Сердце охотника

Пролог. Астория Ревеншейд. Август.

Солнце только начинало золотить верхушки старых дубов, а я уже сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и наблюдала за тем, как просыпается наш сад. В руке дымилась кружка с мятным чаем — огонь под ней я зажгла щелчком пальцев ровно три минуты назад, не желая спускаться в кухню за спичками.
— Кай, ты только посмотри на этого нахала, — шепнула я, кивнув в сторону старой яблони.
Толстый рыжий кот, нарушив все мыслимые границы, пробирался к кормушке для птиц, которую папа смастерил прошлой осенью. Хвост его нервно подергивался, а уши были прижаты — он явно чувствовал себя главным разбойником нашего переулка.
С потолочной балки донеслось насмешливое карканье. Кай, мой ворон, не любил кошек с той же страстью, с какой я любила утреннюю тишину. Он спланировал вниз, уселся на спинку стула и уставился на меня с выражением глубочайшего осуждения.
— Знаю, знаю, — я отставила кружку и потянулась. — Пора завтракать. Но он такой забавный, этот кот. Вечно делает вид, что охотится, а сам боится даже шмелей.
Кай фыркнул. Именно фыркнул, по-человечески, и я подавила смешок. Мы понимали друг друга без слов. Фамильяр – самый верный друг любой ведьмы. Фамильяр – это осколок души ведьмы, который появляется, как только зарождается душа колдуньи.
Это вообще сложно объяснить — просто однажды осознаешь, что ваши мысли текут в одном направлении, что ты чувствуешь его настроение кожей, а он реагирует на твои эмоции быстрее, чем ты сама успеваешь их осознать.
— Ладно, пошли, — я поднялась, поставила кружку на подоконник и одним движением пальца погасила свечу, которая горела на столе с вечера. Фитиль послушно задымился, и комнату наполнил тонкий запах воска.
Наша комната — у нас с Каем была отдельная мансарда — это отдельная история. Папа когда-то переделал чердак под мою спальню, и теперь это было самое уютное место в доме. Скошенные потолки, низкие окна, из которых открывался вид на весь Фебела-Фебей, деревянные балки, на которых Кай любил сидеть и наблюдать за улицей. На стенах висели гербарии, собранные мной за долгие годы, и несколько картин, которые мама писала маслом в молодости. Пахло сушеными травами, деревом и немного — дождем, хотя последние дни стояла ясная погода.
Я спустилась по скрипучей лестнице босиком, Кай перелетал с перил на ступеньки, сопровождая меня. Внизу уже слышалась возня — папа гремел чем-то на кухне, мама напевала старую балладу, которую я слышала от нее тысячу раз.
— Доброе утро, Тори! — мама обернулась от плиты, и кухню заполнил аромат яблочных оладий. Она была прекрасна в это утро — русая коса небрежно переброшена через плечо, щеки раскраснелись от жара, на фартуке — пятно муки. — Я уж думала, ты до обеда просидишь на подоконнике.
— Я наблюдала за соседским котом, — я чмокнула ее в щеку и тут же стащила оладушек с тарелки. — Он опять охотится на птиц. Безуспешно.
— Кар! — подтвердил Кай с верхней полки шкафа, куда он немедленно устроился.
Папа, сидевший за столом с газетой, поднял глаза и улыбнулся. Дэниэл Ревеншейд — фамилия у нас необычная, мамина бабушка была из старинного рода, и мы носим ее с гордостью, хоть она и не склоняется, как фамилия обычных людей. Папа был высоким, чуть сутулым мужчиной с добрыми глазами и вечно взлохмаченными волосами. Он работал в городской библиотеке и приносил домой столько книг, что мы уже не знали, куда их ставить.
— Тори, — сказал он, пряча улыбку в газету, — а не хочешь ли ты сегодня прогуляться со мной? Новое поступление разбирать. Там такие фолианты...
Я закатила глаза, но беззлобно. Папа знал, что я обожала возиться со старыми книгами почти так же сильно, как он сам.
— Может быть, пап. Сначала нужно помочь маме в саду. Розы опять привяли после ночи.
Мама благодарно кивнула, переворачивая очередную партию оладий. Она знала, что с розами я справлюсь лучше любого садовника — моя магия особенно хорошо работала с растениями. Наверное, от нее и передалось.
После завтрака я вышла в сад. Роса еще не высохла, и трава приятно холодила босые ноги. Я любила ходить босиком — с детства, сколько себя помню. Мама говорила, что это правильно, что земля делится силой с теми, кто ее уважает. Кай устроился на ветке старого дуба, наблюдая за мной с высоты.
Розы и правда привяли. Кусты у каменной ограды, те, что мама посадила в прошлом году, стояли с поникшими бутонами, словно их никто не поливал неделю. Хотя поливали — я сама видела вчера, как мама возилась с лейкой.
— Ну что, красавицы, — я присела на корточки и провела ладонью над ближайшим кустом. — Замерзли?
Внутри отозвалось тепло. Та самая искра, которая живет во мне с рождения — или, как говорила бабушка, пока не погибла, с момента зачатия, потому что наша кровь помнит древние времена. Я не задумывалась об этом всерьез. Магия была частью меня, как цвет глаз или смех. Я не училась ей специально — просто знала, как сделать так, чтобы свеча зажглась, чтобы цветок распустился, чтобы упавшая чашка замерла в воздухе за секунду до удара о пол.
Тепло растеклось по пальцам, и я почувствовала, как откликаются розы. Тонкие нити жизни, которые тянутся от корней к самым кончикам лепестков, вдруг натянулись, наполнились силой. Бутоны приподнялись, листья расправились, и по стеблям пробежала едва заметная дрожь.
— Вот так, — улыбнулась я, поднимаясь. — Теперь хорошо.
— Кар-р-р! — одобрительно отозвался Кай.
— Ты бы лучше помог, чем просто сидеть, — я шутливо погрозила ему пальцем. — Мог бы жуков пособирать или еще что.
Ворон посмотрел на меня с таким выражением, словно я предложила ему чистить выгребные ямы. И правда — жуков. Он у нас птица гордая, питается только лучшими кусочками с хозяйского стола и изредка — дикими ягодами, если они ему приглянутся.
Я обошла сад, касаясь то одного, то другого растения. Лаванда у крыльца, шалфей, мята в глиняных горшках, даже старый куст смородины у забора — все требовало внимания. Мама могла бы сделать это сама, конечно, но она знала, как я люблю возиться в саду по утрам. Это было нашим негласным ритуалом — я помогаю цветам, она печет оладьи, папа читает газету и делает вид, что не замечает, как Кай таскает со стола кусочки сахара.
К полудню жара стала ощутимее, и я вернулась в дом. Кай улетел куда-то по своим вороньим делам — наверное, проверять, не оставил ли кто рыбу сохнуть на заднем дворе. Он любил рыбу с той же страстью, с какой я любила яблочные оладьи.
В гостиной было прохладно и сумрачно. Мама сидела в кресле у окна с вышивкой, папа раскладывал на большом столе принесенные из библиотеки книги. Я устроилась на диване, поджав ноги, и взяла одну из них — потрепанный том в кожаном переплете, пахнущий пылью и временем.
— Осторожнее, — предупредил папа, не поднимая головы. — Там семнадцатый век. Страницы хрупкие.
— Я знаю, пап, — я осторожно перелистнула титульный лист. — Травник какой-то? Смотри, тут гравюры.
На пожелтевших страницах действительно были изображены растения, но не те, что росли в наших садах. Какие-то диковинные цветы с причудливыми листьями, корни, похожие на человеческие фигуры, деревья с плодами, напоминающими звезды.
— Гербарий, — уточнил папа, подходя ближе. — Судя по всему, аптекарский. Видишь подписи? Это латынь, но есть и пометки на полях. Староанглийским.
Я провела пальцем по краю страницы, чувствуя тепло старой бумаги. Иногда мне казалось, что книги хранят в себе не только слова, но и отголоски чувств тех, кто их читал. Странная мысль, конечно, но с нашей семейной историей кто знает.
— Тори, — мама отложила вышивку и посмотрела на меня с мягкой улыбкой. — Ты не забыла, что завтра ярмарка? Марта обещала принести свой яблочный пирог, а ты говорила, что хочешь попробовать.
— Ой, точно! — я хлопнула себя по лбу. — Я совсем забыла. Кай, ты слышал? Ярмарка!
Ворон, только что влетевший в открытое окно и устроившийся на спинке кресла, каркнул, выражая полное одобрение. Ярмарки он любил не меньше моего — там всегда было много еды, которую можно стащить, пока никто не видит, и много народу, за которым интересно наблюдать.
— Может, испечем что-нибудь? — предложила я. — Те яблочные кексы, с корицей? Папа их любит.
— Испечем, — кивнула мама. — Вечером, когда спадет жара. А сейчас помоги мне с травами, нужно перебрать ромашку, пока она не пересохла.
Мы перешли в кладовую, которая у нас одновременно служила и лабораторией, и аптекой, и просто местом хранения всего, что мама собирала в течение года. Пучки сухих трав свисали с потолка, на полках стояли банки с настойками, мешочки с кореньями, деревянные ступки всех размеров. Пахло здесь умопомрачительно — мятой, зверобоем, чабрецом и еще десятком трав, названия которых я знала с детства.
Мы работали молча, перебирая сухие соцветия и складывая их в льняные мешочки. Мама иногда напевала, я думала о своем. О том, как хорошо жить в Фебела-Фебей, где все друг друга знают, где можно ходить босиком по росе и не бояться, что кто-то осудит, где магия — это просто часть повседневности, как дождь или солнце.
К вечеру жара спала, и мы действительно занялись кексами. Кухня наполнилась ароматом яблок и корицы, Кай кружил под потолком, выпрашивая кусочки теста, папа читал нам вслух какую-то забавную историю из городской хроники. За окном догорал закат, окрашивая небо в розовые и лиловые тона.
— Тори, — вдруг сказала мама, останавливаясь с ложкой в руке. — Ты счастлива?
Вопрос застал меня врасплох. Я посмотрела на нее, на папу, на Кая, который замер в ожидании угощения, и улыбнулась.
— Да, мам. Очень.
И это была чистая правда. В этот момент, в этой кухне, с этими людьми — и с этим вороном, который каркнул, требуя внимания, — я не представляла, что можно хотеть чего-то еще.
Кай спикировал на стол, ловко выхватил кусочек теста из миски и улетел на свой насест, пока мы смеялись. А я подумала о том, что завтра будет новый день, полный таких же простых радостей — роса в саду, запах книг, мамина улыбка, папины истории. И что это и есть та самая жизнь, о которой пишут в книгах, называя ее идиллией.
Только в книгах обычно забывают упомянуть, как пахнут яблочные кексы, когда их только что достали из печи. И как щекочет перьями по щеке ворон, когда хочет, чтобы его погладили. И как тепло становится на душе, когда вся семья собирается вместе в старой кухне, где каждая трещинка на столе хранит чью-то историю.
— Фебела-Фебей, — прошептала я, глядя в темнеющее окно. — Лучшее место на земле.
Кай каркнул согласно. Или, может быть, просто напомнил, что кексы остывают. С ним никогда не знаешь наверняка. Но в этом тоже было свое очарование.

Глава 1. Астория.

Последний день лета всегда пахнет особенно. Сегодня этот запах кружил голову — терпкая хвоя, увядающие травы, печёные яблоки и мёд. Солнце уже не пекло, а только золотило верхушки сосен, и мне хотелось зажмуриться и впитать каждую минуту этого дня, растянуть его подольше.
С самого утра дом гудел, как потревоженный улей. Я помогала украшать столбы веранды кленовыми ветвями, перевязывая их разноцветными лоскутками. На каждый узелок полагалось загадать желание — к рассвету ветер разнесёт их по миру, и они обязательно сбудутся. Мама всегда так говорила.
— Левее поверни, — раздался за спиной её мягкий голос. — И не затягивай так туго, душишь же.
Я обернулась. Мама стояла, придерживая подол длинного платья, и с улыбкой наблюдала за мной. В тёплом свете заходящего солнца её русые волосы отливали медью, а глаза были такие спокойные, такие родные, что у меня на миг сжалось сердце. Просто так, ни с того ни с сего.
— Я не душу, — возразила я, но узел ослабила.
— Ты сегодня какая-то встрепанная, — мама подошла ближе и поправила выбившуюся прядь у меня за ухом. — Не выспалась?
— Выспалась, — соврала я. На самом деле мне снилась какая-то муть: тени, бег по лесу, крики. Проснулась в холодном поту, но долго лежала, глядя в потолок, пока сердце не успокоилось. Глупости. Просто воздух тяжёлый перед грозой.
— Ну-ну, — мама чмокнула меня в макушку. — Иди умойся. Отец уже костёр заканчивает складывать, скоро гости съедутся.
Отец. Я нашла его на заднем дворе. Он стоял у огромной кучи хвороста, придирчиво оглядывая своё творение.
— Ну и как? — спросила я, подходя.
— Должен гореть, — он хмыкнул, не оборачиваясь. — Если, конечно, Кай опять не натаскает сырых веток для «спецэффектов».
Словно в ответ на его слова, с крыши дома донеслось насмешливое карканье. Чёрный ворон сидел на коньке, склонив голову набок, и его умные глаза поблёскивали в лучах закатного солнца. Кай — подарок матери, мой фамильяр, мой друг, моя тень. Он был со мной с тех пор, как мне исполнилось семь, и с тех пор не пропустил ни одного моего дня.
— И не стыдно тебе, — укоризненно сказала я ворону. — Отец старается, а ты пакостишь.
Кай каркнул — кажется, возмущённо — и перелетел ко мне на плечо. Когти привычно впились в ткань платья, тёплое перо коснулось щеки.
— Он говорит, что сырые ветки дают самый красивый дым, — перевела я, прислушиваясь к тихому гулу в голове — так всегда звучал голос Кая, когда он обращался ко мне мысленно. — И что без дыма костёр — не костёр, а так, баловство.
— Баловство он у меня получит, — проворчал отец, но в глазах его плясали смешинки. — Смотри мне, пернатый.
Кай издевательски каркнул и почистил клюв о моё плечо. Я рассмеялась — впервые за день. Тревога, терзавшая меня с самого утра, отступила, спряталась глубоко внутрь. Вот оно, моё место. Рядом с ними.
***
К вечеру сад заполнился людьми. Съехались соседи, дальние родственники, знакомые купцы из города. Горели масляные светильники, пахло жареным мясом и сдобой. Кто-то уже пустил по кругу молодое вино, и смех звучал всё громче.
Я надела своё любимое платье — светло-зелёное, с вышивкой по подолу. Мама говорила, что оно мне идёт, делает похожей на лесную нимфу. Я крутилась перед зеркалом, ловя своё отражение, и поймала взгляд Кая — он сидел на подоконнике и внимательно наблюдал за мной.
— Что? — спросила я. — Платье не нравится?
В ответ в голове раздался его голос — низкий, чуть хрипловатый, совсем не похожий на птичий:
— Ты красивая. Только глаза грустные. Всё думаешь о том сне?
Я отвела взгляд. Кай всегда чувствовал моё настроение лучше любого человека.
— Не знаю, что это было, — призналась я. — Просто… тревожно. Воздух сегодня странный. Ты чувствуешь?
Ворон склонил голову, прислушиваясь к чему-то, доступному только ему.
— Да, — ответил он наконец. — Лес затих. Слишком сильно. Я полечу, посмотрю?
— Не надо, — я покачала головой и погладила его по тёмным перьям. — Останься со мной. Всё будет хорошо.
— Как скажешь, — Кай ткнулся клювом мне в палец, и я почувствовала исходящее от него тепло. Спокойствие.
Когда солнце коснулось края земли, отец поднялся с факелом в руке. Гости затихли. В свете уходящего дня его фигура казалась высеченной из камня — надёжная, незыблемая.
— В этот час мы провожаем свет! — его голос перекрыл шум толпы. — Пусть огонь заберёт всё тёмное, что накопилось за лето, и даст нам силы встретить зиму. Пусть наши желания, улетая с дымом, найдут тех, кто ждёт, и принесут нам удачу!
Он шагнул к костру и коснулся факелом промасленной пакли. Пламя весело затрещало, побежало по сухим веткам вверх, и через мгновение огромный костёр взревел, взметнув в темнеющее небо сноп золотых искр.
Кай сорвался с моего плеча и взмыл вверх, прямо в этот искрящийся столб света. Он кружил над костром, купаясь в тепле, и его чёрные крылья отливали багрянцем. Гости одобрительно загудели — многие знали, что ворон не простой, а колдовской, и считали хорошей приметой, если он танцует с огнём.
Я заворожённо смотрела на эту картину. Тёплый свет плясал на лицах, на маминых волосах, на отцовских руках. Кто-то затянул песню, подхватили другие. Мне протянули кружку с тёплым пряным напитком, и я сделала глоток, чувствуя, как сладость растекается по груди.
Кай вернулся ко мне, уселся на спинку скамьи и прижался тёплым боком к моему плечу.
Я почти забыла о тревоге.
Почти.
***
Песни стихли далеко за полночь. Гости разошлись по комнатам, кто-то уехал. Отец с мамой ещё сидели у догорающего костра, о чём-то негромко переговариваясь. Мама смеялась, поправляла сползающую с отцовских плеч шаль, и от этого простого, такого домашнего жеста у меня щемило сердце.
Я сидела на крыльце, обхватив колени руками, и смотрела на угли. Кай дремал у меня на коленях, изредка вздрагивая во сне. Тепло от костра было приятным, но ветер с севера принёс прохладу, и я поёжилась. Надо идти спать. Завтра столько дел.
И тут Кай встрепенулся.
Он вскочил, расправил крылья, и я физически ощутила исходящую от него волну тревоги.
— Что-то не так, — его голос в моей голове прозвучал резко, отрывисто. — Люди. Много людей. Со стороны леса. Они…
Он не договорил.
Потому что со стороны ворот донесся крик.
Короткий, резкий, сразу оборвавшийся.
Мамин крик.
Я вскочила, сбрасывая Кая с колен. Сердце рухнуло в ледяную пропасть. «Нет. НЕТ!»
Отец уже бежал мимо меня, выхватывая меч. Я рванула следом, споткнулась о ступеньку, упала на колено, обдирая кожу, но даже не почувствовала боли.
Тьма у ворот всколыхнулась. Из неё, будто соткавшись из пустоты, выступили фигуры. Много фигур. Они двигались бесшумно и быстро, и в свете далёких звёзд блеснула сталь.
Отец врезался в них, как волк в стаю. Я увидела, как двое упали сразу, но остальные напирали, их было слишком много.
Мама лежала на земле. Она не двигалась. Рядом с ней стоял человек в тёмном плаще, и клинок в его руке был красным. Красным в неверном свете угасающих углей.
Мир взорвался.
Кай взмыл в воздух с диким, нечеловеческим криком, и бросился вниз, целясь клювом в лицо убийцы. Тот отшатнулся, взмахнул рукой, отбрасывая птицу, но Кай увернулся и атаковал снова.
Я рванула вперёд, к маме, но чья-то рука схватила меня за волосы и швырнула на землю. Я упала, ударилась головой, и мир поплыл.
Сквозь кровавую пелену я увидела отца. Он бился как безумный, но их было слишком много. Увидела, как клинок одного из нападавших вошёл ему в спину.
— НЕТ! — мой крик разорвал ночь. — ПАПА!
Он обернулся ко мне на миг. Всего на миг. И в его глазах я увидела такую любовь, такую боль и такую мольбу, что сердце остановилось.
— Живи, дочка, — одними губами прошептал он.
И упал.
Кай заметался в воздухе, закричал так отчаянно, так страшно, что у меня заложило уши. Он бросался на убийц, царапал, клевал, но они отмахивались от него, как от назойливой мухи.
А потом надо мной кто-то встал.
Я подняла голову и увидела лицо.
Молодое лицо, почти красивое, обрамлённое тёмными волосами. Правильные черты, чёткая линия губ. Но глаза… глаза были пустые. Холодные, как лёд на зимнем пруду. В них не было ничего — ни злости, ни ненависти, ни торжества. Только пустота.
Он смотрел на меня, как на вещь, которую надо убрать.
Клинок в его руке качнулся, готовясь нанести удар.
— Астория! — крик Кая ворвался в моё сознание, но я уже не слышала.
Внутри меня что-то оборвалось.
Я не думала, не выбирала. Боль, ужас, отчаяние — всё смешалось в один слепой, яростный ком, и он рванул наружу. Из моей груди выплеснулась сила.
Не свет, не тьма. Просто волна. Удар такой мощи, что воздух стал вязким, как смола. Человек надо мной отлетел назад, врезался в стену дома и обмяк. Других фигур разметало в стороны, как щепки. Я слышала треск ломающихся досок, крики боли, но всё это доносилось будто сквозь толщу воды.
А потом силы кончились.
Пустота. Во мне теперь была только выжженная пустота.
Я попыталась встать, добраться до отца, до мамы. Но ноги не слушались, мир кружился, и сил не осталось совсем. Я упала на колени, прямо в пыль и кровь, и замерла.
— Астория! Астория, вставай!
Кай бился клювом мне в щёку, царапал лапами плечи. Я смутно осознавала, что он кричит, зовёт, требует, но слова доходили до меня, как сквозь вату.
— Надо уходить! Сейчас же! Они могут вернуться, могут быть другие! Вставай!
Я обвела взглядом двор. Тела. Везде тела. Свои и чужие. Мама лежала там же, у ворот, раскинув руки. Отец — у костра, лицом вниз. Они не двигались.
— Они мертвы, — сказала я вслух. Голос прозвучал чужой, безжизненный. — Я видела.
— Я знаю, — Кай вдруг перестал кричать. Он прижался тёплой головой к моей щеке, и я почувствовала, как дрожит его маленькое тело. — Я знаю, девочка моя. Но если ты останешься, ты умрёшь тоже. А они погибли, чтобы ты жила. Ты понимаешь? ОНИ ПОГИБЛИ РАДИ ТЕБЯ. Не смей предавать их жертву.
Эти слова пробились сквозь пелену отчаяния. Я посмотрела на Кая. Его чёрные глаза горели решимостью, и в них была такая сила, что я на миг поверила — всё будет хорошо. Хотя знала, что не будет. Никогда не будет.
Я поднялась. Ноги дрожали, но держали.
— Куда?
— В лес. Подальше отсюда. Я найду дорогу, я выведу. Только иди.
Я сделала шаг. Потом другой. А потом побежала, потому что сзади уже слышались голоса — уцелевшие нападавшие приходили в себя.
Лес принял нас в свою чёрную пасть. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но я бежала. Кай летел рядом, то ныряя под кроны, то взмывая вверх, высматривая дорогу. Я бежала, пока не споткнулась и не упала, уткнувшись лицом в холодный мох.
Кай опустился рядом. Он не говорил ничего, просто сидел и смотрел на меня. А когда я подняла голову, я увидела в его глазах своё отражение — разбитое, окровавленное, но живое.
— Тот человек, — прошептала я, зажмуриваясь. Пустые глаза. Холодная красота. — Я его запомнила. Я его никогда не забуду.
— Мы его найдём, — голос Кая в моей голове звучал твёрдо, как клятва. — Когда-нибудь мы его найдём. А сейчас — отдыхай. Я посторожу.
Я закрыла глаза и провалилась в чёрную пустоту без снов.
***
Когда рассвет тронул небо бледной полосой, Кай разбудил меня, ткнув клювом в щеку.
— Надо идти, — сказал он. — Они будут искать. Я видел следы — некоторые ушли в другую сторону, но могут вернуться.
Я кивнула, с трудом разлепляя опухшие веки. Встала. Ноги дрожали, всё тело болело, но внутри появилось что-то новое. Что-то холодное и твёрдое, как клинок.
— Куда мы пойдём?
Кай посмотрел на восток, туда, где над лесом поднималось солнце.
— Туда, где нас не найдут. А потом… потом мы вернёмся. Я обещаю.
Я сжала в кулаке его перо, которое выдернула, сама не помня когда. Оно было чёрным, с синим отливом. Тёплым. Живым. Всё, что у меня осталось.
— Я хочу его найти, — тихо сказала я. — Того, с пустыми глазами. Я хочу смотреть, как он умирает.
Кай молчал долго. А потом ответил:
— Мы найдём. Обязательно найдём. Вместе.
Лес расступился перед нами, принимая в свою холодную сырость. Я обернулась лишь раз — туда, где за спиной остался дым над пепелищем.
И пообещала себе, что вернусь.

Глава 2. Астория.

Я не помню, как выбралась из города.
В голове — только обрывки. Треск огня за спиной. Запах гари, въевшийся в волосы. И топот — то ли моего сердца, то ли их сапог, преследующих меня по пятам. Лес принял меня, как принимает раненого зверя — равнодушно и молчаливо. Ветки хлестали по лицу, но боли я не чувствовала. Внутри была только одна мысль, один стержень, на который нанизалось всё остальное: нужно добраться до тёти Мейв.
Я даже не знала наверняка, жива ли она. Мы не виделись больше пяти лет. Мама говорила о ней с усмешкой и нежностью одновременно: «Мейв всегда была немножко не от мира сего, девочка моя. Она выбрала лес, а лес выбрал её». После смерти матери я редко вспоминала о тёте — своя боль застилала глаза. А теперь чужая боль гнала меня вперёд, к единственному человеку, который мог меня не прогнать.
Я шла всю ночь. К рассвету ноги перестали слушаться, и я упала лицом в мох, прямо на тропе. Лес вокруг шумел — спокойно, равнодушно, как шумит тысячу лет. Где-то стучал дятел. Пахло прелой листвой и грибами. Мир продолжал жить, хотя мой мир только что сгорел дотла.
— Вставай, — сказала я себе вслух. Голос был чужой, хриплый, будто не мой. — Вставай, Астория. Ты не имеешь права лежать.
Я поднялась. Пошла дальше.
Тропа вилась между вековых сосен, петляла, уводила в бурелом, снова выныривала на свет. Я узнавала эти места — когда-то, совсем маленькой, мы с мамой ходили здесь за травами. Мама собирала зверобой и тысячелистник, а я путалась под ногами и задавала тысячу вопросов. Она смеялась и говорила: «Подрастёшь — всё узнаешь».
Я не узнала.
К полудню лес стал меняться. Сосны расступились, уступая место старым дубам-великанам, замшелым, корявым, похожим на спящих великанов. Воздух сделался гуще, влажнее, пропитанный запахом болотной мяты и ещё чего-то горьковатого, пряного. Магия. Здесь определённо жила магия — не та, слабая, что текла в моих жилах, а настоящая, древняя, лесная.
И посреди этого леса стоял дом.
Он будто вырос из земли сам — приземистый, с покатой крышей, поросшей мхом, с маленькими окошками-глазницами, которые смотрели на меня без страха и любопытства. Из трубы вился дымок. Под окнами, на жердях, сушились пучки трав — я узнала полынь, зверобой, ещё что-то, чему не знала названия.
Я стояла на краю поляны и не могла сделать шаг. Вдруг всё зря? Вдруг тётя Мейв умерла? Или уехала? Или просто не захочет открывать дверь какой-то окровавленной девчонке, от которой за версту разит гарью?
Дверь скрипнула и отворилась раньше, чем я успела постучать.
На пороге стояла женщина — высоченная, худая, как жердь, с копной седых волос, торчащих во все стороны, точно её долго било током. На ней было длинное тёмное платье, подвязанное верёвкой, и огромный передник, весь в пятнах и разводах. В руках она держала глиняную миску и ложку.
Глаза у неё были мамины. Серые, чуть навыкате, с весёлыми искорками в глубине.
— Долго же ты шла, племянница, — сказала тётя Мейв. Голос у неё оказался низкий, чуть хрипловатый, будто прокуренный, хотя она никогда в жизни не курила. — Я уж думала, к ужину тебя ждать или к завтраку. Заходи, чего стоишь? Дверь прикрой — надувает.
Я перешагнула порог, и дверь за мной захлопнулась сама собой.
Внутри дом оказался куда больше, чем выглядел снаружи — магия, наверное, или просто хитрость старого леса. Вместо стен — стеллажи с банками, мешочками, связками сушёных кореньев. На полках теснились книги в потрескавшихся кожаных переплётах, странные приборы из стекла и меди, засушенные мыши и птичьи лапки. В очаге весело потрескивал огонь. Пахло так, что кружилась голова — мятой, чабрецом, мёдом и ещё чем-то острым, дурманящим.
Тётя Мейв поставила миску на стол, заваленный бумагами и травами, сгребла всё на пол одним движением и кивнула мне:
— Садись. Ешь.
Я хотела сказать, что не голодна. Я хотела спросить тысячу вещей. Но как только села и взяла ложку, меня затрясло. Руки тряслись, плечи тряслись, зубы стучали о край миски так, что я боялась их раскрошить. В миске было что-то густое, пахучее, с плавающими кусками мяса и кореньев. Я глотала, не чувствуя вкуса, и слёзы текли по щекам, капали в похлёбку, а я всё глотала и глотала, потому что если остановлюсь — упаду и больше не встану.
Тётя Мейв села напротив. Она не говорила ни слова, не утешала, не гладила по голове — просто сидела и смотрела на меня своими мамиными глазами. И в этом молчании было больше утешения, чем в любых словах.
Когда миска опустела, я подняла на неё глаза.
— Они... — голос сорвался, пришлось начинать заново. — Тётя Мейв. Они убили всех. Маму. Папу. Лин. Маленькую Лин, ей всего восемь было. Я слышала, как она кричала. Я ничего не сделала.
Последние слова вырвались наружу вместе с рыданием, которое я сдерживала всю дорогу. Оно поднялось из самой глубины, разрывая грудь, выворачивая наизнанку, и я завыла — громко, страшно, по-звериному. Я закрыла лицо руками и выла, раскачиваясь вперёд-назад, а стены дома дрожали в такт моему горю, и с полок сыпались сухие цветы.
Тётя Мейв поднялась. Подошла. Её длинные, узловатые пальцы легли мне на затылок, и я почувствовала тепло — живое, настоящее, идущее от неё, как от печки.
— Плачь, девочка, — сказала она тихо. — Плачь, сколько надо. Горе надо выплакать, иначе оно сгниёт внутри и отравит тебя.
Я плакала долго. Пока не кончились слёзы. Пока в груди не осталась только пустота и тупая, ноющая боль. А потом я подняла голову и посмотрела на тётю.
— Я убью их, — сказала я. Голос звучал ровно, жёстко, будто говорила не я, а кто-то другой. — Я не знаю как. Я не умею ничего толком, магия не слушается, я слабая и глупая. Но я найду способ. Я перережу их всех, тётя Мейв. Каждого, кто пришёл в ту ночь. Каждого, кто держал факел или точил нож. Я клянусь.
Тётя Мейв смотрела на меня долго и пристально. В её глазах не было ужаса или осуждения — только странная, щемящая грусть.
— Клятва, данная в горе, — самая крепкая клятва, — проговорила она наконец. — Но и самая опасная, девочка. Ты хочешь мстить охотникам?
— Да.
— Ты знаешь, кто они такие?
— Люди. Просто люди. Которые убивают ведьм.
Тётя Мейв покачала головой. Она вернулась на своё место, налила себе из закопчённого чайника какой-то травяной настой, отхлебнула, поморщилась.
— Охотники — не просто люди, Астория. Это псы. Натасканные, выученные псы с одним рефлексом: учуять ведьму — убить. Их учат распознавать магию за версту. Их учат не бояться. Им платят за каждую убитую ведьму, как за шкуру волка. Ты выйдешь против них с голыми руками — и они даже не заметят, что раздавили мотылька.
— Значит, мне нужно научиться быть не мотыльком.
Тётя усмехнулась — горько, безрадостно.
— Научиться. Легко сказать. Ты ведь даже не знаешь, почему твоя магия не слушается, верно?
Я промолчала. Она попала в точку.
— Я смотрела на тебя, пока ты шла через поляну, — продолжала тётя Мейв. — Твоя сила есть. Я её чувствую — как чувствую корни под землёй и воду в родниках. Но она запечатана. Сжата в комок где-то глубоко внутри. Это не проклятие и не болезнь, девочка. Это твоя собственная защита. Твой разум закрыл доступ к магии, потому что иначе боль убила бы тебя сразу.
— Но мне нужна моя сила! — я стукнула кулаком по столу так, что подпрыгнули банки. — Мне нужно мстить!
— Месть, — тётя Мейв произнесла это слово так, будто пробовала его на вкус, и оно ей решительно не нравилось. — Месть — плохой учитель, Астория. Месть ослепляет. Месть заставляет совершать глупости. Ты хочешь умереть, девочка? Потому что если ты выйдешь сейчас против охотников, именно это и случится.
— Тогда научи меня! — я подалась вперёд, вцепившись в край стола. — Ты ведь ведьма, настоящая! Мама говорила, ты сильнее её в десять раз! Научи меня всему, что знаешь. Я буду учиться. Буду тренироваться день и ночь. Я сделаю всё, что скажешь. Только не оставляй меня одну.
Тётя Мейв молчала долго-долго. Так долго, что я уже решила — откажет. Пошлёт подальше, скажет, что я слишком слабая, слишком глупая, слишком молодая. Но она вдруг поднялась, подошла к окну и долго смотрела на лес, залитый послеполуденным солнцем.
— Твоя мать была моей младшей сестрой, — заговорила она, не оборачиваясь. — Мы росли вместе, здесь, в этом лесу. Она была добрая, светлая, весёлая. А я... я была другая. Угрюмая, нелюдимая. Меня всегда тянуло к тёмным углам, к ночным травам, к тому, о чём остальные боялись даже думать. Мы поссорились, когда она ушла в город и вышла за твоего отца. Я сказала ей, что она предаёт наш род. Что город убьёт её силу. А она сказала, что я просто завидую, потому что меня никто никогда не полюбит.
Голос тёти дрогнул, но она справилась с собой и продолжила:
— Мы не виделись десять лет. А потом она пришла. С тобой, совсем крохой. Просто пришла и сказала: «Мейв, я хочу, чтобы ты знала свою племянницу». И я... я погнала её прочь. Сказала, что мне не нужны городские выродки. Что она опоздала.
Тётя Мейв повернулась ко мне. По её щекам текли слёзы — она даже не пыталась их скрыть.
— Я никогда не простила себе этого, Астория. Никогда. Твоя мать ушла, и сегодня ее не стало. А я так и не сказала ей, что люблю её. Что горжусь ею. Что она была права, а я была дурой старой, злой, одинокой дурой.
Она подошла ко мне и вдруг опустилась на колени, взяла мои руки в свои. Её ладони были тёплыми, шершавыми, пахли мятой и землёй.
— Я не заменю тебе мать, девочка. Я не умею быть нежной и ласковой, я слишком долго жила одна, с корнями и травами. Но я не оставлю тебя. Ты хочешь мстить? Хорошо. Я помогу тебе. Но не потому, что месть — это правильно. А потому, что я не позволю тебе погибнуть в одиночку, как погибла моя сестра. Ты поняла?
Я кивнула, не в силах говорить. Горло сдавило спазмом.
Тётя Мейв поднялась, тяжело опираясь на мои плечи. Вытерла слёзы рукавом платья, шмыгнула носом и вдруг усмехнулась — почти весело.
— Ну, хватит сырость разводить. Дело делать надо. Для начала — тебя отмыть и в порядок привести. От тебя разит гарью, как от головешки. Потом поешь нормально, а не ложками хлебаешь. А потом... потом я тебе кое-что расскажу.
— Что?
— Про охотников. Про то, откуда они берутся и кто им платит. И про клан А'девиль.
Я вздрогнула. А'девиль. Старинный охотничий род, о котором ходили легенды. Говорили, они живут в лесах, и сила их так велика, что даже большие кланы их боятся. Говорили, они не вмешиваются в дела простых ведьм, считая себя выше.
— При чём тут А'девиль? — спросила я.
Тётя Мейв улыбнулась — странно, загадочно, будто вспоминая что-то давнее и очень личное.
— При том, девочка, что когда-то я работала на них. Была их глазами и ушами в этих лесах. Собирала для них сведения, выслеживала опасных тварей, искала одарённых детей. Я знаю об охотниках больше, чем любой из них самих. И знаю, кто за ними стоит.
Я смотрела на неё во все глаза. Моя тётя — чудаковатая травница, живущая в лесу в полном одиночестве — работала на клан А'девиль? Это казалось невозможным, диким, невероятным.
— Не смотри так, — фыркнула тётя Мейв. — Я не всегда была старой каргой. Было время... ладно, не важно. Важно другое: если ты хочешь мстить, тебе нужно знать врага в лицо. И знать, куда бить, чтобы удар был смертельным. А для этого нам нужно поговорить серьёзно и долго. Но не сегодня.
Она подошла ко мне и вдруг, неожиданно, прижала мою голову к своей груди. От неё пахло травами, потом и чем-то тёплым, родным, домашним — тем, чего я не чувствовала с самого детства, когда мама обнимала меня перед сном.
— Ты будешь жить здесь, — сказала тётя Мейв глухо, в мои волосы. — Это теперь твой дом. Я научу тебя всему, что знаю. А знаю я, поверь, немало. Но запомни, девочка: магия, рождённая местью — самая опасная магия. Она сжигает того, кто ею пользуется, быстрее, чем врагов. Ты готова сгореть?
Я подняла голову и посмотрела ей в глаза. В её серых, маминых глазах плескалась боль — старая, застарелая боль потери.
— Я уже сгорела, тётя Мейв, — ответила я. — Там, в том пожаре. Всё, что осталось — пепел и желание сжечь их всех дотла.
Тётя вздохнула. Погладила меня по голове — неловко, неумело, будто делала это впервые в жизни.
— Пепел, говоришь? Что ж, бывает. Из пепла, девочка, иногда вырастают самые сильные травы. Но сначала пепел должен остыть. Иди, умойся. Вон там, за печкой, рукомойник и чистое полотенце. Я пока постель тебе приготовлю.
Я послушно пошла туда, куда она показала. За печкой оказался закуток с большой деревянной лоханью, кувшином воды и куском мыла, пахнущего дёгтем. Я мылась долго, с ожесточением, будто пыталась смыть с себя не только грязь и копоть, но и саму память о той ночи. Вода в кувшине кончилась быстро, пришлось добирать из ведра, стоящего в углу. Холодная, колодезная вода обжигала кожу, но это было даже хорошо — отвлекало от боли внутри.
Когда я вернулась, тётя Мейв уже постелила мне на широкой лавке у стены — гору перин, поверх простыня, пахнущая лавандой, и тяжёлое стёганое одеяло.
— Ложись, — коротко приказала она. — Утро вечера мудренее. Завтра начнём разговор. Сегодня ты спать будешь.
Я легла. Одеяло укрыло меня с головой, тёплое, тяжёлое, надёжное. Тётя Мейв погасила свечу одним движением пальца, и комната погрузилась в темноту, прорезанную только отблесками огня в очаге.
— Тётя Мейв, — позвала я в темноту.
— М?
— Спасибо.
Она не ответила. Только в темноте скрипнула половица под её ногами, и я услышала, как она тяжело опустилась в своё кресло у огня. Она будет сидеть там всю ночь, я знала. Стеречь мой сон, как стерегут спящих детёнышей.
Я закрыла глаза, и в тот же миг передо мной встали лица. Мама, улыбающаяся, с пучком трав в руках. Папа, читающий мне вслух сказки на ночь. Лин, маленькая Лин, тянущая ко мне руки со своим вечным: «Астория, поиграй со мной!».
Я зажмурилась сильнее, сжалась в комок под одеялом.
— Я отомщу за вас, — прошептала я в темноту. — Клянусь. Чем угодно клянусь. Своей жизнью. Своей душой. Я достану их всех.
Огонь в очаге вспыхнул ярче на миг, будто услышал мою клятву. Или мне просто показалось.
Я провалилась в сон — чёрный, без сновидений, похожий на смерть. И впервые за эту долгую, бесконечную ночь я не кричала.