я в заднице.

В полной.

И как-то сразу стало ясно, почему Веласко смотрит волком, а Гильермо не постеснялся устроить герцогине допрос – он проверял, Джоанна все еще ли это… Или нет. Или кто-то другой в ее теле.

Предположим, я.

Значит, чужак способен вытеснить хозяина, да, Джоанна? Чем-то вроде давешней истерики? Как бы сказал мой терапевт, неразрешенным внутренним конфликтом, провоцирующим психосоматику? – Я всего лишь на мгновение представила себя Джоанной, но руки у девчонки затряслись так, что заржала лошадь – железный трензель больно впился в губы. И сразу же обернулся Веласко.

- Донья?..

Успокой его, истеричка, иначе он пристрелит нас еще до жаркой встречи с Торквемадой, - прошипела я, увидев взведенный арбалет.

- С кем? – жалко прошептала Джоанна, ослабив поводья.

С великим инквизитором. Или кто у вас жжет двоедушников?

- Король.

А, ну отлично. И мы едем ко двору просить его защиты? Ты нормальная вообще или в дедушку? Он-то явно умным был, раз пошел на запрещенный ритуал…

Только что готовая заплакать, Джоанна оскорблено шмыгнула носом и вздернула подбородок. Детский сад, ей-Богу. Только в этом садике читают страшные сказки.

Судя по одежде, замку, именам, конной тяге и оружию, здесь царит махровое средневековье, близкое к испанскому – с фанатиками, своеобразной охотой на ведьм и гребаным феодализмом. Вассал моего вассала и как-там-дальше. И с этой точки зрения хорошо, что мне досталась герцогиня. Герцогиням всяко лучше, чем крестьянкам. А вот с другой стороны…

Герцогиня. Наследница провинции. Она все время будет на виду, шаг вправо, шаг влево, капелька пены у рта – и Его Королевское Величество не преминет поинтересоваться обстоятельствами смерти деда. И кто гарантирует, что Веласко нас не сдаст?

Значит, что?

Значит, мне придется жить – существовать – в этой соплячке, из-за которой я уже погибла в своем мире? Тихо, смирно, ничем не выдавая себя, так? – скрипнули зубы, и унявшаяся было злость разгорелась с новой силой, выворачивая мелкие суставы чужих пальцев. Зажмурившись от боли, Джоанна расплакалась. Горько-соленые капли потекли по щекам, впиталась в колючую душную тряпку, закрывавшую лицо.

Сними! – рявкнула я.

Дрожащая девчонка торопливо опустила ткань, и я, пытаясь успокоиться, глубоко вдохнула свежий пока еще прохладный воздух. Позже станет невыносимо жарко, поднимется густая пыль, а кожа на запястьях всего за пару дней превратится из болезненно-серой в коричневую – загар к Джоанне лип, будто мы на Майорке. Позже я буду рассматривать другие деревья и скалы, выгоревшую землю, странненьких птиц – одни походили на земных, другие, к счастью, редкие, на черт знает что, взбегающее вверх по вертикальным стволам. Позже буду думать, как мне приспособиться к этому миру, а пока… Пока единственное, что я могла, это беситься и удерживать в сознании Джоанну, слишком остро реагирующую на каждую вспышку гнева.

…и не привлекать внимания Веласко.

Слуга, телохранитель, конюх, повар, проводник, маньяк с арбалетом, он гнал по бездорожью как Б-г на душу положит, то заставляя нас продираться сквозь чащу, то, спотыкаясь, карабкаться в горы, то петлять по каньонам. Пихты и оливковые рощи побережья сменялись буковым лесом, похожим на темный зал с сумрачно-зелеными сводами. Гладкие стволы без единой ветки – колонны, преющие травы – ковер, заглушающий топот копыт. Воздух под кронами затхлый, тяжелый, и редкие просветы радовали ветром и волей. Впрочем, недолго. Стоило нам выехать на солнце, и я начинала дымиться: палило как в тех видео с ютуба, где на капотах жарят яичницу. Может быть, даже сильнее – бесплодная земля многие на мили превратилась в камень и пыль, глубокие трещины в ней походили на разинутые рты, тщетно ждущие воду. Я сама была с таким же ртом - обветренным, забывшим, что такое влага. Листья на редких дубах и березах вокруг пожелтели, скукожились, срываясь от легких прикосновений. Дрова для костра не приходилось даже искать – достаточно было сломать пару веток. Иссохший кустарник подлеска шуршал на горячем ветру, как балетные пачки.

Блеклое небо, белое солнце, белые луны, дрожащее марево над раскаленными скалами… Страшная засуха убила все живое в горах, и только мы, завернувшись в ткань, как бедуины, упорно ползли за солнцем. Воду и провиант вез на себе конь Веласко. Вообще, о жеребце стоило бы рассказать отдельно. Он не только с легкостью выдерживал вес взрослого мужчины, не просто вез на себе скарб Джоанны, одеяла, оружие, еду, овес и полные бурдюки воды, - эта иномирная скотина перла так, что выиграла бы ралли Париж-Дакар, завернув по пути выпить кофе, позагорав и склеив пару кобылок. На мою – нашу – он тоже заглядывался, но когда Веласко на привале изуродовал ее, обкорнав гриву и измазав шкуру соком незрелых орехов – где только нашел! – обнюхал ее и, брезгливо оттопырив губы, отодвинулся, насколько позволяла веревка. Вот и верь после этого мужикам.

5

За месяц в горах я и забыла, что мы от кого-то бежим, и когда Веласко спозаранку решил провести инструктаж, не сразу сообразила, к чему это и зачем такие сложности. Зато Джоанна поняла и словно заледенела.

- Мы обогнали людей дона Кабреро дней на десять, но я не хочу рисковать и лишний раз подвергать вас опасности, - проверяя подпруги и копыта нашей Эстреллы, сказал егерь. – Мы будем ехать в стороне от главной дороги до предместий. Если доберемся до Альдагара к вечеру, заночуем в поле, не стоит лезть в толчею. …Не снимайте плащ и не открывайте лицо, госпожа. – Веласко поднялся и сложил ладони в замок, помогая Джоанне взобраться в седло. - Ни с кем не разговаривайте, держитесь рядом, - глядя на нас снизу вверх, продолжил мужчина. – Говорить буду я. Перстень дона Мигеля у вас? – Джоанна кивнула. - Не показывайте никому, кроме стражи. И самое главное, донья: если что-то случится, бегите. Любой ценой прорывайтесь к городу. Шумите, кричите, если потребуется, топчите конем. Чего бы это ни стоило, привлеките внимание патруля. Вы поняли?

Я хотела съязвить, что мол, да, чего непонятного? Джоанна за Фродо, я вместо Сэма, на горизонте Мордор, но застывшая как статуя девчонка и угрюмая складка меж бровей Веласко отбили желание валять дурака.

- Все идет слишком хорошо, - запрыгнув на коня, сказал егерь и тронул жеребца коленями. – Так не бывает.

Расчехленный арбалет за его спиной зловеще блестел.

* * *

Я притихла, внимательно глядя по сторонам. Заброшенная, заросшая тропа, ведущая из ложбины, петляла вокруг старого бурелома и валежника, вытянутые вниз и в стороны, как костлявые руки, ветки ясеней заставляли то и дело наклоняться к седлу. Острый самшит царапал лошадиные ноги. Эстрелла Джоанны и огромный Труэно Веласко недовольно храпели, высоко поднимали копыта, но это не спасало ни от колючих листьев, ни от мелких порезов. Никогда бы не подумала, что такая чаща может быть под боком у города.

А в паре сотен метров от нас шумел тракт. Ржали кони, ругались люди, громко скрипели колеса, со щелчками, похожими на пистолетные выстрелы, взлетали кнуты. В редкие просветы было видно тканевые фургоны и телеги, медленно ползущие на восток, этакая средневековая пробка. Дважды, разгоняя крестьян и торговцев плетьми, проносились дворяне – я успевала заметить яркие одежды и блестящее на солнце оружие. А мы почему так не делаем? Эй, Джоанна! Будь другом, спроси, а?

Ответ Веласко был коротким и емким:

- Зарезать могут.

Да кто? Сам дядя Фернандо? А вон патруль проехал!

- Это не патруль, - тихо сказала Джоанна. – Это наемники.

Откуда ты знаешь?

- По эмблеме вижу.

Блин…

Мы продирались сквозь заброшенную лесничими чащу вдоль дороги до темноты. Как я поняла, горный массив, который мы счастливо преодолели за месяц, находится в самом центре королевства, и нормальные люди едут из Альмарии и прочих герцогств либо в объезд вдоль побережья, либо через удобные перевалы, что тоже практически дуга. Мы же, благодаря Веласко, двигались по прямой и спустились в королевский лес, один из тех, в которых олени, кабаны, охота, ловчие дуют в рога и прочая романтика – могла бы быть, если б не засуха. Зверье разбежалось, тропы забросили, и краем уха я услышала, как Веласко бормочет «Не приведи Истинный, полыхнет». Да уж, не приведи…

Наверное, еще и поэтому последнюю ночь мы спали без огня – зато с огнями на горизонте. Спали, правда, громко сказано: Джоанна вертелась, Веласко хватался за кинжал, стоило голосам у дороги приблизиться хоть на десять метров. Кони тоже дергались, и массивный Труэно производил столько же шума в сухих зарослях, сколько средних размеров бегемот.

К счастью, ничто не вечно под луной – и даже под лунами; к обеду следующего дня лес кончился. Мы выехали к когда-то широкой и бурной, а теперь воробью по колено реке; на другом ее берегу начинались городские предместья. Сотни домов и домишек взбирались вверх по крутому обрыву уступами, будто фавелы – крошечные внутри, цветные снаружи. У тех, кто чуть богаче, красные, из обломков кирпича и камня, у прочих всех оттенков глины и дерева. Контрастно-страшными в сравнении с радужными кварталами выглядели пятна пожарищ. Одно, два, три, семь… Кое-где они еще дымились, и жирный чад, спиралью уходящий в небо, казался особенно черным на фоне белой крепостной стены.

Очень белой и очень высокой, это было ясно даже издали; ее зубцы поднимались еще на полметра, в промежутках между ними что-то блестело.

- Напомни, как называется столица?

- Альдагар.

- Была здесь когда-нибудь?

- Нет…

Ворота Альдагара были широко открыты. Серое людское море, зажатое с одной стороны лесом, с другой обрывом, медленно текло по дороге; на мосту над рекой оно бурлило, разбиваясь о повозки и фургоны и, словно на выдохе, выплескивалось на круглую площадь под стенами, оцепленную стражей. Там брали плату за въезд, клеймили бочки, заглядывали в лица и мешки. Там должно было быть безопасно, но…

Веласко плюнул и выругался, глядя на огромную толпу, стремящуюся попасть на Альдагарские торги – мы очень удачно приехали к продаже и раздаче зерна.

- Джо, слушай: ну найдет тебя твой дядя. Что он тебе сделает? Заставит отказаться от наследства? Отправит в монастырь? Выдаст замуж? – предположила я самое невероятное. Куда эту соплячку замуж? За какого любителя суповых наборов?

6

Мы остановились на поляне, заросшей мягкой травой и мелкими голубыми цветами. По краям, как кайма, ее оплела лещина, украшенная зелеными шариками незрелых орехов, а раскидистый вяз, возвышавшийся над дубами и кленами, словно бы специально нас ждал, отращивая крепкие упругие ветви.

Или не нас – неподалеку от его корней я обнаружила прозрачный родник, заботливо углубленный и выложенный голышами и сланцем. Измученная Эстрелла сразу потянулась к воде, но я ее остановила:

- Нельзя. – Сползла с седла. - …Смотри, - сказала я Джоанне, на ватных ногах вышагивая кобылу, - чтобы спрятаться от твоего дяди, у нас два пути: мы можем спуститься к воротам вдоль реки, как собирался Веласко, либо по дороге, смешавшись с толпой.

- Он говорил, это опасно… - неуверенно запротестовала девчонка.

- Да, для альмарийской герцогини с одним-единственным телохранителем, - согласилась я. – А для девочки-подростка, прибившейся к обозу, не опасней, чем… - Сбежать в другой город на концерт рок-группы, например. – Не страшно.

- Что такое «рок-группа»? – с любопытством спросила Джоанна.

- Неважно, - отмахнулась я. – Кобылу придется оставить в лесу, вот что хреново. Вдобавок…

- Эстреллу?! – Девчонка подскочила так, что к горлу поднялась изжога. – Ее нельзя бросать!

О как. Значит, как ухаживать за кобылой – так Веласко, а как оставить – слезы.

- Джоанна, я правильно понимаю, что Эстрелла – очень дорогая, очень приметная лошадь, так? Поэтому Веласко ее перекрасил и состриг гриву.

- Да!

- А ты понимаешь, сколько внимания привлечет девочка на такой кобыле? Тебя на ней за милю видно!

- Но… Но…

- Впрочем, есть третий вариант. – Я остановилась и, морщась, повращала растянутым из-за рывка плечом. Больно… – Можно сидеть под деревом и ждать, пока нас спасут.

Честно говоря, эта идея нравилась мне больше, чем лезть на это самое дерево, высматривать дорогу и продираться сквозь заросли обратно, ежеминутно рискуя нарваться на бандитов дядюшки Фернандо или, по закону мирового свинства, единственного на весь лес медведя. Но… - как сказала Джоанна. – Именно, «но».

Еды у нас нет, и взять ее негде. Есть неизвестные мне ягоды я категорически отказываюсь. До завтра я, допустим не умру, но кто поручится, что до завтра нас не найдут – и отнюдь не Веласко?

Если он вообще жив.

С другой стороны, он же не дурак сражаться с толпой за идею, раз я сбежала…

Джоанна пришибленно молчала, прослеживая мои мысли. Какое все-таки неприятное ощущение, чувствовать, что она сопит внутри и глотает слезы.

В пронзительно-синем небе было ни облачка. Солнце все так же палило, выжигая редкие птичьи трели и ставший незаметным ветер. Я отпустила поводья остывшей Эстреллы, отправила ее пастись, сама присела у родника, в тени, давая отдых телу и разглядывая свое новое лицо над белыми сланцами дна. Знакомыми были только глаза – как я и ожидала, яркие, насыщенного зеленого цвета. Изумрудные, как врал наш дизайнер. Все же остальное… Ну такое себе. Профиль неплох, с прямым породистым носом, но брови и ресницы белесые, редкие, губы тонкие, щеки впали - грехом чревоугодия Джоанна не страдала. Она и пила-то через раз – не то по религиозным убеждениям, не то стеснялась ставших бы необходимыми остановок. В общем и целом, красавицей мою герцогиньку было не назвать – но герцогиням это и не требуется. И даже хорошо, что девочка невзрачная: не представляю, сколько проблем мы огребли бы на дороге, имея внешность Шарлиз Терон в ее лучшие годы. Лишь бы шрам от встречи с веткой не остался – длинная кровящая царапина шла по щеке до самого подбородка.

- …Предлагаю не ждать, - решительно сказала я. Ноги еще ныли, плечо стремительно опухало, но городские ворота закроются на ночь, и сидеть под лещиной, изображая даму в беде, просто-напросто глупо. Веласко хороший следопыт, сообразит, куда я делась. – Сейчас определимся с направлением, оставим здесь Эстреллу, а как только будем в безопасности, отправим кого-нибудь на ее поиски. До утра с кобылой ничего не случится. Договорились?

- Хорошо… - пробормотала Джоанна.

- Ну и отлично, - кивнула я и, чтобы взбодриться, сделала то, о чем мечтала все последние недели – умылась.

- НЕТ!

Истошный крик Джоанны был таким громким, что я испугалась.

- Что ты наделала?! Зачем?!.. Я же просила!

– О чем просила, что я наделала?! – но меня вышвырнуло прочь из тела. Обзор сразу закрыли рукава: мокрые щеки Джоанна терла так, будто я плеснула в нее кислотой.

– Ненавижу тебя, - всхлипывая, прошептала она. – Ненавижу!

- Кого вы ненавидите, сеньора? – раздался вкрадчивый голос, и отчаянные всхлипы стихли.

Первым, что я увидела, были высокие, до колен, сапоги – пыльные и поношенные. Штаны, – до боли стиснув разом похолодевшие руки, подняла голову Джоанна. Короткий меч на бедре. Светлая холщовая рубашка, поверх еще одна, из кожи с заклепками. Темные вьющиеся волосы. Смуглое лицо. Высокий, жилистый, широкоплечий, он зашел против солнца – было видно лишь то, что он улыбается, но от его улыбки Джоанне стало физически плохо: я впервые почувствовала, что это такое, когда от страха отнимаются ноги. Как у зайчонка перед коброй.

7

Я всегда думала, что к личной встрече с королем готовятся заранее. Точнее, не то, чтобы думала, повода не находилось, но впечатление имела именно такое: сперва нужно сообщить, что ты прибыл в столицу. Затем дождаться приглашения монарха ко двору. Дождаться назначенного времени. Нарядиться. Надушиться. Зарядить смартфон для себяшек у двери приемной, хэштег #важныеделагосударства – и так далее, и тому подобное, - но к тому, что нас вот прям сразу, в полночь, привезут во дворец, жизнь меня не готовила. Кое-кто здесь важная птица, да, Джоанна?

Джо не ответила, мелко семеня по темным переходам за доверенным лицом Его Величества и поддерживая все еще сведенную судорогой руку: то, что отозвалось во мне эйфорией – на грани, на острие, - ударило по девчонке так, что впору было завыть. Пальцы и ладонь превратились в скрюченную птичью лапку, все, что выше, до самого плеча, остро резало и вело, выкручивая дрожащие мышцы. И надо бы заткнуться, позволить Джоанне поплакать и успокоиться, но язык сам собой молол чепуху, и я лишь надеялась, что у нас с герцогиней не шевелятся губы.

Вот поэтому я и не пью.

Не пила.

Провожатый, сеньор Хименос, в очередной раз свернул – так резко, что Джо едва не проскочила узкий ход дворцового лабиринта. А предупредить было нельзя? Вот уж точно… Х-хименос…

Позади чертыхнулся Веласко, помянул Истинного команданте Медина. Впрочем, за полтора часа с момента нашей встречи он помянул его раз двадцать, не меньше – и что-то мне подсказывает, дело не столько в религиозности, сколько в едва не угробленной его вояками герцогине.

- Но… Ва-ва-ваша Све-ве-ветлость… - заикаясь и стремительно бледнея выдавил этот огромный, похожий на огра мужик с дважды перебитым носом и когда-то сломанным плечом – оно натягивало рубашку бросившего ужин коменданта как белое приподнятое крыло, - что, впрочем, не помешало ему схватиться за меч, когда за стенами дома заржали лошади и загремели подковы. – Ваша Светлость!.. – глядя на Джоанну округлившимися от шока глазами, зачастил Медина. – Вы же прислали голубя неделю назад, вы больны и потребовали сопровождение и лекаря на постоялый двор в Эльчино!

О, так вот почему здесь бардак - коменданта обдурили, лишив его полусотни лучших солдат. Два-ноль в твою пользу, дядя Фернандо, хитрый засранец.

Впрочем, неудивительно, что он так старается: кто откажется от беспомощной, беззащитной, внушаемой – даже я нашла с ней общий язык, - и судя по всему очень, очень богатой наследницы? После того, как Джо сверкнула перстнем, доказав происхождение, ей едва ли не сапожки целовали, пропуская к воротам и подсаживая на где-то раздобытую лошадку. А комендант и его жена не знали что поднести, лишь бы наша Светлость не прогневалась.

Хименосу бы половину этой почтительности.

Освещающий дорогу секретарь снова повернул, не удосужившись проверить, следуют ли за ним гости. В круге желтого сияния он походил на фею Динь-Динь, плывущую мимо выступающих из сумрака колонн, мимо украшенных мозаикой стен, мимо арочных проемов окон и лестниц, ведущих на затерянные высоко в темноте галереи, - только вместо обычной деловитости у нашей феечки был штырь в заду и угрюмые морщины. Ни тебе «здравствуйте», ни «добро пожаловать», ни «какой кошмар, вас едва не похитили, мы немедленно вздернем мерзавца», а…

- Ждите здесь.

Вот об этом я и говорю.

Хименос скрылся за резными деревянными дверями, но сразу вышел, с протокольным поклоном распахнул правую створку:

- Сеньора Бланка, Его Величество примет вас. …Только сеньора, - выставил ладонь, останавливая Веласко, старик. Незаметная до этого подвеска, надетая поверх его камзола, предупреждающе мигнула синим.

Джоанна послушно кивнула, стиснув ладони вместе так, что больно стало даже мне, прошмыгнула в приемную - и я, с трудом державшаяся, чтобы не показать секретарю язык, язык едва не откусила: таким острым и оценивающим был взгляд стоящего у секретера сухощавого мужчины в винно-красной …сутане? Как у Виктора Кюри, когда он решал, говорю я правду или можно придушить меня прямо в больнице.

Неуемная веселость моментально выветрилась, будто не было, во рту пересохло. Еще не страх, я не пугливая, но что-то инстинктивно близкое. Он точно не поймет, что нас двое?

Джоанна съежилась, опустив ресницы прежде, чем я заметила что-то еще, присела в реверансе:

- Ваше Величество…

Король не ответил, и губы Джо задрожали – провинившаяся школьница на приеме директора. Острая неуверенность и ожидание беды, мучившие Джоанну в дороге, вгрызлись в нее с новой силой, заставляя сжиматься и мелко дрожать. Я осторожно коснулась плеча – «Не бойся» - но сделала хуже: на глазах у девушки набухли тяжелые слезы. А когда король, прошуршав одеждой, вложил в ее руки кубок

- Пейте.

полились горячими ручейками.

…яд?!.. Сыворотка правды? Снотворное?

…вода.

Обыкновенная вода с запахом лимона и розмарина; Джоанна стиснула ножку тяжелого кубка трясущимися руками, и она заплясала, омывая серебряную чашу.

- Пейте, сеньора. Я приказываю.

Джо обреченно кивнула, зажмурилась и, будто в воду с головой, опрокинула в себя питье. Забавная была бы тавтология, не ломай девушку так, словно ей подсунули поганки.

8

Я проснулась от скрипа двери и изумительного запаха сдобы.

…завтрак в постель? С чего бы вдруг? Племяннику Герды снова не хватает стипендии? Ее сестра опять подхватила воспаление хитрости? А может, пес, слюнявая тварь, сожравшая две пары моих туфель, подрыл соседский виноград и заохотил чужих кроликов?.. От мысли, с каким лицом обычно высокомерная Герда, умудряющаяся даже картошку чистить с видом величайшего одолжения миру и мне лично, будет излагать проблему, настроение взмыло вверх. Я поудобнее устроилась, решив заранее, что денег ей не дам – не в шестой раз за год, в конце концов, я не контора микрозаймов, - открыла глаза и…

Вспомнила.

Нет больше Герды.

Нет уютного домика с видом на парки Шомона.

Нет счета в банке, обеспечивающего свободу передвижения.

Есть чужое тело, чужая спальня, чужой мир – будь он неладен, - и незнакомая девчонка, согнувшаяся под тяжестью подноса посреди залитой солнцем комнаты:

- Доброе утро, сеньора…

- Доброе, - согласилась я. Села, прижимая тонкое одеяло к груди, и поморщилась: вчерашние рыдания Джоанны отозвались острой болью в висках. А откровения – смятением и сведенным желудком.

Полгерцогства за антацид и нурофен.

- Вы желаете завтракать? Или одеться?

На низком сундуке у кровати лежали чужое темно-синее платье и шелковая сорочка.

- Это наряд Ее Высочества, - правильно истолковала мой вопросительный взгляд служанка. - Дядя сказал, ваши вещи еще не прибыли, и велел подобра…

- Дядя?

– Дядя Виго, он служит Его Величеству, - заулыбалась девица, утренней бодростью и окрасом напоминающая золотистого ретривера. – Как хорошо, что вы приехали, сеньора! С тех пор, как Ее Высочество уехала в Аран, дворец совсем опустел! Ни танцев, ни музыки, ни…

…а тебя не взяли, и теперь ты на радостях решила заболтать меня до смерти.

- …если пожелаете, я покажу вам сад и купальни, у нас два фонтана работают! А еще башня Ветра, и башня Алхимиков – в нее, конечно, нельзя войти, но…

Нет, дружить с тобой я не буду, хватит и мадмуазель герцогини.

- Я пожелаю, - выставила я ладонь, прерывая словесный поток, - но позже. Сперва я хочу поесть и одеться. Одна.

- О… - моргнула служанка. – Тогда… - замялась она, - тогда… я буду в гостиной.

- Лучше за дверью.

- Что?! – Глаза девчонки округлились, подбородок возмущенно дернулся вверх.

- За дверью, - твердо повторила я. – Спасибо.

Горничная поджала губы и, грохнув подносом о подоконник, за неимением стола, ушла.

Какая обидчивая здесь прислуга, надо же.

Она не служанка, - тихо шевельнулась Джоанна.

Да? – фыркнула я. – А кто? - и только потом сложила логическую цепочку: принцессы – фрейлины - родовитые фрейлины – дядя Виго на службе, знающий об отсутствии у меня багажа. Меньше чем за сутки, так сказать, произвести впечатление на доверенное лицо короля и поссориться с его племянницей. А я хороша.

…да и черт с ними. – Я раздраженно дернула плечом, поправляя съехавшую за ночь сорочку, и решительно выбралась из похожей на огромный ящик постели. Заваленный едой поднос блестел на солнце полированной медью; рядом, на подоконнике, стоял запотевший кувшин.

Надеюсь, с водой.

Еще больше надеюсь, что с кипяченной.

Джоанна вздохнула, но промолчала. Тем лучше для нее - вчера я просто отключилась, захлебнувшись в потоке памяти и слез, но сейчас… Сейчас от желания надрать уши втравившей меня в дерьмо девчонке зачесались руки.

- Я не хотела…

- Да, ты всего лишь собиралась меня сожрать, - огрызнулась я, переставляя на подоконник плошки с вяленым мясом, медом, сыром, сдобными булками и апельсиновым соком. Оперла поднос о ромбовидный витраж.

- Только не много, пожалуйста…

- Как получится.

Я сжала холодный скользкий кувшин двумя руками и, глядя в медь как в тусклое зеркало, отпила – прямо из горлышка. А потом еще, и еще, и…

…это действительно впечатляло, даже меня, дитя компьютерных спецэффектов и контурной пластики. Что уж говорить о неподготовленном короле. Или Веласко…

Бескровное лицо Джоанны наполнялось цветом, словно белый лист, на который выплеснули акварель: сначала лужи, разводы и ничего не понятно, и вдруг среди хаоса красок проступают строгие брови, хрустально-острые скулы, прямой тонкий нос и пухлые губы, приковывающие взгляд – будь они алыми, девушка бы стала вульгарной. Но нет, художник четко чувствует грань, и рот становится розовым, лицо подсвеченно-прозрачным, а по грязно-серым волосам от корней в направлении кончиков ползет благородная платина.

Гордая, надменная, веками средневековой селекции выпестованная красота. Прямо-таки эротическая фантазия о снежной королеве.

И даже обидно, что мои глаза на пол лица теряются среди …всего этого. Ну еще бы, какие очи могут быть у совершенства изо льда и лунного света? Только изумрудные. Или небесно-голубые. Или пошло-сапфировые. В крайнем случае, какого-нибудь изуверского цвета бархатной ночи…

9

Королевство летело навстречу гибели, как смертельно раненый конь: он еще несет седока, раздувает ноздри, пугает врагов агрессивными всхрапами и брызгающей из-под тяжелых копыт землей, – но с каждым рывком к сердцу приближается осколок болта и – что страшнее – яд, которым напоили свои же.

- Ты сделал, что должно, - негромко сказал Диего.

Рой угрюмо кивнул – «Знаю», - но не повернулся, глядя на двух женщин, гуляющих среди развалин в саду; расстояние превращало их в тени, но налетающий ветер распахивал синие и песочные юбки, трепал косы, шептал о водных –

…о водной…

Ветер лгал.

Всегда лгал, и последние дни не стали исключением, когда пыльные вихри спустя неделю поисков все-таки вывели Роя к складу оружия, но умолчали о сангрийском колдуне и мечниках графа Арро.

*

…его предупредила Кара – пожалуй, единственная женщина, к которой можно безбоязненно повернуться спиной.

Резкий соколиный крик вспорол засасывающую тишину старой мельницы, выбеленной солнцем и запустением: полные высохших мошек тенета паутины опутали стены, жернова, ржавые зубцы механизма, затянули слуховые окна, приглушая полдень. Ступени вниз и каменный пол скрыла пыль; потревоженная шагами, она взлетала белесыми хлопьями, забивала запах металла…

…будто костяная пыль…

…и гнилостный привкус во рту заставлял морщиться, сопротивляясь ж е л а н и ю уйти, не смотреть…

К предупреждающему крику Кары добавился хищный клекот – с ним слился пронзительный визг, - и наведенная тишина разлетелась осколками. Воздух вокруг пошел рябью, смалывая морок. Щеку задели упругие соколиные перья. Не думая, в е р я, Рой метнул кинжал на звук и с грохотом скатился по лестнице, следуя совету, а после инстинкту, швырнувшему его за бочки – они виделись рухлядью, но оказались до отказа забитыми болтами и наконечниками. По ступеням, где он стоял, звонко заклацали стрелы.

Шрамы на запястьях полыхнули. Рубашка под дублетом намокла от крови, но п р о с т р а н с т в о мельницы с х л о п н у л о с ь, явив застывших в беге мечников, оседающего на пол колдуна с располосованным лицом и повисшие в пустоте стрелы; под взглядом мага они развернулись, выцеливая нападавших.

И прошили их, стоило позволить воздуху р а з о й т и с ь.

...всех, кроме сангрийца.

Заклинатель извернулся как кошка – стрела распорола широкий рукав халата – и дохнул скверной.

*

- Как ты связал их с графом?

- У одного мечника была семейная ладанка из монастыря Святого Лусио, - пожал плечами Рой. – Монахи узнали и ее, и мальчишку – он был обручен со старшей дочерью командира стражи Арро.

- …а тот бы никогда не спутался с сангрийцами без ведома сеньора, - хмуро согласился Диего. Стопка заверенных священником и Выжженным Кругом признаний на его столе все еще была обвязана бечевой, и брат-король, скрестив руки, смотрел на бумагу, как на клубок ядовитых змей: кто еще, кроме Арро? Сколько жал скрываются среди блестящей чешуи и узоров - даже граф – граф! - стал марионеткой сангрийцев! Сегодня им повезло и заразу вырвали с корнем, - но разве это благоволение Истинного – предательство и смута в трех днях пути от столицы, где единственный сильный маг – сам король?..

Рой остро чувствовал бремя брата. Восстания вспыхивали одно за другим – на востоке, на юге, на севере, западе, - страна пылала, и пожары не успевали тушить. Голодные бунты шли волнами, от окраин к столице. В поисках еды обезумевшие толпы громили амбары, портовые склады, разносили лавки торговцев и имения мелких сеньоров. Всех, кто пытался защитить имущество, забивали камнями. Желающих присоединиться к грабежу встречали оскалом. Никто не чувствовал себя в безопасности, и люди бежали: кто-то на кораблях в Портуру, большинство – под стены столицы и грандов. Проезжая, Рой видел пустые деревни и тлеющие остовы ферм, тела в канавах, сытое воронье, одичавших псов с торчащими ребрами и изможденных людей, и достаточно вбросить оружие, пообещав зерно за чашу крови, чтобы…

*

- …ты виноват!.. Клейменное ничтожество, шлюхино отродье, будь ты проклят! Будь проклят, слышишь?! Будь проклят! Это твоя вина! Твоя, ублю..! - Шею Арро захлестнула петля, и он наконец заткнулся, вытягиваясь струной на носках сапог. Свидетельствующий монах из ордена Святого Лусио - совсем юнец, отправленный настоятелем, - по-черепашьи втянул голову в плечи, дописывая последние строки признаний и стараясь не смотреть на наскоро сбитую виселицу, семейство графа на ней, серое море сжимающих кулаки крестьян и восемь обескровленных тел, укрытых ветхими простынями.

Колдун появился два года назад, и никто из Арро не заподозрил в ограбленном и избитом торговце сангрийскую тварь. Старика подобрали, позволили умыться и отлежаться. Он все время благодарил, с равным удовольствием поедая что воскресный сыр, что похлебку – все теперь ели похлебку, даже гранды, - а получив охрану, уехал, кланяясь в седле и обещая вернуться, - и сделал это, набив кладовые своих спасителей солониной и хлебом, потом еще и еще, и если в голову графа закрадывались подозрения – слишком щедр старик, слишком приторен и заботлив – то радости детей от еды на столе хватало, чтобы закрыть глаза на странности и недомолвки.

10

- Вам смешно, сеньор Саргоса? – Голос расположившегося – иначе не назвать - по правую руку от короля Диего мага был отрывистым и таким холодным, что поневоле вспомнились заснеженные леса вокруг Иркутска и ледяные буруны Ла-Манша. Мелькнувшей улыбки будто не было, а так эффектно заявившаяся птица, взлетев на спинку кресла, распахнула крылья и зашипела.

Язык у нее был раздвоенным, как у змеи.

Замершие было гости качнулись назад, раздались, создавая коридор, в одном конце которого оказались маг и король, в другом мы с Бертраном; в прищуренных глазах, в жадном любопытстве придворных ясно виделось ожидание скандала.

- Так что развеселило вас, сеньор Саргоса? – требовательно спросил маг.

Бертран с неохотой отпустил мою руку, положил ладони на стол.

- Леди Джоанна напомнила мне старую шутку, сеньор, - подчеркнуто вежливо сказал он.

- Вот как. Может, леди расскажет ее нам? Мы тоже посмеемся. – Маг перевел буравящий взгляд, и я закусила губу, чувствуя неприятное сосание под ложечкой. Пока он искоса смотрел на меня, обсуждая что-то с королем, это просто раздражало, а вот так, в упор…

Пальцы едва-едва оттаявшей Джо опять задрожали. Я спрятала их в длинные рукава платья, вызывающе задрала подбородок, лихорадочно придумывая, что ответить магу и Его Величеству: непохожим – разные лица, разный рост, разный цвет волос и глаз, но сейчас любой бы понял, что они братья: одна давящая поза на двоих, одни и те же жестокие искры у зрачка.

...кто меня за язык тянул...

Помощь пришла, откуда я ее не ждала.

- Это старая семейная история, сеньор Альварес, - поднялся вдруг мой – наш – свежеиспеченный жених. Встал так, что я каким-то удивительным образом оказалась скрыта и от мага, и почти полностью от короля, хотя мы были vis-à-vis. – Чтобы понять соль, нужно знать нашу двоюродную тетку Агнессу и четвероюродного брата Роналдо, а вечер слишком хорош, чтобы тратить его на …родословные. – Из-за соседнего стола послышался смешок, но чей, за широкой спиной Бертрана я не разглядела. - Ваше Величество, леди Джоанне дурно от духоты, вы позволите выйти на воздух?

- Идите, - чуть помедлив, разрешил король.

Бертран помог мне встать из-за стола, почтительно поклонился сюзерену и под переглядывания придворных повел из трапезной.

Золото, а не мужик.

…правда, первой мыслью, когда я его увидела, было «Ой, бл…!» - из-за огромного роста, широких, вдвое шире, чем Джоанна, плеч, кривого шрама через бровь и маленьких глубоко посаженных глазок медведя, сожравшего охотника. Но я ему б этом не скажу.

Вообще, я заметила, что у большинства здесь шрамы, рубленные и от ожогов. Даже у садовых беседок, что, впрочем, неудивительно, ведь Альдагар, низкие горы за ним и Перевалы, ведущие на материк, отбили у «этих чудовищ, сангрийцев» всего пятнадцать лет назад.

*

- …сперва, конечно, Его Величество хотел восстановить Каруну, но… – сменившая гнев на милость племянница Хименоса, Розина, вдруг замолчала.

- Но? – ожидая продолжения, спросила я.

- Я подумала, вам неприятно это вспоминать, - понизила голос не-служанка.

С чего бы?

- Дедушка потерял дар в бою под Каруной, - подсказала Джоанна, с удовольствием переставлявшая ноги, но предоставившая разговоры мне.

Ах вот оно что.

- Нет, все в порядке, - отмахнулась я, глядя на башни крепости, нависшие над садом. – Продолжайте, мне интересно.

Королевский дворец – или все-таки замок? - был огромен, и идея самостоятельно найти пути отступления, на случай, если придется бежать, выглядела все глупее. Изнутри он походил на непропорциональную букву Н с женской (!) половиной, вдвое большей мужской и перемычкой из тронного зала, трапезной, малой оружейной, королевской кухней на задворках – и все это обсыпано десятками, по меньшей мере, абсолютно одинаковых пустых гулких комнат, комнатушек, патио и галерей, безо всякой системы связанных лестницами и переходами. Термитник какой-то, ей-Богу – я потеряла направление почти моментально. И, как в термитнике, здесь были сплошь куполообразные потолки, изъеденные стены, хрупкие перегородки и белесые колонны, а по полу, рисунком мозаики, тянулись плети стилизованного винограда.

Это вызывало странный диссонанс.

Я не сразу поняла, почему, а потом, в тронном зале, как поняла! – что даже остановилась, заставив без умолку болтавшую Розину осечься на полуслове.

- Вам нехорошо, сеньора?

Сеньоре было удивительно.

Мир и страна, где я оказалась волей зловредного деда, невероятно походили на наше испанское средневековье, но дворец короля был абсолютно и полностью арабским! Неужели ребятам повезло, и они тоже захватили свой Иерусалим?

Я медленно повернулась – хорошо бы с закрытым ртом несмотря на догадку, - изумленно глядя на невероятную игру светотени: солнечный поток, льющийся из узкого колодца в потолке, разбивался о скругленные ярусы купола, и яркие пятна, танцующие вокруг трона, превращали зал во что-то сакральное - не то аравийское, не то марокканское. Сильный запах благовоний, полумрак, роскошная мозаика на полу и длинный ряд резных колонн лишь усиливали сходство, и теперь я четко осознала, что кое-где из-под побелки проглядывает восточная вязь, а изразцы над проемом входа выложены луковицей. Сюда бы оттоманки, множество подушек и кальян, но зал был, не считая трона, пуст, и сквозняки вместо газовых занавесей играли со страшненькими гобеленами – кривые зайцы с мечами, хромые кони, всадники на улитках, - вот это все.

11

У меня небогатый «опыт».

Пожалуй, как у большинства - тот самый мальчик на сборах, а после взрослый и умный (нет), в которого я влюбилась как кошка. Других не было. Точнее, они существовали, но вращались на параллельных орбитах с их цветами, сообщениями в директе и, временами, раздражающими замашками хозяев жизни.

И, наверное, поэтому, обещая Джоанне, что найду общий язык с ее мужем, я неосознанно представляла кого-то вроде Ника – высокого, стройного, обаятельного засранца, готового идти на уступки ради собственной выгоды.

Но договариваться с ЭТИМ?!..

Чтобы видеть его целиком, пришлось запрокинуть голову. Я сидела, вцепившись пальцами в деревянное сиденье скамьи, и, пряча идиотские смешинки, скатывалась в чувство нереальности. Не бывает такого, просто не может существовать – таких огромных заросших мужиков с рожей матерого рецидивиста. И да, конечно же, в черном!.. Месье Саргоса, вашим волосам и бровям нужен барбер, а всему остальному – пластический хирург и психолог! Срочно! Это ненормально пугать окружающих своим видом. Вон, даже Розина…

Господи, что я несу.

Даже Розина, не желая связываться, шмыгнула к дяде, изобразила книксен спине моего нареченного и сбежала. Хименос посчитал свою миссию выполненной и тоже ушел, отговорившись важными делами государства, - вместо их семейки мою честь теперь хранила тетка-каравелла с белым парусом покрывала на голове; она поклонилась и замерла в отдалении, преданно поедая глазами Саргоса.

А я сидела, шокировано глядя на него снизу вверх.

А он молчал, нависая надо мной как скала, воздух вокруг чуть заметно дрожал, то и дело сгущаясь в плотные, отливающие синим жгуты. Еще и маг.

Замершая внутри Джоанна ощущалась ледяным комочком, будто кусок проглоченного эскимо. И наверное, нужно встать, поприветствовать – пусть мы герцогиня, а он всего граф, но он старше чуть ли не вдвое и точно в два раза больше, и эта траурная лента на левом плече намекает, что ему не впервой хоронить своих жен…

- De puta madre, - еле слышно пробормотал граф, не будь уши Джо как у совы – пропустила бы. Равно как и «в куклы играть».

Ой.

Сковывающее напряжение спало; я просто физически почувствовала, что сдуваюсь, как проколотый шарик, вдруг осознав, что видит перед собой этот здоровый побитый жизнью маг и воин: голенастую тонкошеюю пигалицу с расширенными от испуга глазами и подрагивающими губами – не то зайдется в истерическом смехе, не то зарыдает. И вот НА ЭТОМ ему придется жениться…

Я все-таки хихикнула, не сдержавшись, и угрюмое разочарование графа сменилось угрюмостью с каплей удивления:

- Сеньора?

- П-простите, - выдавила я, кусая губы, чтобы удержать улыбку. – Я представила вас… …Не надо кукол, сеньор Кортес, я их с детства не люблю.

- Почему?

Вероятно, потому, что у нашей герцогини аллергия на лаванду, которой набивали их тряпичные тельца – чесался нос, проступали красные пятна, - но вряд ли здесь имеют представление о такой гадости, как аллергия. Я слегка пожала плечами и встала, по привычке протянув графу руку:

- Джоанна.

- Бертран, - чуть помедлив, ответил мужчина.

Ладонь у него была шершавой и горячей, как нагретый на солнце кирпич. Он аккуратно сжал мой локоть – так здороваются римские легионеры в кино, - и отпустил. Сделал шаг назад, смерив меня с головы до ног, хмыкнул и потер загорелое дочерна лицо.

- Дон Мигель упоминал, что вы …своеобразная сеньорита. Он был сильным магом и хорошим учителем. Я соболезную вашей утрате.

- Спасибо. – Я опустила голову, изображая скорбь. – Я не знала, что вы были друзьями…

…такими близкими, что разлюбезный abuelito обсуждал с ним проблемы своей внучки.

…не только друзьями.

Господин Бертран де Кортес из графства Саргоса, лежащего в двух сотнях лиг от нынешней столицы и всего в полусотне от прежней, был четвероюродным внучатым племянником abuelito и, соответственно, еще одним нашим дядюшкой (какая прелесть!). В битве за Каруну погибла вся его семья: отец, два старших брата, даже их жены и дети, оставшиеся в безопасном, как все думали, замке. Матери он не помнил – как и себя почти полгода после того, как сангрийское копье чуть не вскрыло ему череп. А потом открыл глаза и…

Конечно, так подробно он ничего не рассказывал, просто, присев на скамью, сухо перечислил – участвовал в бою, был ранен, похоронил родных, - но я неплохо представляю, что это такое – очнуться на руинах. И как злит, когда лезут с ненужным сочувствием. Засуньте его себе в задницу, ваше сочувствие. И просто кивнула, мазнув глазами по траурной ленте на плече графа.

Abuelito же оказался одним из немногих, кто кроме сочувствия ссудил дальнего родственника еще и деньгами. А когда эпидемия унесла жизни не только родителей Джо, но и жены Бертрана, они и вовсе сблизились, обмениваясь письмами и сообщениями.

- Советы дона Мигеля по восстановлению земель Саргоса были неоценимы, - негромко сказал Бертран. Еще бы, младшего в семье управлению феодом не учили. – Я рад, что смогу отплатить ему заботой о вас.

…совершенно случайно став заодно герцогом и увеличив доход раза так, пожалуй, в три. Но это я вредничаю. Благодарность и… да, благородство, как бы ни смешно это звучало, отличная основа для отношений. Особенно учитывая, что тридцатисемилетний Бертран изначально был настроен играть в папочку: узнав о смерти abuelito, он сразу выехал в столицу, намеренный добиться опекунства, на полдороге перехватил курьера с требованием Величества обеспечить, так сказать, продолжение рода, и вот он здесь.

12

Замок, словно душным бархатным покрывалом, укрыла ночь. Облачные складки черного и темно-синего сползали с далеких гор, цеплялись за стены, расправлялись, сверкая ткаными созвездиями и метеорами – такими близкими, что, кажется, вытяни руку – поймаешь.

Я проследила за падающей звездочкой и, на всякий случай, загадала, чтобы моя выходка за столом осталась без последствий. Похабные шуточки – это ведь именно то, что средневековый мужик ждет от юной трепетной девицы.

- Мне… не стоило сквернословить, - помявшись, начала я под шорох пальмовых листьев и плеск фонтана. Смех и музыка трапезной сюда почти не доносились.

- Не стоило, - согласился Бертран. Маг стоял на ступенях айвана, куда вытащил меня «подышать». В густой темноте он казался еще одним кряжистым деревом с совиными точками глаз. – Должен сказать, я не приемлю развязное поведение. Вы герцогиня Альмарии, внучка Великого Гранда и кузина короля…

…еще и короля?

«Очень дальняя».

- …вы не должны опускаться...

…и правда, папочка, - покаянно кивала я, принимая нотацию. Впрочем, справедливую и не особо обидную несмотря на менторский тон – сама виновата. И стоит сказать спасибо, что это лишь нравоучения, а не угрозы воспитать или, тем более, хлеб и вода в каком-нибудь монастыре кармелиток.

Включи голову, Аня!

- Простите, сеньор. – Я сцепила пальцы, чувствуя себя ребенком, которого поймали с сигаретой. – Обещаю, этого больше не повторится. Впредь я буду держать себя в руках.

- В крайнем случае, говорите тише.

- Что?.. – опешила я.

- Если не получится сдержаться, говорите тише, - усмехнулся граф, и мои губы сами собой разъехались в широкой улыбке:

- Ну согласитесь, это было ужасно! Альварес, и эта птица, и…

Бертран снова засмеялся.

Сдержанный, но удивительно приятный мужской смех заполнил айван. В темноте, когда жутковатая, прямо скажем, внешность графа – его огромный рост, косматость, рваные шрамы на лице и руках – не перетягивали на себя внимание, шутить и дурачиться стало куда веселее, и… Интересно, каким он был до того, как потерял семью?

- Джоанна, вы позволите взглянуть на вас? – вдруг спросил Бертран.

Подразумевал он явно не Джоанну-в-ипостаси-веточки, и внутри заледенело. «Не надо, не здесь…»

Я отмахнулась от возражений Джо и кивнула.

- Анни!.. – лед возмущения и испуга сковал руки, горло.

Я двадцать четыре года Анни, - одернула я девчонку. – Бертран только-только стал похож на человека, а не на машину с тумблерами Долг и Месть. Оттолкни его сейчас, и получишь мужа, который будет тебя вежливо иметь и строить, – а я на это не подписывалась. Так что замолчи, пожалуйста, и сделай что-нибудь со своей фобией.

Бертран зачерпнул горсть в фонтане, подошел вплотную, закрыв собою освещенный контур стен. От мага крепко пахло кожей, раскаленной пылью, потом и, совсем чуть-чуть, фиалкой. Я прикусила щеку, чтоб не фыркнуть, - где Бертран, и где фиалки, - и зажмурилась, когда сверху полилась вода. На темя, на лоб, на нос, губы - оживляя, охлаждая, разглаживая. И впитываясь: ворота платья не достигло ни капли.

Совиные глаза Бертрана стали ярче.

- Сперва я решил, король собирается женить меня на ребенке, - негромко сказал он. – Я рад, что ошибся.

…ты даже не представляешь, насколько прав, - с неожиданным раздражением подумала я, но вслух, конечно, сказала другое:

- Свадьба назначена на день Бенвенуто.

- Через девять дней, - подтвердил Бертран. – У вас будет время подготовиться. …Что? – уловил мой скепсис маг, и я мысленно отвесила себе подзатыльник: не расслабляйся!

- Так не честно, - улыбнулась я, данью истерике Джоанны отступив назад. – Я вас не вижу.

За плечом Бертрана вспыхнул файербол. Маленький, со сливу, но самый настоящий файерболл! Алые всполохи готовых вырваться протуберанцев осветили тревожным красным высокую фигуру мага, полукруг айвана и ступени в сад, плюнули шипящими искрами, стоило ночному ветру задеть его песчинками.

Файерболл, черт возьми!

- Лучше? – спросил мой личный доктор Стрендж.

Я ошарашено кивнула, во все глаза рассматривая маленькое чудо и жалея, что его нельзя потрогать. Ведь нельзя? Или можно?..

- Нет!

А жаль… И да, теперь понятно, чем расплавили фонтан…

- Вас не устраивает назначенный день? – отряхнул ладонь от воды маг, испытывающе глядя на меня из-под кустистых бровей.

- Все идет очень быстро, - качнулась я с носка на пятку, снова чувствуя себя подростком, и продолжила, отрабатывая свой будущий мешок золота: - Еще месяц назад я и подумать не могла… Нет, я рада что Его Величество выбрал вас, вы, по крайней мере, меня накормили, но… Вот мы поженимся, - решительно спросила я, перебив улыбку мага. - Что будет дальше?

Лицо Бертрана снова стало серьезным.

- Вы вернетесь в Альмарию и будете жить как прежде. Почти как прежде, - поправился он. – Я оставлю в Саргоса управляющего, займусь делами герцогства, и мы с вами попытаемся создать семью.

13

А в покоях мы с Джоанной поскандалили, как скандалят старые супруги, связанные ипотекой – со взаимными обвинениями, угрозами, слезами, почти что швырянием сковородок и невозможностью разъехаться, - потому что я, во-первых, лгунья и оттого сама не верю обещаниям благородной госпожи, во-вторых, развязно веду себя с графом и, в-третьих, ни в какую башню Алхимиков мы не пойдем – это смертельно опасно.

- Да неужели, - фыркнула я, слегка опешив от такого напора. – Останови меня.

И заверте…

*

Но сперва я заблудилась. Забавно вышло: я независимо покинула террасу, крайне целеустремленно миновала попытавшихся притормозить меня стражников, ориентируясь на смех из трапезной, свернула куда-то, где, по моим представлениям, стоило бы выстроить женскую половину дворца, и едва не влетела в белую тетку, приставленную ко мне Бертраном.

- Сеньора!.. – тяжело дыша и прижимая ладонь к необъятной груди, заступила она дорогу. – Сеньора!.. Ночью в купальни нельзя, там могут быть мужчины!..

Ой.

- Ваши комнаты в южном крыле, я провожу.

Я развернулась на сто восемьдесят градусов и, кусая щеку, чтобы удержать глупые смешки, пошла обратно, направляемая подсказками и светлым платьем в полумраке. На мое второе появление стража отреагировала, профессионально уставившись в стену и лязгнув алебардами.

- А вы… – максимально обтекаемо спросила я женщину, когда мы свернули в очередной пустой и узкий переход, - вы…? – Кто? Еще одна не-служанка?

- Альма, сеньора, - с готовностью обернулась та. - Я кормилица сеньора Бертрана.

- Вы хорошо знаете дворец, Альма, - не могла не заметить я.

- Моя дочь замужем за старшим оружейником Его Величества, - широко улыбнулась женщина. Я даже залюбовалась ее щеками-яблочками и яркими глазами в окружении лучиков морщин. Мне б такое жизнелюбие в полтинник! – Катерина часто бывает здесь, в садах и купальнях, а я… Я с ней, - развела руками Альма. - Сеньор Бертран дал моей девочке хорошее приданое и позволил переехать из Саргоса в столицу. Он добрый и щедрый господин, сеньора.

Пожалуй, поверю, - согласилась я, остановившись перед знакомой дверью. Как мы быстро! Ни блужданий, ни лишних кругов, как случалось с Розиной. Из складок платья Альмы появился ключ; женщина повернула его в замочной скважине и с поклоном пропустила меня в преобразившиеся покои.

- О-о…

Золотистое сияние свечей и много-много золотой кисеи, поделившей и задрапировавшей комнату, превратили мое безликое жилье в закатный вечер – я будто очутилась в золотистом облаке. Приглушенные, похожие на солнечные, блики, пробиваясь через ткань, щекотали веки, ласкали ароматом воска, отражались в полированных изгибах круглого стола и оттоманки у камина. Ноги по самую щиколотку утонули в кашемировом ковре. За годы поездок я побывала в десятках отелей, но этот… просто волшебство. Пять звезд дизайнеру и управляющему – и даже Джоанна отозвалась затаенным восторгом и гордым удовлетворением.

- Это из городского дома сеньора Бертрана, - пояснила Альма, глядя, как я обследую гостиную. – Господин велел доставить все необходимое.

Я кивнула и, раздвинув кисейные занавеси, заглянула в спальню, такую же сказочно-закатную, как все остальное. Боже, нам матрас привезли! И свежие простыни! И даже гортензии не забыли, поставили на подоконник, а на расшитом золотой нитью покрывале пышной горой лежали подушки.

Сундук слева от кровати был открыт, и подошедшая служанка, выразительно скруглив глаза, продемонстрировала рейтузы (я фыркнула), стопку полотна «если позовет луна», мягкие полотенца, мыло и мое вычищенное и починенное дорожное платье.

- Я попросила дона Веласко отвезти ваши вещи Катерине, она позаботится о них куда лучше, чем в прачечных, - сказала Альма. А я уже и забыла о спрятанных в лесу лошадях и одежде… И о человеке, который защищал меня на протяжении месяца.

- Как Веласко? – повернулась я к служанке.

- О, он почти здоров, - опуская крышку сундука, ответила та, - когда я заходила к сеньору, им занимался лекарь господина Хименоса.

Отлично.

- А где его…?

- Поселили? – услужливо подсказала Альма. - В казармах, со стражей. Если пожелаете, завтра я приведу его к вам.

- Пожелаю, спасибо, - кивнула я и, не выдержав, улыбнулась: - Не представляю, как сеньор Кортес отпустил вас в Альдагар. Вы же сокровище!

Щеки женщины довольно порозовели.

- Помочь вам с платьем, госпожа? – спросила она, аккуратно сложив пухлые ладошки на животе.

- Нет, не нужно, - отказалась я. У меня еще планы.

- Если что-то понадобится, я и моя дочь будем рядом, - поклонилась служанка, и пока в моей голове вертелось Что?! - В смысле рядом?! - Мне здесь никто не нужен! – скрылась за дверью.

Ф-фу…

Сквозь замочную скважину было видно, как Альма шепчется с темноволосой и явно беременной девушкой, как устраивается в нише, а та, присев, помогает ей снять кожаные тапки и укрывает шалью. Картина была идиллической, особенно в моменте, когда Катерина наклонилась, а Альма поцеловала ее в лоб. Ложкой дегтя в этой пасторали был лишь ключ, который кормилица Бертрана не предложила мне отдать, - ведь чудные покои, обставленные по приказу графа, в любой момент могли стать тюрьмой.