Сердце под прицелом

Глава 1.

***

Эмили Ваутсон

Портленд - город, раскинувшийся на северо-западе Соединённых Штатов, - в это время особенно красив. Здесь лето всегда проходит медленно и лениво, словно не хочет уступать место осени. Днём ещё стоит тёплый воздух, наполненный запахом хвои и сладостью спелых яблок, но вечерами прохлада всё настойчивее напоминает, что сезон меняется. Деревья будто тихо переговариваются между собой, шелестя кронами: «Осень близко». Некоторые листья уже стали жёлтыми и красноватыми по краям, как будто их тронули золотой кистью художника.
Портленд славится своим особым отношением к природе. Здесь каждый парк - словно маленькое убежище для души, уголок, где можно укрыться от городской суеты. Их около двадцати, и каждый создан для того, чтобы люди могли не только отдыхать, но и беречь природу, позволять ей цвести и дышать свободно. Именно поэтому город всегда утопает в зелени: даже в центре воздух чистый, а улочки полны цветов и листвы...

Так отзываются о нашем городе — те, кто видит только вывески, свет в окнах и аккуратные улицы, не замечая, как под этим всем трещит бетон. Я к ним никогда не относилась. Для меня этот город всегда был живым: он дышал, злился, гнил изнутри и скалился на любую слабость. Здесь не выживают случайно — здесь либо учатся держать удар, либо исчезают.

Моя мать была главой Южного квартала. В городе их было пять: Северный, Южный, Западный, Восточный и Центральный. Центр — сердце власти, место, где решается всё, куда тянутся нити влияния и где любая ошибка становится смертельной. За ним шли Южный и Северный, вечно балансируя на грани конфликта, делая вид, что держат равновесие, хотя на самом деле просто ждали удобного момента, чтобы перевесить чашу в свою сторону. Запад и Восток существовали где-то рядом — не слабыми, но осторожными, предпочитающими наблюдать, а не вмешиваться.

Но настоящая борьба всегда шла между Севером и Югом. Северные были не просто жестокими — в них была холодная пустота, из которой рождалась их уверенность в праве разрушать. Они не различали силу и насилие, для них это было одно и то же. Моя мать пыталась говорить с ними, снова и снова, даже тогда, когда было ясно: слова для них — слабость. Я видела, как она возвращалась после встреч — спокойная снаружи, но с напряжением в каждом движении, с тишиной, которая становилась тяжелее любых криков. И всё равно она продолжала. До самого конца. Она ненавидела их глубоко и тихо, так, как ненавидят не врага, а неизбежность.

Северные не умели договариваться. Их закон был прост: если не сломал — проиграл. Кровь для них была аргументом, доказательством, способом заявить о своей правоте. Мама была другой. Она решала конфликты словами, точными и холодными, как лезвие, и в этом была её сила. Она не давила — она заставляла слушать. Иногда казалось, что её голос способен остановить любую драку быстрее, чем оружие. Но её почти никогда не было рядом. И я не обижалась. Я наблюдала, училась, запоминала. Я знала, что однажды займу её место.

После её смерти всё изменилось. Отец, человек из Восточного квартала, занял её позицию, но город сразу почувствовал разницу. Он не был слабым, но и не был тем, кто способен держать власть. Она будто не принадлежала ему, как чужая одежда, которую он пытался носить, не понимая, как в ней двигаться. Южный квартал начал терять уверенность, Север — давить сильнее, и я видела это слишком ясно, чтобы молчать. Я могла всё изменить, но мне не дали.

Потому что был он — мой брат, Билли Ваутсон. В нём всегда было слишком много показного: в словах, в жестах, даже в том, как он смотрел на людей. Он хотел казаться лидером, но не понимал, что это значит на самом деле. Ему нужна была не ответственность — ему нужна была власть ради власти, ради внимания, ради того, чтобы его имя звучало громче остальных. Я видела, к чему это приведёт, видела, как он будет принимать решения не потому, что они правильные, а потому что они выглядят сильными. А в нашем городе это всегда заканчивается плохо.

Я говорила об этом отцу — сначала спокойно, потом жёстко, потом почти умоляла. Но он оставался непреклонен. Он говорил,что мама гордилась бы мной, но "мой пыл меня погубит, что власть в руках женщины — это слишком опасно, что это приведёт к гибели не только меня, но и всего квартала." Эти слова каждый раз звучали одинаково, и каждый раз резали глубже. Этот вечный порядок, в котором мужчины решают, мужчины правят, а женщина должна оставаться где-то в стороне, тихой и удобной, был для меня не просто несправедливым — он был чужим.

Пусть они верят во что хотят. Пусть строят свои правила и цепляются за них, как за единственное оправдание своей власти. Я не буду частью этого. Я не останусь в тени и не стану ждать, пока мне разрешат. Я сама возьму своё. Даже если для этого придётся ломать всё вокруг, идти против них, против города, против самой себя. Я доберусь до Центра, до самой вершины, и если придётся бороться — я буду бороться. Если придётся уничтожать — я уничтожу.

Всех.

Кроме семьи.

Потому что, как бы сильно меня ни злил отец и как бы я ни презирала брата, они всё ещё остаются моей кровью. И где-то глубоко внутри я знаю: именно это однажды может стать моей самой большой слабостью...

Наше время.

Я сидела у себя в комнате и рассеянно наблюдала за двором, скользя взглядом по знакомым деталям, будто пыталась найти в них что-то новое. Внизу, как и каждый вечер, двигалась охрана — чётко, слаженно, по выученному маршруту. Одни и те же лица, одни и те же шаги, одни и те же повороты. Всё было предсказуемо до скуки. Мне было скучно. Через месяц мне исполнится восемнадцать, а я всё ещё сижу в тени, словно лишняя фигура в чужой игре. Отец не давал мне даже появляться на семейных встречах при деловых разговор с другими кварталами не только нашего города, но и остальных, будто я была не частью этой семьи, а чем-то, что лучше держать подальше. Он просто игнорировал меня. Или… пытался защитить. Иногда я пыталась поверить во второе, но чем больше времени проходило, тем слабее звучала эта версия.