Сердце ледяного Дракона 3

Глава 1. Ледяное сердце в стальных тисках

Первым пришло эхо боли.

Не сама боль — её не было. Было её воспоминание, отпечатанное в каждом кристалле моего существа. Взрывная волна встречи двух непримиримых начал — пламени, закованного в камень, и льда, рождённого драконом. Треск. Звон. Холод, прожигающий жаром. Жар, застывающий ледяными осколками.

Потом тишина…

Не та, благословенная тишина покоя. Тишина пустоты. Вакуума, где раньше билось ледяное сердце. Теперь там была только… дыра. Ни холода, ни тепла. Ни силы, ни слабости. Ни жизни.

Ни смерти.

Я существовал в состоянии подвешенности. Не в сознании. В остаточном сгустке воли, запертом в собственном теле, как в ледяной гробнице. Я видел, но глаза не открывались. Слышал, но уши были заполнены гулом вечной метели. Чувствовал… только отголосок чувств.

Первым пробился сквозь лёд звук. Приглушённый, далёкий, но упорный. Стук. Не ритмичный, как молот. Неровный, настойчивый, живой.

Тук. Ту-тук. Тишина. Тук-тук-тук.

Он доносился будто из другого измерения. Но с каждым ударом ледяная скорлупа вокруг моего восприятия давала микроскопическую трещину. Сквозь неё просачивались… обрывки.

Запах. Резкий, едкий, химический. Спирт? Йод? Что-то горькое, лекарственное. И под ним — знакомый, тёплый, живой запах кожи, напряжения.

Голос. Хриплый, сорванный, лишённый всей своей привычной огненной мощи.

— …не двигается, Алина. Ни хрена. Как глыба. И дышит… если это можно назвать дыханием. Раз в минуту. И лёд нарастает снова. Смотри.

Тихий, ровный, невероятно усталый ответ. Голос, отточенный для отчётов, теперь звучал плоско, механически.

— Частота дыхания — один цикл в семьдесят три секунды. Температура — минус двадцать градусов и падает. Криостазис прогрессирует. Мои инструменты не работают. Магические сенсоры замерзают или выдают хаос.

— Значит, будем без этой… магии. По старинке. Как моего деда после обвала в шахте откапывали. Грели, растирали, в рот самогон лили. Работало.

— Семён, его физиология…

— К чёрту физиологию! Он не статистика в твоём блокноте! Он — Коля! И он замерзает! Я видел, как бадейки с водой на морозе лопаются. Он… — голос сорвался, в нём послышался тот самый, дикий, беспомощный страх, что был в кузнице в ночь моего превращения. — Он не лопнет. Он просто… перестанет. Навсегда.

Рука. Грубая, широкая, мозолистая ладонь легла на мой лоб. Вернее, на лёд, покрывающий мой лоб. Её тепло было далёким, как солнце за толщей полярных облаков. Но оно было. Живое. Настоящее.

— Слушай сюда, ледяной князь, — прошептал Семён так близко, что его дыхание, тёплое, растопило микроскопическую плёнку инея у моей щеки. — Ты не имеешь права. Ты выбрал нас, помнишь? Ты послал своего папочку к чёрту. Ты дракона выпустил. Ты победил. Победители не сдаются. Не замерзают. Понял? Мы тебя вытащим. Хоть ломом, хоть зубами. Так что держись!

Держаться было не за что. Я был пустотой. Но его слова… они были крюком, зацепившимся за край той самой пустоты. Не за силу. За память. За обещание.

За горелое сало в каше.

За ним последовало другое прикосновение. Легкое, точное, холодное. Пальцы Алины. Они скользнули по моей руке, нащупывая то, чего не было — пульс.

— Капиллярный кровоток отсутствует, — констатировала она, и в её голосе пробивалась тончайшая, ледяная трещина отчаяния. — Мы теряем его. Медленно, но необратимо. Криостазис захватывает не только тело. Он консервирует нейронные связи. Мозговую активность. Через несколько часов… даже если мы растопим лёд, там может никого не оказаться.

— Значит, часов нет! — рявкнул Семён. — Что делаем?

Последовал звук — металлический, жесткий. Алина открывала свой походный хирургический набор. Не магические скальпели и резонаторы. Простые, стальные, смертельно острые инструменты.

— Физическое воздействие, — сказала она, и её голос снова стал острым, как её скальпели. — Мы должны вручную, механически, разрушить ледяную матрицу, сковывающую его тело. Стимулировать кровообращение. Запустить метаболизм. Без магии. Только тепло, трение, массаж. Возможно, иглоукалывание в точки, которые ещё могут передавать сигнал. Это больно. Это опасно. И это может не сработать.

— Делай, — коротко бросил Семён. — Я буду греть. Всё, что могу. Дыханием. Чем угодно.

И началось.

Это был не ритуал. Не лечение. Это была варварская, отчаянная попытка вырвать душу у самой Зимы.

Лёд на моей коже не таял от тепла. Он был частью меня, моей плоти, переписанной на клеточном уровне. Алина взяла скребок — не магический, простой, стальной, каким чистят наледь с котлов. И она начала скрести.

Звук был ужасающим. Скрип стали по кристаллической структуре, которая была моей кожей. Боль не приходила. Но пришло ощущение — чудовищное, невыносимое чувство нарушения. Как если бы тебя разбирали на атомы, не дав умереть.

Я хотел закричать. Нечем.

Семён в это время взял мою руку — ту, что была свободна от ледяного панциря чуть больше — и начал растирать. Его огромные, сильные руки сжимали мою кисть, пальцы, скользили по предплечью. Он тер с такой силой, словно пытался высечь искру из кремня. Его дыхание, горячее и быстрое, обжигало мою кожу, и на миг — на один крошечный миг — я почувствовал не холод, а жгучую, раздирающую боль трения.

— Дыши, чёрт тебя дери! — рычал он мне в ухо. — Вдохни! Сам! Я не буду дышать за тебя!

Алина работала молча, сосредоточенно. Её скребок снимал тончайшие слои инея, обнажая под ними кожу, испещрённую сияющими узорами, которые теперь были тусклыми, как потухшие звёзды. Она брала длинные, тонкие иглы из стали и вонзала их в определённые точки на моих руках, ногах, шее. Иглы встречали сопротивление, будто входили не в плоть, в закалённую резину. Лицо её было мокрым от пота, но руки не дрожали.

— Нет реакции, — произнесла она, и в её голосе впервые зазвучала явная, нескрываемая горечь. — Нервные окончания не отвечают. Иглы… как в дерево.

Глава 2. Смех сквозь лёд

Тишина после моего кивка была недолгой. Её разорвали рыдания Алины и бессвязное, счастливое бормотание Семёна. Я лежал, впитывая этот хаос, как иссушенная земля первый ливень. Каждый звук, каждая слеза были гвоздём, прибивавшим меня обратно к этому миру. К этой койке. К ним.

Но потом наступила вторая тишина. Напряжённая, звенящая. Когда первая волна шока отхлынула, осталась простая, оглушительная реальность: я проснулся. Я дышал. Я смотрел на них.

И они смотрели на меня, как на призрака. Как на чудо, которое может испариться от громкого звука.

Алина первая оторвала щеку от наших рук. Её лицо было размыто слезами, но взгляд снова стал острым, аналитическим. Она быстро, почти грубо, вытерла лицо рукавом халата и снова приложила пальцы к моей шее, ища пульс. Её брови сошлись в сосредоточенной складке.

— Стабильный…, но аритмичный. Двойные удары, с неравными промежутками, — бормотала она себе под нос, как будто читала сводку погоды. Но голос её дрожал. — Температура поднялась до минус пяти. Криостазис остановлен, но не обращён. Ткани всё ещё в состоянии глубокой спячке… — Она посмотрела на моё лицо, и её глаза снова стали бездонными. — Ты… ты что-нибудь чувствуешь? Боль? Холод? Слово. Скажи хоть слово.

Я открыл рот. Горло было забито ржавой ватой и колючим инеем. Я попытался сглотнуть, и это было похоже на попытку протолкнуть через пищевод битое стекло. Из моих губ вырвался только хриплый, шипящий звук.

— Не… мо…гу, — выдавил я наконец. Голос был чужим, скрипучим, как несмазанная дверь в заброшенном доме. Но это было слово.

Алина замерла, её глаза снова наполнились слезами. Она кивнула, быстро, судорожно, будто боялась, что я передумаю говорить.

— Ничего. Ничего страшного. Не надо говорить. Экономь силы.

— Да ладно, счетовод, дай человеку проявить красноречие! — Семён, всё ещё сидящий на полу, хрипло рассмеялся. Но в его смехе тоже была тревога. Липкая, горькая. Он не отпускал мою руку, его большой палец бессознательно тер мои костяшки, будто проверяя, не превращаюсь ли я снова в лёд. — Он сказал! Слышала? «Не могу»! Классика! Ты всегда так, Коля, с самого начала: «Не могу летать», «Не могу щит держать», а потом — бац! — и дракона из хрен знает откуда вызываешь.

Я попытался улыбнуться. Получился, наверное, жуткий оскал, потому что Алина вздрогнула, а Семён притих.

— Се…мён, — проскрипел я, переводя взгляд на него. — Ты… тут.

— Ага, тут, — он сглотнул, и его кадык болезненно дернулся. — Где же ещё? Ты думал, мы тебя одного в этой ледяной ловушке оставим? Не дождёшься.

Он говорил бравадно, но его взгляд выдавал всё. Он тоже не верил. Боялся сглазить.

Алина внезапно встала, её движения стали резкими, порывистыми.

— Надо… надо проверить рефлексы. Неврологический статус. Составить протокол наблюдения. Нужен стерильный бинт… — Она засуетилась, забегала глазами по комнате, хватая пустые пузырьки, скомканные бинты. Её действия были лишены обычной хирургической точности. Она просто металась. Чтобы не думать. Чтобы не чувствовать.

— Алина, — тихо сказал Семён, не отпуская моей руки. — Присядь. Ты шатаешься. Еще хорошо, что тебе зашивать его не нужно снова.

— Некогда! — она отмахнулась, но голос её снова сорвался. — Надо фиксировать всё! Каждую секунду! Это же… это беспрецедентный случай выхода из самоиндуцированного криостазиса без магического вмешательства! Это…

— Это Коля, — перебил её Семён, и в его голосе прозвучала непривычная твёрдость. — Он не «случай». Он наш. И он только что очнулся. Может, не надо сразу тыкать в него иголками и писать протоколы? Может… может, просто посидим? Помолчим?

Она обернулась к нему, и на её лице была настоящая, детская обида.

— Молчать? После всего? После того как мы… как мы его… — она не закончила, её взгляд упал на скальпель, валявшийся в металлическом лотке с тёмными пятнами. Она содрогнулась. — Мы его резали, Семён. Мы лезли в него с ножами и скребками. Я должна понять, что мы натворили! Какие повреждения…

— Какие повреждения? — Семён усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ты посмотри на него. Он зашит тобой. Он смотрит. Он дышит. Он даже твой идиотский протокол послать пытается. Всё остальное… подождёт.

Они уставились друг на друга — измождённый великан на полу и хрупкая, трясущаяся от напряжения девушка посреди хаоса. Между ними пробежала искра того самого старого, привычного спора: чувства против разума, сердце против расчёта. Но сегодня этот спор был не о теории. Он был о мне.

— Кому-то… надо Гурину сказать, — хрипло выдавил я, радуясь, что смог выговорить почти связную фразу.

Это их отрезвило. Они оба повернулись ко мне, затем друг на друга.

— Да, — выдохнула Алина, снова становясь собранной. Командир. — Комендант должен знать. Немедленно. Это меняет всё.

— Иду, — Семён попытался подняться, но его ноги, видимо, затекли от долгого сидения на полу. Он пошатнулся, ругнулся и снова осел. — Чёрт… Ладно, через минуту.

— Ты никуда не пойдёшь, — заявила Алина, скрестив руки на груди. Её халат был расстёгнут, под ним виднелась заношенная, серая гимнастёрка. — Ты трое суток не спал. Ты упадёшь по дороге и сломаешь шею. Я пойду.

— Ты? — Семён фыркнул. — Ты на ногах не стоишь. Глаза стеклянные. Ты Гурину такое наболтаешь в своём состоянии, что он сюда с целым взводом ворвётся, думая, что мы тут над Колей опыты ставим. Сиди тут. Смотри за ним.

— А ты будешь смотреть, как ты идёшь и падаешь? — парировала Алина, и в её голосе зазвучали знакомые, острые нотки. — Ты же еле двигаешься. Ты ещё нужен здесь. Вдруг… вдруг ему снова станет плохо. Твоё тепло… твоё присутствие… — она запнулась, смущённо отвернулась, — …это важный стабилизирующий фактор.

— Важный стабилизирующий фактор, — передразнил её Семён, но беззлобно. — Ага. То есть я — грелка говорящая. А ты — наш светлый учёный ум, который побежит докладывать. А если ты по дороге грохнешься? Кто тебя откачивать будет? Я? Так я тут, как грелка прикован!