Сердце стража и игла судьбы

Глава 1

Все персонажи и события, описанные в этой книге, являются вымышленными. Любые совпадения с реальными лицами, а также с реальными событиями являются случайными и непреднамеренными.

Глава 1

Марья

Меня зовут Мария, и я с детства знала, что со мной что-то не так...

В нашем королевстве Солнечного Града меня не просто любили — меня обожали. Я была дочерью короля-мага Антрополита, его живым символом надежды. В моих пальцах не просто оживала вышивка — шелковые нити сплетались в такие узоры, что на них распускались бутоны, испускавшие тонкий аромат. Под моими ладонями самые страшные раны не просто затягивались — плоть восстанавливалась, не оставляя и следа. Мои заговоры на удачу заставляли колосья наливаться не просто зерном, а золотым сиянием. Меня звали Марией-искусницей, и я купалась в этой любви, как в теплом летнем море. Но за каждым днем солнечного труда следовала ночь. И каждое полнолуние эта идиллия рушилась в кровавом кошмаре.

Помню, как впервые это случилось. Мне было лет шесть. Я проснулась от того, что луна, круглая и налитая, как медный таз, смотрела прямо мне в душу. И шепот начался. Исходящий не из углов, а из самой глубины зеркала в резной раме, что висело напротив моей кровати. Тихий, шелестящий, как ползущие по сухой бумаге насекомые. Он звал меня. Не по имени, а по чему-то древнему, что было спрятано глубоко внутри. Он сулил мне власть, показывал в отблесках лунного света тени горящих городов, горы костей, над которыми парила моя тень, огромная и всепоглощающая.

Я закричала. Не от испуга ребенка, а от ужаса, от ощущения, что какая-то дверь внутри меня, которую нельзя было открывать, дрогнула.

Первым, как всегда, ворвался отец. Он был не в короне, а в простом домашнем халате, с факелом в руке, от которого плясали испуганные тени. Его могучее тело, пахнущее дымом священных трав и древними фолиантами, заслонило от меня лунный свет. Широкой ладонью он накрыл зеркало, и шепот стих, будто придушенный.

— Тише, мышка моя, тишь, — его голос, обычно громовой и повелительный, был тихим и бархатным, но я чувствовала, как под этой бархатной оболочкой бьется сталь тревоги. — Это всего лишь кошмар. Лунный свет играет с тенью, а твое богатое воображение дорисовывает ужасы. Ничего этого нет.

Он взял меня на руки, укутал в складки своего халата, и его тепло на миг отогнало ледяной ужас. Он унес меня из комнаты, а наутро зеркало исчезло, как будто его и не было.

На следующее утро ко мне в покои влетел, как ураган, Иван. Принц соседнего, Северного королевства, мой лучший друг и товарищ по всем детским проказам. Его рубаха была расстегнута на ветру, в руках он сжимал два деревянных меча.

— Машка! Слышал, тебе ночью чудилось? — он ткнул одним мечом в пустую стену, где висело зеркало. — Привидение? Говори, я его прогоню! Папа сказал, что я дерусь лучше всех в дружине!

Я сидела на кровати, поджав колени, и смотрела на него. Иван был солнечным, как летний полдень. В его мире все было просто: есть враг — его нужно победить, есть друг — его нужно защитить. В его мире не было шепчущих зеркал.

— Это был просто сон, Ваня, — сказала я, заставляя себя улыбнуться. — Просто луна была слишком яркой.

Он сморщил нос, оценивая мои слова на искренность.
— Ну ладно. Если что — зови. Я рядом. А теперь пошли! В саду груша поспела, я тебе нарву!

И я пошла. Потому что с Иваном было просто. Он был моим якорем в этом нормальном, солнечном мире. Он смеялся над моими шутками, восхищался моим рукоделием и тайком подкармливал моих любимых дворцовых котов. Он был частью той самой идиллии, которую каждое полнолуние угрожал уничтожить шепот из тьмы.

Так продолжалось годами. Ритуал повторялся с пугающей регулярностью: полнолуние, шепот, мой крик, и отец, врывающийся в опочивальню с факелом в руке.

— Всего лишь кошмары, Машуля, — говорил он каждый раз, укутывая меня в свой халат. Но его взгляд, полный неподдельной тревоги, кричал о другом. Он кричал: «Я боюсь за тебя. Я боюсь того, что в тебе просыпается».

Он начал окружать меня защитой, более сильной, чем простые слова. На дверях моих покоев появились вырезанные из коралла руны, отливавшие в лунном свете тусклым багрянцем. На оконных ставнях — сложные узоры из серебряной проволоки, которые звенели, словно струны, когда тень от луны падала на них под определенным углом. Он учил меня новым, более сильным заклинаниям — не для вышивания или лечения, а для успокоения. Я шептала слова, что должны были создать вокруг меня кокон безмолвия, представить себя в центре тихого, солнечного леса.

Но шепот из Бездны пробивался сквозь них, как упрямый корень сквозь камень. Он не просто звучал в ушах — он вибрировал в костях, струился ледяной росой по коже. Если раньше это были невнятные обещания, то теперь я начала различать слова: «Пробудись... Освободи... Мы ждем...» С каждым месяцем голос становился громче, настойчивее, ближе. Он становился только сильнее. Все изменилось в мое пятнадцатилетие…

****************************************************************

Книга пишется в рамках литмоба "(не)Добрые сказки"

https://litnet.com/shrt/IO1Q

Глава 2

Марья

Утро после дня рождения было наполнено солнечным светом и ароматом пирогов. Иван, уже не мальчик, но еще не совсем мужчина, с восторгом вручил мне изящный кинжал в серебряных ножнах.
— Чтобы ты могла защищаться от любых кошмаров, — сказал он со своей обычной прямолинейностью, и его глаза сияли такой искренней верой в простоту решения, что у меня сжалось сердце.

Но после полудня отец вошел в мои покои с тем выражением лица, которое предвещало не пир.
— Пойдем со мной, Мария, — сказал он мягко, но непреклонно. — В Высокую Башню.

Мое сердце пропустило удар. Высокая Башня была местом, куда мне всегда был воспрещен вход. Сердцевина его магии, его святая святых.

Мы поднялись по винтовой лестнице, ступени которой были протерты веками. Он толкнул тяжелую дубовую дверь с железными накладками, и я замерла на пороге. Комната была залита не лунным, а теплым, медовым солнечным светом, что лился сквозь высокий арочный витраж. В воздухе висела пыль, танцующая в лучах, словно золотистая партия в немом балете. Повсюду стояли стеллажи, ломящиеся от фолиантов в потрескавшихся кожаных переплетах, лежали свитки, на столах мерцали хрустальные шары и астролябии. Пахло временем, знанием и сухими травами.

Отец тяжело опустился в массивное кресло у камина, в котором, несмотря на летний зной, тлели поленья.
— Дитя мое, — начал он, и его голос прозвучал с незнакомой прежде, обезоруживающей серьезностью. Он смотрел на меня не как на любимую дочь, а как маг — на сложнейшую магическую дилемму. — Я долго оберегал тебя от правды. Окутывал тебя ложью, сладкой, как патока, чтобы продлить твое беззаботное детство. Но твоя сила растет, Мария, как растет река перед паводком. И прятаться больше нельзя. То, что ты видишь в полнололуние... — он сделал паузу, подбирая слова. — Это не кошмар.

Сердце мое упало в сапоги и замерло там, ледяным комом.
— Что же это? — прошептала я, и мой голос едва слышно прозвучал в тишине башни.

— Это наследие, — сказал он, и в его глазах вспыхнула странная смесь гордости и скорби. — Наш род, род королей Солнечного Града, ведет свою магию не от стихий, а от самих основ мироздания. От изначального Света и изначальной Тьмы. В тебе, моя девочка, эта магия проявилась в своей самой чистой, самой могущественной и... самой опасной форме. То, что ты принимала за шепоты монстра, — это голос самой Бездны, что дремлет между мирами, между жизнью и смертью. Она не в зеркале, Мария. — Его взгляд стал пронзительным. — Она в тебе.

Я отвела глаза и уставилась на свои руки — те самые, что так искусно лечили и вышивали, что так нежно касались лепестков роз. В этих руках, в каждой клеточке моего тела, пряталась сила, способная спалить мир дотла.
— Я... чудовище? — голос мой предательски дрогнул и сорвался на шепот.

Отец резко встал, его кресло с грохотом отъехало назад. Он подошел ко мне и, не дав опомниться, обхватил мое лицо ладонями. Его пальцы были теплыми и шершавыми.
— Нет! — его слово прозвучало как удар хлыста, отсекая мою мысль на корню. — Ты моя дочь. Плоть от плоти моей. Ты не чудовище. Ты сосуд. Сосуд невероятной, первозданной силы. И эту силу нужно научиться контролировать. Не подавлять, не бояться, а понять, принять и обуздать. С сегодняшнего дня я буду учить тебя не бытовым заклинаниям, а истинной магии. Магии Врат и Баланса. Ты должна научиться быть не жертвой этого голоса, а его Хранительницей.

Следующие несколько лет были временем упорного труда, страха и горьких озарений. Я училась слышать шепот, не поддаваясь ему, как моряк учится слушать шторм, не выпуская штурвала из рук. Я училась различать в нем не призыв к разрушению, а холодную, безличную песню древней мощи, закон природы, который просто... был. Отец показывал мне карты мироздания, где наша реальность была лишь тонкой пленкой между светом и тьмой, и объяснял, что мое «проклятие» было ключом, запирающим дверь между ними.

Но теория была одним, а практика — другим. С каждым полнолунием мощь внутри меня становилась все неукротимее. Серебряные обереги на окнах темнели и трескались. Коралловые руны на дверях рассыпались в прах. Я видела, как отец стареет не по дням, а по часам, его чело прорезали новые морщины, а взгляд становился все более отрешенным. Я видела, как придворные, еще недавно смотревшие на меня с обожанием, теперь отводили глаза, перешептывались за моей спиной. Их любовь, такая яркая и безоговорочная, постепенно вытеснялась опаской, а затем и откровенным страхом. Я была их Искусницей, но я становилась и их Призраком. И в глубине души я понимала: их страх был оправдан.

А потом наступило то самое, багровое полнолуние. Воздух в моих покоях был густым и тяжелым, словно перед грозой. Луна, поднявшаяся над парком, была не серебряной, а цвета запекшейся крови, и ее свет не освещал, а осквернял все, к чему прикасался.

Шепот начался не как обычно, с нарастания, а сразу — оглушительным гулом, ворвавшимся в сознание. Он был не один — это был хор миллионов голосов, сливавшихся в один требовательный рев: «ОТВЕРЗИСЬ!»

И я не выдержала. Годы страха, подавления, борьбы — все это лопнуло, как переполненный сосуд. Я больше не могла просто слушать.
— ХВАТИТ! — крикнула я в ответ, и мой собственный голос прозвучал чужим, звенящим, как лопнувшая струна.

В ту же секунду зеркало в резной раме — то самое, что уже много лет было пустым, — взорвалось. Но осколки не упали. Они повисли в воздухе, каждый — идеально отполированный, каждый показывал не мое отражение, а иную реальность. В одном — город, объятый зеленым пламенем, в другом — пустыня под черным небом, в третьем — река, текущая вспять, из мира мертвых в мир живых. Десятки искаженных, горящих миров смотрели на меня этими стеклянными очами.

А из меня вырвалась Тень.

Это была не просто тень от тела. Это была живая, пульсирующая тьма, что клубилась вокруг меня, поглощая багровый лунный свет. Она ударила в стены, в потолок, и на миг весь замок, все королевство погрузилось в кромешную, беззвездную мглу. Я чувствовала, как ткань реальности трещит по швам, как та самая граница между мирами, которую я должна была хранить, истончилась до паутинки, и эта паутинка была я.

Глава 3

Иван

Я стоял и смотрел, как черный всадник уносит Марью в ночь, и в горле у меня стоял ком из бессильной ярости. Она сидела перед ним, ее светлые волосы развевались на ветру, такая хрупкая на фоне этой темной гротескной фигуры. Он уносил мою Марью! Ту, на которой я женился бы. С которою мы бы объединили два королевства — Солнечный Град и мой Северный Утес. Это было решено еще годами, мы с отцом все продумали! Это была не любовь, а чистый расчет! А сейчас какое-то чудище, порождение кошмаров, рушило все наши планы, крадя мое будущее, как вор крадет кошель!

Я развернулся и влетел в тронный зал, где король стоял бледный, опираясь о спинку своего кресла.
— Почему вы не трубите тревогу?! — выкрикнул я, не скрывая ярости и не выбирая слов. Мой голос гулко отдавался под сводами. — Собирайте дружину! Ее надо спасать, пока они не скрылись в лесу!

Король медленно повернул ко мне лицо. Его взгляд был пустым, отрешенным.
— Спасать? — переспросил он так, словно я говорил о том, чтобы полить цветы в саду, а не о жизни его дочери. Потом он моргнул, и в его глазах что-то прояснилось. — Ах, да! Спасать! — Он произнес это с какой-то странной, запоздалой театральностью, словно только сейчас вспомнил свою роль.

Во мне все закипело.
— Вас заколдовали! — закричал я, обращаясь уже не только к нему, но и к придворным, которые начали сбегаться на шум. Я говорил громко, четко, чтобы каждый услышал. — Короля заворожил Кощей! Он парализовал его волю!

Король покачал головой, и в его взгляде мелькнула бесконечная усталость.
— Никто меня не заколдовал, Иван. Я просто… в шоке. Потерял дочь.

— Ее надо спасать! — повторил я, сжимая кулаки. Мы стояли здесь, болтали, а тот монстр уносил ее все дальше!

— Надо, — безжизненно согласился король. Он обвел взглядом собравшуюся толпу — перепуганных служанок, растерянных стражников, придворных с вытаращенными глазами. — Кто пойдет спасать принцессу? — провозгласил он, и его голос прозвучал слабо, без царственной мощи.

Воцарилась тишина. Все стояли и глазели, переминаясь с ноги на ногу. Никто не рвался в бой. Никто не хватал оружие. Я смотрел на них с презрением. Трусы. Жалкие трусы.

— А что взамен? — раздался чей-то робкий голос из толпы.

Король задумался на мгновение, будто просчитывая выгоду, а не отдавая приказ о спасении собственного ребенка.
— Руку принцессы, — сказал он наконец. — И королевство в придачу. Тот, кто вернет Марью, станет ее мужем и наследником Солнечного Града.

Вот оно. Законный повод. Теперь это был не просто порыв, а официальная миссия.
— Я пойду! — тут же, не раздумывая, отозвался я.

Еще пара парней, молодых дворян, жаждавших приключений и славы, неуверенно вышли вперед.
— И я…
— Я тоже.

Король взглянул на нас, на эту маленькую кучку «добровольцев». Его взгляд скользнул по мне, и в нем я прочитал не надежду, а что-то другое… Сожаление? Нет, показалось.
— Хорошо, — тихо сказал он. — Езжайте.

Я развернулся на каблуках, отшвырнув прочь последние сомнения, и ринулся прочь из тронного зала. Камни под ногами были не просто камнями — это была дорога к моей судьбе. В ушах стоял гул собственной крови, и в его ритме выстукивалось одно: Марья. Кощей. Война.

План складывался в голове сам собой, ясен и жёсток, как отточенный клинок.
«Сначала — гонцы, — мысленно прикидывал я, сбегая по лестнице двумя ступенями за раз. — В Северный Утес. Пусть отец вышлет мне на подмогу «Стальную Гвардию». Не этих размякших придворных щеголей, а настоящих воинов, что дышат сталью и льдом».

Я ворвался в казармы, где мои личные дружинники, человек двадцать, играли в кости.
— Подъем! — рявкнул я, и мои слова, как бич, хлестнули их по спинам. Они вскочили, кости посыпались на пол. — Кощей Бессмертный похитил принцессу Марью. Король обещал ее руку и королевство тому, кто вернет ее. Это будем МЫ!

В глазах у них вспыхнул не страх, а алчный, хищный огонь. Идеально!

— Семён, — я обратился к своему капитану, коренастому верзиле со шрамом через глаз. — Собери отряд. Лучшие. Только лучшие. И найди мне Волкодава. Того самого следопыта.

Семён хмыкнул, вытирая потный лоб:
— Волкодав? Он, княжич, того… с приветом. Говорят, с лешими водится.
— Мне нужен тот, кто найдет след, где другие и дороги не видят! — отрезал я. — Заплачу ему золотом, сколько попросит. Не сомневаюсь, что казна Солнечного Града будет к нашим услугам.

Я уже видел это перед собой: наш отряд, закаленный в северных походах, идущий по следу нечисти. Я видел, как мы находим это логово, этот прогнивший замок на краю света. Я видел, как мы проламываем его ворота, как мои воины рубят этих оживших скелетов, эту пародию на армию.

«Они думают, что он бессмертный? — с презрением думал я. — Нет ничего бессмертного перед сталью и волей. Мы найдем его слабость. Мы вырвем ее. Я верну себе царство».

Я уже стоял в конюшне, сам оседлывая своего вороного жеребца по имени Гром. Он всхрапывал, чувствуя мое возбуждение.
— Спокойно, боевой конь, — прошептал я, затягивая подпругу. — Скоро мы с тобой покроем себя славой.

Я представлял себе ее лицо, когда я ворвусь в ее темницу. Она будет плакать от счастья, бросаться мне в объятия. А я буду стоять, суровый и победоносный, с мечом, окровавленным в бою с самим Кощеем.

— Я верну тебе твое будущее, Марья, — пробормотал я, выводя Грома на плац. — Наше будущее.

И вот мы уже выезжали из ворот Солнечного Града — я, мои дружинники, а впереди, на тощей кляче, восседал тот самый Волкодав, закутанный в звериные шкуры и бурчащий что-то себе под нос. Народ смотрел на нас с надеждой, с восхищением. Они видели героев.

Я оглянулся на уходящий вдаль шпиль королевского замка.
«Жди, король, — мысленно обратился я к нему. — Я верну тебе дочь. И заберу себе твое королевство. Это та цена, которую ты сам назначил. И все увидят… все поймут, кто настоящая сила в этих землях. Не колдуны в своих башнях, не сказочные монстры, а сталь, воля и я».

Глава 4

Марья

Ветер свистел в ушах, вырывая слезы и унося их куда-то назад, в прошлую жизнь. Я вцепилась в луку седла, стараясь не касаться темного плаща Кощея, что развевался за моей спиной, как крыло. Но страх постепенно отступал, сменяясь ошеломляющим благоговением.

Мы не скакали по дороге. Мы летели. Буквально. Копыта вороного коня не стучали по земле, а отталкивались от самой воздуха, и под нами проплывали спящие леса, похожие на бархатные одеяла, серебристые ленты рек и темные пятна озер, в которых купалась багровая луна. Воздух был холодным и чистым, пахнущим хвоей, ночной фиалкой и чем-то еще, неизвестным мне — озоном и звездной пылью. Я рискнула обернуться. Огни Солнечного Града были уже крошечными, как рассыпанные булавки, а потом и вовсе растворились в темноте. Крик Ивана давно затерялся в поднебесье. Остались только мы, ночь и бескрайнее небо.

Я ждала ужаса. А увидела… красоту. Суровую, не для всех предназначенную, но оттого не менее величественную.

Вскоре вдали, на высокой скалистой гряде, показался замок. Он не был черной, зловещей крепостью из моих кошмаров. Он был высечен из темно-серого, почти черного камня, который сливался с ночным небом, и лишь лунный свет выхватывал его строгие, устремленные ввысь линии. Башни были не коренастыми и приземистыми, а изящными, остроконечными, словно копья, воткнутые в землю, чтобы оградить мир от того, что по ту сторону. В высоких узких окнах горел не зловещий багровый свет, а ровное, спокойное золотое сияние, обещавшее не пыточную, а библиотеку или теплый очаг.

Конь плавно пошел на снижение и бесшумно приземлился на широком внутреннем дворе, вымощенном темным гладким камнем. Я ожидала увидеть черепа и скелетов. Вместо этого по периметру, недвижимо, как изваяния, стояли стражи в доспехах из полированного темного металла, украшенных приглушенным серебряным узором. Их позы были полны собранной мощи, а лица, скрытые за поднятыми забралами, дышали не смертью, а суровой, вечной готовностью. Я узнала их. Не в лицо, конечно. Но я читала о них в балладах — о величайших героях, пропавших без вести в разных эпохах. Легенды считали их павшими. А они… они просто нашли себе нового господина и вечную службу.

Кощей легко соскользнул с седла, его движения были исполнены странной, хищной грации. Затем он обернулся ко мне и поднял руки, чтобы помочь мне слезть. Я, все еще дрожа, оперлась на его руки и спустилась на землю, ноги у меня подкосились от долгого напряжения и невероятности происходящего.

И тогда он сбросил капюшон…

Я замерла, ожидая увидеть иссохший череп, обтянутый кожей, или безглазые впадины. Но передо мной был молодой мужчина. Очень красивый. Лицо с резкими, аристократическими чертами, бледной, почти фарфоровой кожей и глазами цвета старинного серебра, в которых стояла такая же вечность, как и в его замке. В них не было ни злобы, ни безумия. Лишь глубокая, неизмеримая усталость и спокойная, всепонимающая ясность.

— Вам лучше отдохнуть после перелета, — произнес он. Его голос был низким, бархатным, без единой ноты угрозы. Он звучал так, будто предлагал чашку чая после долгой дороги.

Он обернулся к тенистой арке, ведущей в главную цитадель.
— Агафья!

Мгновенно, словно из самой тени, появилась женщина. Симпатичная, круглолицая служанка лет сорока, в темном, но опрятном платье, с добрыми и умными глазами.

— Да, господин?
— Проводи нашу гостью в ее покои. Покажи ей замок. Устрой все, как надлежит.

Агафья кивнула и мягко улыбнулась мне.
— Пожалуйте, светлая гостья. Не извольте бояться. Вы в безопасности.

Я бросила последний взгляд на Кощея. Он стоял, наблюдая за нами, его высокий силуэт четко вырисовывался на фоне звездного неба. Он не был чудовищем. Он был… Стражем. И этот замок был не склепом. Он был крепостью на краю мира. И впервые за многие годы шепот в моей душе затих, не в страхе, а в почтительном молчании. Возможно, отец был прав. Возможно, я, наконец, нашла то место, где могу обрести покой.

Я последовала за Агафьей, и мои ноги, налитые свинцом от усталости и пережитого, с трудом переставлялись по гладкому темному камню пола. Но глаза мои были широко раскрыты, и я жадно впитывала каждую деталь.

Мы вошли под своды главной цитадели, и я замерла. Я ожидала сырости, плесени и костяных канделябров. Вместо этого меня встретил просторный вестибюль, поражающий своей строгой, почти мистической красотой.

Стены были сложены из того же темно-серого камня, но они не давили. Высоченные стрельчатые своды терялись где-то в вышине, в тенях, и оттуда струился мягкий, рассеянный свет, исходящий от огромных светильников, похожих на застывшие в воздухе звезды или шаровые молнии, заключенные в невидимые сферы. Они не горели огнем, а именно светились, наполняя зал холодным, но не враждебным сиянием.

— Это… не похоже на склеп, — прошептала я, не в силах сдержать изумления.

Агафья обернулась и улыбнулась, ее доброе лицо казалось еще теплее в этом таинственном свете.
— А он и не склеп, голубушка. Цитадель Стражей — так мы его зовем. Здесь нет смерти. Здесь — Порог.

Она повела меня дальше, по широкой галерее. С одной стороны тянулись высокие арочные окна, сквозь которые лился лунный свет, ложась на пол причудливыми серебристыми узорами. С другой — стены были украшены не портретами предков и не охотничьими трофеями, а гобеленами и барельефами невероятной работы. На них были изображены не битвы и пиры, а звездные карты, схемы планетарных сфер, сложные символы равновесия и… люди в тех самых темных доспехах, что я видела во дворе. Они стояли на страже у каких-то сияющих врат, отражали тенистых существ или просто наблюдали, скрестив руки, за ходом далеких звезд.

— Кто они? — спросила я, останавливаясь у одного из гобеленов, где был выткан воин с мечом, пламя на котором казалось живым.

— Те, кого мир считает павшими, — тихо ответила Агафья. — Великие герои, маги, воины. Они не умерли. Они принесли вечную клятву Хранителю. Они — Вечная Стража. Их тела больше не стареют, их воля не слабеет. Они — щит, что отделяет наш мир от Иного.

Глава 5

Марья

Утро застало меня у окна. Я смотрела, как первые лучи солнца окрашивают вершины далеких гор в розовый цвет, и не могла поверить, что этот суровый, прекрасный пейзаж — теперь часть моей жизни. В дверь постучала Агафья.

— Госпожа Марьяна, завтрак подан. Вас ждут.

Меня ждут? Кто? Я последовала за ней по бесшумным каменным коридорам, на этот раз освещенным мягким утренним светом. Она привела меня не в огромный, пугающий трапезный зал, а в уютную, солнечную комнату с панорамным окном, выходящим в тот самый Сад Предела. Стол был накрыт на двоих. И за одним из приборов сидел он.

Кощей был без плаща, в простом темном камзоле, и в солнечных лучах его черные волосы отливали синевой, а серебряные глаза казались более светлыми, почти прозрачными. Он читал свиток, неторопливо доедая кусок запеченной груши. Картина была настолько мирной и… обыденной, что это сбивало с толку.

Я подошла к столу и замерла, не решаясь нарушить эту идиллию и сесть без приглашения.

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах не было ни ледяной суровости, ни усталости прошлой ночи.
— Доброе утро, Марьяна, — произнес он. Его голос звучал тише, приглушеннее, будто чтобы не спугнуть утренний покой. — Как спалось?

— Спасибо, — ответила я, и мой собственный голос показался мне хриплым от волнения. — Хорошо.

— Присаживайся, — он кивнул на свободный стул.

Я послушно опустилась на него, и Агафья тут же подала мне тарелку с воздушными оладьями, золотистым медом и свежими ягодами, которых в это время года не могло быть ни в одном королевстве. Я принялась есть, чувствуя, как он наблюдает за мной. Он видел, как дрожат мои руки, видел страх в моих глазах, но молчал

Это молчание стало давить на меня сильнее любых слов. Мне нужно было знать. Потребность понять, кто он на самом деле, пересилила страх.

— А где… остальные? — наконец выдохнула я, отрывая взгляд от тарелки.

Он отложил свиток, его лицо выражало легкое недоумение.
— Какие остальные?

— Девушки, — прошептала я. — Тех, кого ты… похищаешь и уносишь к себе в замок. Где они все?

Сначала его брови удивленно поползли вверх, а потом он рассмеялся. Это был не злой и не надменный смех, а искренний, глубокий, от которого в уголках его глаз собрались лучики морщинок. Он вдруг показался… моложе.

— Ты веришь в эти сказки? — вытер он слезу, все еще улыбаясь. — Ну что ж, — он сделал серьезное лицо, но в глазах так и прыгали чертики. — Они в камерах. В самом сыром погребе. После завтрака Агафья тебе покажет, если хочешь составить им компанию.

Я смотрела на него, не понимая, шутит он или говорит правду. Сердце упало.
— Я ничего смешного не вижу, — холодно сказала я, отодвигая тарелку.

Он перестал смеяться, и его взгляд снова стал серьезным, но мягким.
— Прости, Марьяна. Не следовало подшучивать. Никаких других девушек здесь нет. Ты — первая, кто переступил порог этой цитадели в качестве гостя за последние… — он задумался, — …о, лет триста. Может, больше. Все эти сказки о похищенных царевнах — выдумки. Людям проще бояться непонятного «чудовища», чем признать, что кто-то охраняет их сон, пока они сами беззаботно пируют.

Мы допивали чай в молчании, но теперь оно было другого свойства. Оно было задумчивым. Он разрушал все мои представления о нем, одно за другим. И я смотрела на него, этого красивого, одинокого мужчину, завтракающего в солнечной комнате, и не знала, что думать. Чудовище? Или самый несчастный и оклеветанный человек, вернее, существо, которого я когда-либо встречала?

Он допил свой чай, поставил фарфоровую чашку на стол с тихим, точным звоном и поднялся. Его движения были беззвучными и полными той же нечеловеческой грации, что и вчера. Он направился к двери, и меня вдруг охватила паника. Он уходит. А я? Что мне делать в этом огромном, незнакомом замке, полном легенд и теней?

— А я? — мой голос прозвучал громче, чем я хотела, выдавая мое смятение. — Что делать мне?

Он остановился на пороге, не оборачиваясь.
— Тебе? — он произнес это так, словно вопрос был действительно сложным. Потом медленно повернулся, и в его серебряных глазах заплясали знакомые уже искорки насмешки. — Проверь камеры. Может, найдешь тех самых пленниц. Составь компанию.

В его тоне было столько неподдельного веселья, что моя тревога начала сменяться раздражением.
— Кощей, это уже не смешно, — сказала я, скрестив руки на груди. Я старалась говорить строго, но вышло скорее обиженно.

Он замер. Вся легкость мгновенно испарилась с его лица. Он сделал шаг ко мне, и его взгляд стал пристальным и серьезным.
— Кощей это прозвище, — тихо, но очень четко произнес он. — Меня зовут Казимир. Разве тебе отец не говорил?

Это имя — Казимир — прозвучало так же неожиданно, как если бы камень заговорил. Оно было красивым, человеческим, полным достоинства. Оно совершенно не подходило к образу кровожадного колдуна.
— Нет, — честно ответила я. — Ни слова.

— Странно, — он слегка нахмурился, будто пытаясь разгадать замысел моего отца, но затем махнул рукой. — Ладно. Сегодня отдохни. Осмотрись. У меня есть дела. А с завтрашнего дня, — его взгляд снова стал собранным и пронзительным, — Начнем твое обучение. Ведь ты за этим сюда приехала? Или… — он снова сделал паузу для драматического эффекта, и уголки его губ поползли вверх, — …или, как сказал твой друг Иван, я тебя все-таки похитил? Ну что, пойдешь в темницу добровольно? Или мне придется тащить тебя силой? — Он снова улыбнулся, и эта улыбка была одновременно и опасной, и очаровательной.

Мой мозг застопорился на одной фразе.
— Похитил? — переспросила я, чувствуя, как глупею.

— Да, — кивнул Казимир, словно сообщая о погоде. — Он уже собирается тебя спасать. Бряцает оружием, даже свою северную гвардию призвал. Очень трогательно. Настоящий герой, молодец.

У меня похолодело внутри. Иван. Горячий, импульсивный, не признающий полутонов Иван. Он не мог просто оставить все как есть.
— Я не знала… Мне нужно ему сказать, что меня не нужно спасать! Что я здесь по своей воле!

Глава 6

Марья

Дверь за Казимиром закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Я осталась одна в просторной солнечной комнате, и тишина, наступившая после его ухода, была оглушительной. Чувствовала я себя так, будто меня только что пронесли на крыльях урагана — все внутри перевернулось, закружилось, а потом меня аккуратно, почти нежно поставили на твердую землю, оставив в полном недоумении. Мои мысли метались, цепляясь за обрывки фраз: обучение... Иван с его гвардией... Казимир... Это имя, такое человеческое, такое земное, не укладывалось в образ вечного стража. А его шутки... колючие, загадочные, от которых я не понимала, смеяться мне или обижаться.

Бесшумно, как тень, к столу подошла Агафья. Звон фарфора, который она собирала, был единственным звуком, нарушающим тишину. Ее спокойное, привычное присутствие действовало на меня умиротворяюще, словно якорь, не дающий унестись в море тревожных догадок.

— Агафья, — тихо позвала я, не в силах больше держать вопросы в себе. — Скажи мне честно... Его правда зовут не Кощей? И эти... девушки? Он правда ни одну не похищал?

Она поставила одну чашку на другую с легким звоном и улыбнулась, ее взгляд уплыл куда-то вдаль, словно она перебирала в памяти старые, пожелтевшие от времени свитки.
— Похищал, голубушка, как же без этого, — сказала она, и мое сердце неприятно и тревожно екнуло. Но прежде чем успела я что-то подумать, она добавила, и в ее голосе зазвучала теплая, почти материнская снисходительность. — По молодости лет, по горячности крови. И только по обоюдному согласию, заметь. Ну, знаешь, бывало... романтические такие побеги от строгих родителей, когда страсть кипит, а долг спать не дает. — Она вздохнула, смахнув с края стола невидимую соринку. — А люди... люди из-за страха да боязни непонятного прозвали его Кощеем. Сухим, бесплодным, злым. А так-то да, светлая, его истинное имя — Казимир. А если уж по-простому, без всяких там церемоний и регалий... можно просто Мир.

Мир. Ирония этого имени, данного тому, кого весь мир считал воплощением хаоса и смерти, была столь велика и так неожиданна, что я чуть не рассмеялась — горьковато, с облегчением. Казимир. Мир. В его строгом спокойствии, в упорядоченности его замка было больше настоящего мира и гармонии, чем во всем моем шумном, солнечном, но таком хрупком королевстве.

— Агафья, — снова обратилась я к ней, и в моем голосе уже звучала не тревога, а жадное любопытство. — Покажешь мне замок? Настоящий? Не только парадные залы, которые и так прекрасны. Хочу увидеть все.

— А почему бы и нет? — охотно согласилась она, ее глаза блеснули. — Пойдем, светлая гостья, я покажу тебе истинные владения моего господина. Увидишь, что наша цитадель это не просто камни.

И началось путешествие, от которого у меня захватывало дух и кружилась голова. Мы прошли через Длинную Галерею Стражей, где портреты великих героев, давно присягнувших Казимиру, смотрели на нас с безмолвным одобрением, и казалось, что их застывшие взгляды провожают новую ученицу. Агафья привела меня в оружейную палату, и это было не складское помещение, а святилище. На стенах висели не просто мечи и доспехи — это были артефакты, живые легенды. Клинки, выкованные из лунного света, щиты, поглощавшие любое колдовство, латы, на которых были вычеканены карты далеких созвездий. Каждый предмет дышал историей и немыслимой силой.

Потом мы заглянули в библиотеку. Здесь не пахло пылью и тлением, как в библиотеке моего отца. Здесь пахло озоном после грозы, временем и звездной пылью. Книги были не из пергамента и кожи — их страницы были из резного камня, светящегося дерева и текущего, словно ртуть, металла. Я провела пальцем по одному такому фолианту, и символы на нем вспыхнули мягким синим светом.

Но самым потрясающим открытием стало то, что ждало меня в самом сердце замка, в конце узкого, ничем не примечательного коридора, за тяжелой дверью из темного, почти черного, отполированного временем дерева. Агафья приоткрыла ее беззвучно, и мы вошли в круглую, абсолютно пустую комнату без окон. И в центре... стояло зеркало. Но это было не зеркало. Его рама была выточена из цельного куска лунного камня, который светился изнутри холодным, мерцающим светом. А поверхность... она не отражала ни меня, ни Агафью, ни стены. В ней колыхались, переливаясь и сменяя друг друга, туманные, живые образы: то знакомые башни Солнечного Града, то незнакомые пустыни под ядовито-зеленым небом, то величественные спирали далеких галактик.

— А это... что? — прошептала я, заворожено глядя на сияющий, пульсирующий портал. Во мне все замерло.

— Это не зеркало, голубушка, — так же тихо, почти благоговейно ответила Агафья. — Это Взгляд. Око, что соединяет наш мир и мир... тот. Тот, что по ту сторону Порога, что за гранью. Господин Казимир проводит здесь долгие часы, всматриваясь в эти глубины. Чтобы знать. Чтобы видеть, что там творится. Чтобы быть готовым в любой миг.

Я сделала шаг ближе, потом еще один. От поверхности веяло холодом, но не смертельным, а тем, что царит в межзвездной пустоте. Мне почудилось, что из глубины доносится тихий, низкочастотный гул — песня самой вечности, биение сердца мироздания. И это не был тот зловещий, зовущий шепот из моих кошмаров. Это был... нейтральный, всеобъемлющий звук бытия.

И глядя в эту бездну, в этот хаотичный калейдоскоп миров, я вдруг с абсолютной, кристальной ясностью все поняла. Казимир не был ни чудовищем, ни похитителем. Он был часовым. Одиноким стражем, вечно стоящим на самой кромке бездны, чтобы ни одна тень, ни один хаос не просочился в наш мир. Его колкости, его отстраненность, его странные шутки — это не равнодушие. Это доспехи. Защита того, кто видел слишком много, кто нес на своих плечах бремя, неподъемное для простого смертного, и не мог позволить себе слабости.

******************************************

Дорогие мои! Приглашаю вас в свою книгу

Обед с призраком

https://litnet.com/shrt/IY2A

Глава 7

Марья

На следующее утро солнечные лучи, пробивавшиеся через высокие витражные окна столовой, казались особенно яркими. Мы с Казимиром завтракали в том же комфортном молчании, что и вчера. Когда он отпил последний глоток чая, его серебряные глаза встретились с моими через стол.

— Готовься к уроку, Марьяна, — произнес он, и его голос прозвучал как официальное, но не грозное объявление. — Жду тебя в Обсидиановом зале через полчаса. Не опаздывай.

Он отодвинул стул, и его темный силуэт растворился в дверном проеме. Я осталась сидеть, сжимая в пальцах теплую фарфоровую чашку. Легкий мандраж смешивался со жгучим любопытством, создавая странное, щекочущее нервы ощущение.

Ровно через тридцать минут, проведенных в тщетных попытках унять дрожь в коленях, я стояла на пороге Обсидианового зала. Это место поражало воображение. Гладкие стены, пол и высокий сводчатый потолок были выточены из цельного черного обсидиана и отполированы до зеркального блеска. В них отражались плавающие в воздухе светящиеся сферы, чей холодный свет дробился на тысячи мелких зайчиков. В центре комнаты на полу был выложен огромный, в три человеческих роста, круг из серебряных рун. Они мерцали приглушенно, словно дремлющие звезды. В самом эпицентре этого круга стоял Казимир. Его темная, почти аскетичная одежда сливалась с камнем, и лишь бледное лицо и кисти рук, сложенные за спиной, резко выделялись в этом царстве тьмы и отражений.

— Заходи, — его голос, усиленный потрясающей акустикой зала, мягко отразился от стен и обволок меня со всех сторон. — И закрой дверь. Плотно.

Я толкнула тяжелую дверь, и та закрылась с тихим, но весомым щелчком, изолируя нас от внешнего мира. Сделав несколько неуверенных шагов по идеально гладкому, чуть скользкому полу, я почувствовала, как сердце забилось чаще.

— Не бойся, — сказал он, и в его интонации я уловила легкую улыбку. — Круг не активирован. Пока что. Встань напротив меня, здесь. — Он указал на точку у внешнего края серебряного узора.

Я заняла указанное место, чувствуя себя немного нелепо и очень уязвимо.

— Отец учил меня основам, — начала я, чтобы заполнить тягостную паузу. — Заговорам, защитным символам, простым лечебным заклятьям…

— То, чему учил тебя отец, — мягко, но безжалостно прервал он меня, — Было детскими стишками. Колыбельными, которые должны были убаюкать и усыпить то, что живет в тебе. Они создавали барьер, а не давали понимание. Сегодня мы начнем знакомиться с твоей силой по-настоящему. Не для того, чтобы запереть ее поглубже. Для того, чтобы услышать, что она хочет сказать.

Он сделал легкое, почти небрежное движение рукой, и серебряный круг вокруг нас вспыхнул ослепительным, холодным светом. Воздух в зале затрепетал, наполнившись озоном и статическим электричеством, от которого зашевелились волосы на моих руках.

— Я не буду просить тебя вызывать пламя или двигать горы, Марьяна. Это придет позже, как следствие. Сначала — самые основы. Самый фундамент. Закрой глаза.

Я послушалась. Темнота под веками после ослепительного блеска обсидиана и серебра показалась абсолютной, густой, как чернила.

— Ты слышишь собственное сердцебиение? Свой пульс? — его голос стал тише, но от этого только четче. Он звучал не снаружи, а прямо у меня в голове, глубоко в сознании.

— Да, — выдохнула я.

— Прекрасно. А теперь прислушайся глубже. К тому, что бьется в такт с ним, но не является его частью. К тому, что дремлет в твоей крови, в самой глубине костей. Не пытайся его контролировать, сжать или оттолкнуть. Просто… отметь его присутствие. Как ты отмечаешь шум ветра за окном или далекий раскат грома.

Я сосредоточилась, отбросив страх. Сначала ничего, кроме собственного неровного дыхания и навязчивого стука в висках. Потом… да, что-то еще. Еле уловимое. Не звук, а скорее низкочастотная вибрация, исходившая из самого моего центра. Глубокий, мощный гул, похожий на отдаленный прибой или на гул земной толщи. Он был древним и безличным.

— Я… чувствую что-то, — наконец прошептала я, боясь спугнуть это ощущение. — Как гул. Глубокий гул.

— Хорошо, — его мысленный голос прозвучал с одобрением. — Это и есть он. Фундамент. Первозданная мощь, с которой ты родилась. Теперь… попробуй сделать его чуть громче. Не силой воли, не приказом. Просто пригласи его. Мысленно открой ему дверь. Как приглашают старого, давно забытого друга войти в комнату.

Это было невероятно сложно. Каждая клеточка моего тела, годами приученная подавлять и бояться эту силу, яростно сопротивлялась. Я чувствовала, как по коже бегут мурашки, а в висках нарастает давящее напряжение. Я сосредоточилась на образе — не на страхе, а на любопытстве. На желании наконец-то увидеть того, кто жил со мной всю мою жизнь. Я мысленно протянула руку…

И гул отозвался.

Он не набросился, не взорвался. Он просто стал чуть слышнее, гуще, объемнее. Я почувствовала странное, согревающее изнутри тепло, разливающееся по жилам, но не жгучее, а успокаивающее, как глоток выдержанного коньяка в лютую стужу. Оно было… знакомым.

— Я… думаю, получилось, — с трудом выговорила я, сама не веря в это.

— Теперь открой глаза, Марьяна, — прозвучала команда.

Я открыла. И ахнула, не в силах сдержать восторг и ужас.

Я вся была окутана легким, переливающимся сиянием. Оно исходило от моей кожи, как тепло от раскаленного металла, переливаясь цветами от темного аметиста до цвета расплавленного золота. Тени в зале, которые до этого лежали смирно, вдруг ожили. Они тянулись к моим рукам, обвивали запястья, как шелковые ленты, но в их прикосновении не было ничего пугающего — лишь почтительное, почти нежное любопытство.

Казимир смотрел на меня, и в его обычно холодных, как лед, серебряных глазах я увидела не усталость, а живой, пытливый интерес, смешанный с чем-то похожим на удовлетворение.

— Итак, — тихо сказал он, и на этот раз его голос прозвучал не в голове, а в зале, — Мы познакомились. Это только самое начало пути. Но это хорошее, очень хорошее начало. Сияние вокруг тебя — это не колдовство в привычном смысле. Это твоя истинная сущность, которая наконец-то почувствовала себя в достаточной безопасности, чтобы проявиться.

Глава 8

Марья

Время в замке текло по-иному, не так, как в мире людей. Дни, похожие друг на друга, как капли дождя на стекле, сливались в недели. И каждый день был отмерян часами изнурительных уроков в Обсидиановом зале.

Эти часы были одновременно пыткой и благословением. К концу каждого занятия я чувствовала себя выжатой досуха, как тряпка после уборки всего замка. Мышцы ныли от постоянного статического напряжения — ведь магия текла не только через разум, но и через плоть. Разум был измотан до предела, перегружен новыми ощущениями, чужими языками энергии и собственными, вывернутыми наизнанку, страхами. Голова гудела, словно после долгого плача. Но под этой физической усталостью, глубоко внутри, пылал странный, неугасимый огонь. Огонь познания и роста. Это было мучительно, больно, невыносимо… и невероятно.

Казимир оказался безжалостным учителем. Он никогда не повышал голос. Его бархатный бас всегда оставался ровным и спокойным, будто он комментировал погоду, а не мое бессилие. Но его точные, отточенные, как лезвие, замечания ранили куда больнее любого крика.

— Нет, Марьяна. Снова. Ты борешься, как дикий зверь в силке. Перестань бороться. Позволь энергии течь через тебя, как воде по руслу. Ты — не плотина. Ты — река.

— Страх — это петля на шее твоей силы. Чем сильнее ты дергаешься, тем туже затягивается узел. Ослабь хватку. Дыши.

— Ты все еще думаешь как человек, запертый в пяти чувствах. Это тюрьма. Перестань. Чувствуй то, чего нет. Слушай тишину между нотами.

Он не учил меня заклинаниям в привычном смысле. Не показывал свитки с древними текстами. Он учил меня языку самой магии, грамматике мироздания. Я училась чувствовать ток энергии, пульсирующий в древних камнях замка, различать на вкус — да-да, именно на вкус! — разные оттенки теней: горьковатый вкус страха, острое послевкусие гнева, сладковатый привкус покоя. Я училась слышать не звуки, а паузы между ними, и в этих паузах скрывалась целая вселенная.

После таких уроков я едва волочила ноги, добираясь до своих покоев. Частенько я не имела сил даже раздеться — падала на кровать в платье, пропитанном запахом озона и статики, и проваливалась в сон, похожий на очередной урок. Мои сны были наполнены пляшущими рунами, гулом первозданной силы и силуэтом учителя, чьи серебряные глаза наблюдали за мной даже в мире грез.

И все же, как это ни парадоксально, это было самым захватывающим, самым значимым периодом в моей жизни. Я познавала не магию — я познавала себя. И в этом была горькая, пьянящая радость.

Но была в этом новом мире и другая, тихая, ноющая боль, которую никакое количество уроков не могло заглушить. Кроме этих изматывающих, но таких живых часов в зале и редких, церемонных, обставленных правилами завтраков в солнечной гостиной, я его больше не видела. Замок был огромен, лабиринтом залов, галерей и башен. И он, его хозяин и повелитель, бесследно растворялся в его бесконечных коридорах. Иногда, лежа в кровати, мне чудился скрип половицы или отзвук шага где-то рядом. Я вскакивала и выбегала в коридор, но находила его пустым и безмолвным, лишь призрачный свет ночных сфер дрожал на полированном камне.

Мне начало его не хватать. До физической тоски.

Это чувство было глупым, нелепым и совершенно неуместным. Я, должна была дрожать от страха и лелеять планы побега от своего похитителя-стража, ловила себя на том, что в тишине своей комнаты вела с ним долгие, подробные мысленные диалоги. Я мысленно спрашивала его о значении руны, что приснилась мне прошлой ночью. Делилась озарением, которое осенило меня за ужином, когда я разглядывала игру света в хрустальном бокале. Хотела услышать его мнение о древнем трактате по астрономии нездешних звезд, который я нашла в библиотеке.

Однажды, не в силах больше терпеть это внутреннее одиночество, я спросила Агафью. Мы обедали с ней на кухне — это стало моей новой, уютной привычкой, единственной возможностью хоть с кем-то поговорить по-человечески.
— Агафья, а Казимир… он всегда был таким… необщительным?

Агафья отложила ложку и взглянула на меня. В ее добрых, умных глазах плескалась целая бездна понимания и какой-то материнской грусти.
— Господин Казимир, голубушка, веками нес свое бремя в абсолютном одиночестве. Он забыл, а может, и никогда не знал, как это — быть просто… существом. Общаться. Шутить без причины. Говорить о пустом. Даже с теми, кого… к кому он чувствует расположение. Он глубоко убежден, что его долг — научить тебя владеть силой и обезопасить мир. А быть твоим товарищем, собеседником… он не считает это частью договора.

— Но я не хочу товарища! — вырвалось у меня с такой страстью, что я тут же покраснела и опустила глаза. — То есть, я хочу… я хочу понимать. Не только магию. А его. Почему он согласился стать Стражем? Что он чувствует, часами глядя в то зеркало-портал? О чем он думает, когда ночью смотрит на чужие звезды из окна своей башни? Он для меня… он перестал быть просто учителем. Он стал…

Я не договорила, смущенно замолчав. Агафья мягко вздохнула.

— Спроси его, светлая. Прямо спроси. Возможно, он и сам ждет, что кто-то осмелится задать эти вопросы. Кто-то, для кого он не Кощей и не Страж, а просто… Казимир.

Но я не осмеливалась. Стоило уроку закончиться, как он снова надевал маску бесстрастного, недосягаемого владыки цитадели. Он становился тем самым Кощеем из легенд, леденящим душу и сердце. А я — просто его ученицей, благодарной, старательной и одинокой в самой сердцевине его владений.

В тот вечер, стоя у своего огромного окна и глядя, как багровый закат медленно тонет в черных зубцах далеких гор, я поймала себя на горькой мысли. Самая трудная часть моего пребывания здесь — это не изнурительные тренировки, не боль в мышцах и не головокружение от новых знаний. Это — гулкая тишина в коридорах после уроков. Это — пустой стул напротив меня за ужином, накрытым для одного. Это — осознание, что тот, кто стал центром и смыслом моего нового мира, добровольно заключил себя в клетку, сплетенную из долга, одиночества и вековых привычек.

Глава 9

Марья

После очередного урока, когда мои ноги подкашивались от усталости, а в висках стучало от перенапряжения, я сделала вид, что покорно бреду к своим покоям. Сердце бешено колотилось — от остатков магии, от страха, от решимости. Свернув за угол, я прижалась спиной к шершавой, прохладной стене, затаив дыхание. Его шаги — ровные, неспешные, беззвучные — постепенно затихали в противоположном конце коридора. Подождав еще несколько мгновений, я ринулась вслед.

Он вышел через низкую боковую арку в Сад Предела. Сумерки уже застилали небо бархатным лиловым покрывалом, а причудливые светящиеся цветы начинали мерцать, словно крошечные фонарики, разбросанные по пепельной траве. Казимир замер посреди главной дорожки, его темный плащ почти сливался с наступающей ночью. Я присела за стволом дерева с серебристой, отслаивающейся корой, стараясь не производить ни звука.

— И долго ты будешь за мной следить, Марьяна? — его голос прозвучал ровно, без эмоций, словно констатация погодного факта. Он даже не пошевелился.

Я вышла из укрытия, отряхивая подол платья, хотя пыли на нем не было.
— Я не слежу, — сказала я, стараясь вложить в голос беззаботные нотки. — Просто гуляю. Дышу воздухом после урока. Ты же сам говорил, что нужно осмыслить новые ощущения.

Он медленно, почти нехотя повернулся. В сгущающихся сумерках его серебряные глаза светились холодным, почти фосфоресцирующим светом.
— Гуляешь? — он слегка склонил голову набок, и в его позе читалась утомленная насмешка. — Перебежками от одной колонны к другой, прижимаясь к стенам, как шпион из дешевого романа? Не знал, что принцессы нынче освоили такой… партизанский способ прогулки. Должно быть, пропустил этот выпуск придворного этикета.

Я почувствовала, как по щекам разливается горячая волна стыда.
— Ну иди, гуляй, — он махнул рукой, словно отгоняя назойливое насекомое, и снова начал разворачиваться, чтобы уйти.

Что-то острое и обидное кольнуло меня под сердцем.
— А с тобой можно? — выпалила я, прежде чем успела обдумать слова.

Он застыл на месте, но не оборачиваясь.
— Нет.

— А я хочу, — сказала я, делая самое глупое, жалобное и умоляющее лицо, какое только могла изобразить, и надеясь, что он почувствует это в моем дрогнувшем голосе.

Он обернулся. В его пронзительном взгляде я прочитала не гнев, а скорее глубокое, усталое недоумение, будто он наблюдал за редким видом бабочки, ведущей себя вопреки всем законам природы.
— Ты невыносима, — произнес он, но в его тоне не было злобы. — Хорошо. Но только не мешай. У меня есть дела.

Он повел меня по извилистой тропинке к небольшой каменной беседке, увитой лианами с фиолетовыми, мерцающими, как аметисты, листьями. Внутри, на столе из темного полированного камня, лежала массивная книга в потертом кожаном переплете. Казимир сел на каменную скамью, открыл фолиант на заложенной странице и погрузился в чтение, словно я была не более чем тенью, случайно упавшей на его путь.

Я постояла на пороге минуту, чувствуя, как глупая улыбка сходит с моего лица, оставляя после себя пустоту и разочарование.
— И это все? — не удержалась я, и в моем голосе прозвучала неподдельная досада. — Ты просто будешь… читать?

Он поднял на меня взгляд поверх страницы. Его выражение лица оставалось невозмутимым.
— А что не так? Книга очень интересная. «Трактат о влиянии лунных фаз на стабильность межмировых барьеров» XII издания, с комментариями архимага Альтея. Захватывающее.

— Я думала, ты займешься чем-то… волшебным, — пробормотала я. — Или важным.

— Это и есть важное, — он вернулся к чтению, и в его позе читалось окончательное решение диалога.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь мягким шелестом переворачиваемых страниц и отдаленным стрекотом ночных насекомых. Мне стало неловко просто стоять. Я подошла и села на скамью напротив, скрестив руки на груди. Отчаянно пытаясь разрядить атмосферу и пробить его ледяную броню, я начала болтать. Говорила о первом, что приходило в голову: о том, что суп за обедом был, на мой взгляд, пересолен; о странной птице с хрустальным оперением, которую видела сегодня утром у фонтана; о новом узоре для вышивки, которому меня научила Агафья.

Он не отрывал глаз от книги. Лишь изредка, в ответ на мою беспорядочную болтовню, он бросал короткие, отточенные, как кинжалы, фразы, от которых кровь снова приливала к моим щекам.

— Если тебе не нравится кухня Агафьи, замок не лишен альтернатив. Кухня в западном крыле полностью функционирует. Поваренных книг, правда, там нет. Придется полагаться на свою интуицию.
— Та «птица», которую ты видела, является элементалем низшего воздуха. И, настоятельно советую, не пытайся с ней подружиться или накормить. Их диета состоит из пыли и солнечных лучей. А твое дружелюбие может быть воспринято как агрессия.
— Вышивай себе на здоровье. Только избегай использовать шелк из кладовой в восточном крыле. Он пропитан… защитными составами. Может нейтрализовать твою магию на пару дней. Будет обидно, если в разгар урока ты не сможешь вызвать даже искру.

Каждая его реплика была одновременно ценным советом и ядовитой колкостью. Он не повышал голос, не проявлял раздражения. Он просто… возводил стену. Высокую, гладкую, неприступную стену из слов, за которой продолжал наслаждаться своим уединением и трактатом о межмировых барьерах. А я сидела по ту сторону, чувствуя себя все более одинокой, глупой и абсолютно ненужной, понимая, что проиграла эту битву, даже не успев понять, как ее нужно было вести.

Невыносимая тишина, прерываемая лишь шелестом его страниц, давила на меня сильнее, чем любое магическое напряжение в Обсидиановом зале. Он строил стену, а я чувствовала себя ребенком, который бьется кулачками в неприступную каменную глыбу. Отчаяние подступало к горлу, и слова понеслись сами, вырываясь наружу, словно прорвавшая плотину вода.

Я заговорила о доме. О Солнечном Граде. Сначала робко, потом все быстрее, с нарастающей тоской. Я рассказывала о том, как пахнет свежий хлеб из дворцовой пекарни по утрам, о шумных ярмарках, где торговцы зазывали покупателей, а уличные артисты жонглировали огнем. О праздниках, когда весь город утопал в гирляндах и музыке.

Глава 10

Иван

Чёрт побери, мы скачем уже седьмой день! Семь долгих, изматывающих дней, а этот проклятый лес не кончается. От бесконечной череды сосен и елей в глазах рябит, голова пухнет от однообразия. Я всматриваюсь в горизонт до рези в глазах, но не вижу ни замковых башен, ни крепостных стен, ни малейшего намёка на эту богом забытую цитадель Кощея! А этот оборванец… этот Волкодав! Я заплатил ему целый мешок золота, будучи уверен, что он знает все тропы! А он водит нас кругами, как слепой котят по подвалу! Я уже представлял себя на обратном пути, с Марьей в седле передо мной, её руки, обнимают меня, а мои воины смотрят на меня с восхищением. Победитель. Освободитель. А мы всё бредём в этой зелёной тоске.

— Иван, — капитан Семён подъехал ко мне так близко, что наши стремена чуть не столкнулись. Его лицо, обычно невозмутимое, было серым от усталости и пыли. — Люди на пределе. Лошади спотыкаются на ровном месте. Может, свернём, поищем хоть какую-то придорожную таверну? Хоть на одну ночь. Дать людям выспаться на настоящих постелях, а не на голой земле. Кости ноют, княжич, не до подвигов.

— Принц, — встрял молодой дружинник по имени Лучник, его голос срывался от усталости. — Капитан прав. Давайте хоть короткий привал устроим. Ну, куда она денется-то? Замок никуда не убежит. Мы его найдём, обязательно найдём, но с пустыми силами мы ему не страшны.

Их голоса, как назойливые комары, жужжали у меня в ушах. Изо дня в день одно и то же: «устали», «вымотались», «отдохнуть», «никуда не денется». А я-то видел! Я видел, как это чёрное исчадие ада уносило её в ночную тьму! Каждый потерянный день — это день, который она проводит в лапах этого монстра!

В какой-то момент во мне что-то сорвалось. Терпение, разум, что угодно. Я резко развернул своего Грома и в два прыжка оказался рядом с Волкодавом. Тот, как всегда, сгорбившись, сидел на своей жалкой, костлявой кляче, будто слившись с ней воедино.

— Слушай сюда, лесной отброс, — прошипел я, вцепляясь ему в воротник засаленной кожи и с силой стаскивая его на землю. Он тяжело рухнул, заковылял, и от него потянуло кислым потом, дымом костра и чем-то звериным. — Если тебе твоя паршивая шкура хоть сколько-то дорога, ты найдешь дорогу. И сделаешь это сейчас же! Или я велю содрать с тебя кожу и постелить её у своего камина!

Волкодав, задыхаясь, упирался руками в мою хватку. Его маленькие, хитрые глазки метались от моего лица к моим воинам, ища поддержки, но не находя её.

— Не могу я, ваша светлость, клянусь лесом! — выдохнул он, и в его голосе сквозь страх пробивалась странная, почти мистическая уверенность. — Тут… чары. Древние. Сам лес нам мешает, пути запутывает! Я и духа речного пытался допросил, и к лешему в чащу ходил — все молчат! Боятся!

— Боятся? — я с такой силой дёрнул его за куртку, что послышался звук рвущейся ткани. — А меня, принца Северного Утеса, предводителя дружины, они не боятся?!

— Нам нужна Баба Яга, — выдавил он, и имя это прозвучало как приговор. — Только она знает путь. Она здесь… старшая. Владычица.

Баба Яга. Та самая, из страшных сказок, которыми пугали нас в детстве. Костяная нога, ступа. Ну что ж. Отлично!

— Прекрасно, — я отшвырнул его от себя, и он, пошатываясь, отлетел к своей лошади. — Значит, едем к Бабе Яге.

Но Волкодав, едва удержавшись на ногах, замотал головой. Его спутанные волосы хлестнули его по лицу.

— Она… она гостей не жалует, принц, — пробормотал он, опустив глаза. — Особенно таких… шумных. И с оружием.

Меня это больше не волновало. Ни её капризы, ни её правила.

— А мне наплевать, что она там жалует или нет! — проревел я так, что эхо покатилось по лесу. Я повернулся к своей дружине, к их усталым, но всё ещё верным лицам. — Слышали все? — мой голос прозвучал резко, срываясь на хрипоту от усталости и злости. — Новый приказ! Едем к Бабе Яге! Она укажет нам дорогу к логову Кощея!

Я ожидал немедленного повиновения, бряцания оружия и решительных взглядов. Вместо этого на меня обрушился хор стенаний.

— Ваша светлость, умоляю! — один из старших дружинников, дядя Михалыч, с сединой в бороде, сложил руки, будто молился. — Люди падают с ног! Лошади тоже! Дайте хоть денёк передохнуть, а то до этой Яги мы все костьми ляжем!

— Принц, — вступил Семён, его голос был тихим, но твёрдым. — Мы не отказываемся. Но мы бесполезны для тебя мёртвыми. Одна ночь. Всего одна ночь в тёплой таверне, с горячей похлёбкой и сном под крышей. Мы выдвинемся на рассвете, и мы будем быстрее. Клянусь.

— Хоть бы поесть нормально! — простонал кто-то сзади.

— И поспать! — подхватил другой.

— Ноги не чувствую!

Это был не бунт. Это было отчаянное, искреннее нытье измученных людей. Они смотрели на меня выцветшими, усталыми глазами, и я вдруг с неприятной ясностью увидел их не как инструмент для подвига, а как живых — с ноющими спинами, пустыми желудками и пределом сил. Да чёрт возьми.

Я с силой выдохнул, сжав поводья так, что кожа затрещала.
— Ладно! — рявкнул я, срываясь. — Ладно! Но только сутки! Ни минутой больше! На рассвете завтрашнего дня — все в седлах! Кто опоздает — будет бежать за нами пешком, пока не сдохнет! Понятно?!

По рядам пробежал вздох облегчения. Лица просветлели.

— Понятно, принц! — дружно крикнули они.

— Слава тебе!

Мы доскакали до первой же попавшейся на пути придорожной таверны «У Седого Волка» — убогой, покосившейся, но тёплой и полной запахов жареного мяса.

И начался тот самый «отдых». Кто-то из моих орлов, едва слезши с коня, тут же пристроился к стойке и, не отрываясь, начал вливать в себя дешёвое пойло, пытаясь затопить усталость. Кто-то, более разумный, заказал себе похлёбку и, склонившись над миской, уплетал её, словно в последний раз. Двое самых молодых и бойких уже через полчаса умудрились найти себе местных девок и, обняв их за талии, с громким хохотом поднимались по скрипучей лестнице в комнаты. Большинство же, скинув доспехи, просто валились на солому в общем зале и моментально засыпали, храпя на всю таверну.

Глава 11

Иван

Я сидел в самом углу таверны «У Седого Волка», отгороженный от всеобщего веселья тенью и тяжестью собственных мыслей. Передо мной стоял кубок с темным, почти черным вином, но я не притрагивался к нему. Мысли путались, усталость давила на плечи свинцовой хваткой, а перед глазами стоял образ — чёрный всадник, уносящий Марью в ночь. Вокруг царил шум: кто-то храпел, растянувшись на соломе, кто-то громко чокался кружками, кто-то пел похабные песни. Но весь этот гам доносился до меня словно сквозь толщу мутной воды — приглушенно, бессмысленно.

И сквозь этот гул я уловил другой звук. Тихий, вкрадчивый, похожий на шелест сухих листьев. Шёпот.

Это был голос Волкодава. Он говорил с кем-то очень-очень тихо, почти не шевеля губами, так, что я скорее угадывал слова, чем слышал их. Инстинктивно я насторожился, заставил себя сосредоточиться.

— ...откажет она им, ясное дело... — проскальзывали обрывки фраз. — ...грубияны, с мечами, с доспехами... Бабушка таких на порог не пустит... Еще и сожрет половину за дерзость... Мало ей просто прийти, топором помахать... С ней говорить надо уметь... Задачка... Сначала задачка...

Я медленно поднял голову. Волкодав сидел один за столом в противоположном углу, склонившись над своей миской с похлебкой. Вокруг ни души. Стол был пуст. Но он явно, с неподдельной увлеченностью, вёл тихую беседу.

Я встал. Мои шаги по грязному, липкому полу были бесшумны под общим гомоном. Я подошел к его столу и тяжело опустился на скамью напротив, так, что дерево жалобно заскрипело.

— Ты с кем сейчас говорил? — спросил я ровным, низким голосом, в котором не дрогнула ни одна нота.

Он вздрогнул всем телом, как заяц, почуявший волка. Ложка с грохотом выпала у него из пальцев и упала в миску, забрызгав стол.
— Я? Ни... ни с кем, ваша светлость! — его глаза забегали. — Так... сам с собой бормочу, привычка лесная, одиночная... Скучно бывает.

Я не сводил с него пристального взгляда, и он под этим давлением заёрзал на скамье, словно пытаясь провалиться сквозь щели в полу.
— Как надо правильно с ней разговаривать? — спросил я, отчеканивая каждое слово.

Волкодав нервно облизнул свои тонкие, потрескавшиеся губы. Он огляделся по сторонам с такой опаской, будто боялся, что даже закопченные балки над нами имеют уши, а затем наклонился ко мне через стол так близко, что я почувствовал его запах — густой аромат хвои, дыма, лука и животного, неподдельного страха.

— С Бабушкой Ягой, — начал он шептать, так тихо, что мне пришлось податься всем корпусом вперед, — Нельзя как с простой смертной. Ей нельзя требовать, приказывать, настаивать... — Он сделал паузу, подбирая слова, его взгляд был устремлен куда-то вглубь воспоминаний. — Сначала — загадка. Она это любит. Загадки, головоломки. Испытает ум. Потом — вежливость. Как с самой королевой, даже лучше. Никаких угроз. И... — он сглотнул, и его кадык болезненно дернулся, — Никогда, слышишь, НИКОГДА не поворачивайся к ней спиной, пока не отойдешь от ее избушки на добрую версту. Пока не выйдешь из её леса. Иначе... — он не договорил, но по его бледному лицу было всё ясно.

Утром, едва первые бледные лучи рассвета начали золотить верхушки самых высоких сосен, мы были уже в седлах. Никаких пьяных рож, никаких сонных, помятых лиц — один мой резкий приказ, и дружина, отдохнувшая и мрачно решительная, построилась в колонну. Волкодав на своей вечно испуганной, костлявой кляче тронулся впереди, и мы, как тень, двинулись за ним.

Сначала лес был обычным, почти дружелюбным — знакомые сосны, стройные ели, протоптанные звериные тропы. Но чем дальше мы углублялись в чащу, тем больше мир вокруг нас менялся, искажался. Свет будто вытекал из него, уступая место вечным сумеркам. Деревья становились корявыми, скрюченными, их стволы, покрытые скользким мхом, изгибались в немых муках, а ветви сплетались над нашими головами в плотный, почти непроницаемый полог, сквозь который пробивались лишь жалкие, бледные, похожие на призраков лучи. Воздух стал густым, влажным и леденяще холодным. Он пах прелой листвой, болотной тиной и чем-то еще — сладковатым, приторным и гнилостным, как запах разложения, смешанный с ароматом неизвестных, ядовитых цветов.

Здесь царила неестественная, гробовая тишина. Не пели птицы. Не было слышно ни стрекотания насекомых, ни шелеста листвы под чьими-то лапками. Лишь оглушительная тишь, давящая на уши, нарушаемая хрустом веток под копытами наших лошадей и их нервным, встревоженным фырканьем. Они чуяли то, чего не видели и не слышали мы. Деревья стояли так тесно, что порой приходилось буквально продираться сквозь частокол мшистых стволов, а их корни, черные, скользкие и жилистые, словно щупальца спящего чудища, то и дело норовили споткнуть коня.

Стволы некоторых древних исполинов были испещрены странными, неестественными узорами — то ли рунами, то ли письменами, то ли искаженными, страдальческими ликами, будто кто-то вырезал их на живой плоти дерева. Время от времени в просветах между деревьями, в самой гуще темноты, мелькали блёдные огоньки — то ли блуждающие огни с ближнего болота, то ли чьи-то недобрые глаза, но стоило повернуть голову, как там оказывалась лишь непроглядная, живая тьма.

Это был не просто тёмный или дремучий лес. Это было место, где сама природа была извращена, пропитана древней, чужеродной и враждебной магией. И с каждым нашим шагом вперёд, в эту беззвучную пасть, чувство тревоги нарастало, сжимая горло холодной рукой. Мы ехали не просто к хижине колдуньи. Мы въезжали в самое сердце кошмара.

******************************************

Дорогие мои! хочу познакомить вас с участником нашего литмоба "Сказки наоборот"

Змеиный лик

Кристина Миляева

https://litnet.com/shrt/JFMg

Глава 12

Иван

Я давно перестал понимать, день сейчас или ночь. Время в этой проклятой чаще растянулось, как кишки на колу. Казалось, мы продираемся сквозь этот жуткий, неестественный лес целую вечность. Я ждал, вот-вот, еще один поворот, и деревья расступятся, открыв ту самую уродливую избушку на куриных ногах. Но нет.

Чаща лишь смыкалась плотнее, дышала нам в спины гнилым дыханием. Воздух, и без того тяжелый и спертый, вдруг наполнился странным, зловещим туманом. Он был не белым и не серым, а мерзкого серовато-лилового оттенка, словно синяк на теле мира. Он стелился по самой земле, цепко окутывая копыта наших лошадей, обвивая корни деревьев живыми, холодными щупальцами.

И тогда туман заговорил.

Сначала это был едва уловимый шепоток, похожий на шуршание ползущих по коре насекомых. Но он нарастал, просачиваясь не в уши, а прямо в мозг, в самое нутро.

«Зачем ты идешь, княжич? — нашептывал он мне, и голос этот был похож на мой собственный, только гнусный и ядовитый. — Она не ждет тебя. Она с ним. Она смотрит в его глаза и улыбается так, как никогда не улыбалась тебе... Она прижалась к нему в седле, доверчиво...»

Я с силой тряхнул головой, стиснув зубы.
— Молчи! — прошипел я, но шепот лишь зазвучал настойчивее, обращаясь к моим воинам.

«А ты, Семён... верный пес... твоя жена, Арина, разве не скучает в холодной постели? А ты здесь, в этом гиблом месте, тащишь свою шкуру ради прихоти князька, который ведет тебя на убой... Но ты не бойся, твоя жена найдет тебе замену…»

Я видел, как мой капитан, всегда твердый как гранит, резко побледнел. Он сжал поводья так, что кожаные ремни затрещали, а его пальцы побелели.

— Это ложь! — крикнул я, но мой голос утонул в этой липкой, шепчущей пелене. — Не слушайте! Это чары!

Но туман был безжалостен. Он копался в самых потаенных уголках памяти, вытаскивая наружу страхи и сомнения, о которых мы боялись думать даже в самые темные ночи.

«А ты, Лучник... помнишь лицо своего брата, когда ты вытащил его из озера? Синее, отекшее... Вода была такой же холодной, как этот туман. Он зовет тебя, мальчик... Он ждет...»

Молодой воин, сидевший рядом, согнулся в седле, его начало трясти крупной дрожью. Он застонал, закрывая лицо руками.
— Нет... Замолчи, замолчи!

Из густой пелены начали проявляться тени. Неясные, колеблющиеся фигуры, которые тянулись к нам сквозь ветви. Они не шли, а плыли, и от них несло могильным холодом. Одна из них, высокая, тощая, с парой горящих угольков вместо глаз, метнулась под ноги лошади Волкодава. Кляча с диким визгом встала на дыбы, а потом, вырвав поводья, развернулась и помчалась прочь, унося на себе перепуганного до полусмерти следопыта.

Это стало последней каплей. Нервы у людей, и без того натянутые до предела, лопнули.

— Хватит! — вдруг закричал дядя Михалыч, старый ветеран, прошедший десятки стычек. Его лицо, покрытое шрамами, было искажено чистым, животным ужасом. — Я не за тем шел под стрелы и мечи, чтобы призраки в моей башке меня терзали! К черту всё!

Он резко, почти сбросив себя с седла, развернул коня, вонзил шпоры ему в бока и ринулся назад, в чащу, исчезая в лиловом мареве.

Его пример оказался заразителен. Еще двое, не говоря ни слова, с помутневшими глазами, развернулись и поскакали следом. Потом еще один. Они не кричали, не прощались. Просто ломались и бежали, подчиняясь древнему инстинкту, который этот лес раздул в их душах до размеров чудовища.

Я пытался их остановить. Я орал, что это ведьмины плутни, что нужно держать строй, что трусы не достойны долины.
— Стоять, приказ! — ревел я, но мои слова тонули в шепоте тумана, который теперь издевался надо мной, и только надо мной.

«Смотри, Иван-царевич, как тает твоя дружина. Ты ведешь их на убой. И ради чего? Ради девчонки, которая уже отдалась другому....»

Когда туман наконец отступил, и мы выехали на небольшую, условно чистую поляну, я оглядел оставшихся. Нас было меньше. Пятеро. Пятеро моих ребят, бывалых рубак, сломались и сбежали, так и не увидев цели этого проклятого похода. Они предпочли бесславное бегство — призракам в собственном разуме.

Я сжал челюсти так, что боль отдала в виски. Хорошо! Прекрасно! Бегите! Трусы мне не нужны. Я дойду до конца. Я вцеплюсь старой карге в глотку и вырву у неё правду. И если она посмеет отказать... её собственные чары покажутся ей детской забавой по сравнению с тем, что я с ней сделаю.

Наконец-то чаща расступилась, открыв прогалину, залитую странным, мерцающим светом. И там, стояла избушка на курьих ножках. Она была не просто старой — она была древней, почерневшей от времени, будто выросшей из самой гнили этого леса. И что самое странное — низкая, покосившаяся дверь была распахнута настежь, словно нас ждали.

В проеме, опираясь на клюку, стояла старуха. Морщинистая, сгорбленная, с носом-крючком и глазами, похожими на два черных, пронзительных буравчика. Она молча смотрела на нашу потрепанную, нервную кучку. Вся моя злость, все унижение от бегства моих людей клокотало во мне, требуя вырваться грубым окриком. Но я сглотнул его, сжав рукоять меча до хруста в костяшках. Я помнил шепот Волкодава в вонючей таверне: «Сначала — задачка. Потом — вежливость. Как с королевой».

Я спешился, сделал шаг вперед и склонил голову в почтительном поклоне. Это движение далось мне труднее, чем любой удар мечом.

— Здравствуй, мудрая Бабушка Яга, — произнес я, заставляя свой голос звучать ровно и почтительно. — Прошу прощения за беспокойство в твой дом. Я Иван, княжич Северного Утеса. Ищу дорогу к замку Кощея Бессмертного.

Старуха не шелохнулась. Ее цепкий взгляд изучал меня, будто видя насквозь всю мою ярость, прикрытую тонким слоем учтивости.

— Ишь ты, — проскрипела она наконец. — Княжич. А вежливости обучен. Редкость нынче. Ну, раз уж с порога не стал рубиться, заходи, гостем будешь. Испытаю я тебя.

Она повернулась и скрылась в темноте сеней. Я, подавив вздох облегчения, сделал жест своим оставшимся воинам оставаться на месте и шагнул за ней.

Глава 13

Марья

После того разговора в беседке, после его вопроса о Ване, я несколько дней не подходила к Казимиру. Не то чтобы я дулась — я просто переваривала. Стыд за свою наивность смешивался с обидой на его колкости и странным, щемящим чувством, которое я боялась назвать. Я видела его за завтраком — он был холоден и молчалив, как айсберг, и я не решалась нарушить эту гробовую тишину.

Но обида, как и всё в этом замке, оказалась недолговечной. Она испарилась, уступив место привычной тоске по общению и упрямому желанию докопаться до сути этого невыносимого, замкнутого мужчины. И я снова пошла в атаку.

Я стала приставать к нему. Бесстыдно и нагло. Если он шел в библиотеку, я через пять минут оказывалась там же и «случайно» искала книгу на соседней полке. Если он проверял дозоры в восточном крыле, я тут же вспоминала, что хотела посмотреть на витражи именно в той галерее. Я болтала без умолку, даже когда он демонстративно читал или делал вид, что не слышит.

В тот раз я умудрилась поймать его в длинном коридоре, ведущем в оружейную. Он пытался пройти мимо, как будто меня не существует, но я встала у него на пути.

— Скучаешь по отцу? — спросил он вдруг, остановившись. В его голосе не было ни капли участия. Это был холодный, отточенный клинок, предназначенный лишь для одного — чтобы я, наконец, заткнулась и ушла.

Обычно такие уколы заставляли меня съеживаться. Но в тот день что-то щелкнуло. Вместо того чтобы обиженно замолчать или огрызнуться, я посмотрела ему прямо в его серебряные глаза и ответила с самой светлой, беззаботной улыбкой, какую только смогла изобразить.

— Иногда. А ты видел те цветы в саду, что вчера распустились? Возле фонтана? Такие синие, с жемчужным отливом! Я таких никогда не видела! Интересно, как они называются?

Он замер. На его идеально бесстрастном лице на мгновение промелькнуло неподдельное, почти комическое изумление. Он явно ожидал чего угодно — слез, вспышки гнева, ледяного молчания, — но не этого дурацкого, солнечного лепета о цветах.

Он медленно, с театральным трагизмом, закатил глаза к сводам потолка, как бы взывая к небесам о терпении. Потом, не сказав ни слова, резко развернулся и зашагал прочь, плащ развевался за ним как черное знамя капитуляции.

Я стояла и смотрела ему вслед, и по моему лицу расползалась самая настоящая, безудержная дурацкая улыбка. Сердце колотилось от восторга.

Ура! Победа! Пусть маленькая, пусть смешная, но моя! Я не дала ему оттолкнуть себя. Я пробила его броню не силой или магией, а этой беззащитной, навязчивой глупостью. И он отступил. Впервые он не нашел, что ответить. Он просто... сбежал.

И в этот момент я поняла, что нашла свое самое мощное оружие против его вечной, леденящей серьезности. И я собиралась пользоваться им безжалостно.

В тот день я уже строила планы, как бы «случайно» столкнуться с Казимиром в библиотеке. Придумала даже предлог — спросить о свойствах лунного камня, из которого была сделана рама Взгляда. Я уже представляла, как подойду к нему с самым невинным видом, но он опередил меня.

Он ждал у высокого арочного окна в галерее, выходящего в Сад Предела. Его темный силуэт четко вырисовывался на фоне переливчатых красок заката. Поза его была непривычно расслабленной — он не стоял по стойке «смирно», как изваяние стража, а слегка прислонился к каменному откосу. И в его серебряных глазах, когда он повернул ко мне голову, я увидела не привычную ледяную стену, а тихое, терпеливое ожидание.

— Пошли, — сказал он просто, без всяких предисловий и объяснений. — Я тебе кое-что покажу.

Сердце у меня екнуло, забившись в груди как перепуганная птица. От любопытства и смутной надежды. Я лишь молча кивнула, боясь спугнуть этот странный момент, и пошла за ним, стараясь, чтобы шаги мои были бесшумными, а дыхание ровным.

Мы оказались в круглой комнате без окон, где в центре стояло зеркало-портал — Взгляд. Лунный камень его рамы светился ровным, мягким светом, словно приветствуя нас, узнавая своего хозяина.

Казимир подошел к матовой, мерцающей поверхности. Он не просто провел рукой по воздуху. Он приблизил ладонь почти вплотную к зеркалу, и его длинные, бледные пальцы совершили сложное, плавное движение, будто развязывая невидимый, хитросплетенный узел.

Поверхность Взгляда вздыбилась, пошла глубокой, медленной рябью, словно вода в запруде. А затем… стекло не просто очистилось, показывая образы. Оно разъехалось в стороны, как тяжелые бархатные занавесы в королевском театре, открывая не отражение, а самый настоящий проем. Сквозь него лился теплый, золотистый, живой свет, и доносился запах — свежей хвои, лесного меда и спелых, прогретых солнцем ягод.

Мир обернулся ко мне и протянул руку. Его пальцы были прохладными, но их прикосновение не было отстраненным. Оно было крепким и уверенным.
— Не бойся, — сказал он тихо, и в его голосе не было привычной металлической нотки. — Это безопасное место.

Я, затаив дыхание, вложила свою руку в его, и он мягко, но настойчиво повел меня сквозь портал.

Мы вышли на небольшую поляну, залитую ласковым, почти звенящим солнцем. Воздух был настолько чистым и свежим, что его хотелось пить полной грудью, как самый вкусный нектар. Кругом, на бархатном ковре из изумрудного мха, алыми каплями сверкала спелая, крупная земляника. Но самое удивительное ждало меня впереди. Это были зайцы. Они были не белыми и не серыми, а цвета топленого молока или самого светлого меда, с длинными, шелковистыми ушами, похожими на лепестки неземных цветов. Они не прыгали в панике, а грациозно перемещались среди травы, и их большие розовые глаза смотрели на нас с безмятежным, доверчивым любопытством. Один из них, самый маленький и пушистый, смело подошел и доверчиво потянулся влажным носом к складкам моего платья. Это было самое сказочное, самое нежное и беззащитное место, которое я когда-либо видела.

— Ой! — выдохнула я, не в силах сдержать восторг. Я опустилась на колени, и мох мягко подался подо мной. — Смотри! Они совсем не боятся! Ни капли!

Глава 14

Иван

Путь к морю растянулся на долгие, изматывающие недели. Каждый день мой отряд таял, как весенний снег под гнилым солнцем. Ночные дезертиры, уносившие с собой оружие и последние крохи провианта. Болезни, выкашивавшие самых слабых. И самое страшное — сомнения, разъедавшие души даже бывалых воинов, как ржавчина железо. Когда мы наконец выбрались на каменистый, продуваемый всеми ветрами берег, нас оставалась жалкая горстка — десять человек, включая меня и Семена. Десять теней от той гордой дружины, что выезжала из Солнечного Града.

И перед нами расстилалось оно. Бескрайнее, свинцово-серое, неумолимое. Его холодное дыхание било в лицо, а рокот прибоя звучал как насмешка. Пустота сжала мне горло ледяной рукой. Остров Буян. Слова Бабы Яги звенели в ушах, но были бесполезны, как карта, нарисованная на воде. Где он? Как до него добраться? Мы были солдатами, мы умели рубиться в лесах и штурмовать стены, но не читать звезды и не управлять парусами.

Первые дни на побережье я потратил на беготню. Мы обходили каждую вонючую рыбацкую деревушку, каждый полуразвалившийся пирс. Я вскакивал на палубы утлых челнов и громоздких торговых койков, хватал за грудки обветренных капитанов и седых морских волков.

— Остров Буян! — требовал я, и глаза мои, наверное, горели нездоровым огнем. — Где он? Кто знает дорогу?

Ответы были однообразными, как этот проклятый прибой. Пожимание плечами. Растерянные покачивания головой. Слово «Буян» вызывало у них лишь недоумение или суеверный страх.

— Не слыхали, пан, — бормотали одни, отводя глаза.
— Сказки это, бабьи сказки, — отмахивались другие.
— Быть может, за краем света… Там, куда и корабли-то не ходят…

Нас выгоняли с пирсов, тыча в спину веслами. Нас высмеивали в тавернах. Наш вид — грязный, озлобленный, с пустыми кошелями и безумной целью — не внушал доверия. С каждым отказом ярость во мне кипела все сильнее, а холодная пустота в груди росла, грозя поглотить все остальное.

Именно тогда, когда мы брели по пустынному, усеянному острыми камнями берегу в полной безнадеге, мы наткнулись на них. Вернее, они дали о себе знать. Из расселины в черных скалах, в глубине глухой, безлюдной бухты, куда даже чайки не залетали, потянуло смрадом. Не просто запахом гниющих водорослей и тухлой рыбы. Это была сложная, тяжелая вонь — сера, ржавое железо и что-то сладковато-тленное, от чего свело скулы. И доносилось оттуда монотонное, навязчивое бормотание, прерываемое странными, приглушенными всплесками багрового света, что отражался на мокрых камнях.

Семен, мой верный капитан, чье лицо стало жестким и серым от усталости, схватил меня за предплечье мертвой хваткой.
— Иван, нет, — его голос был тихим, но в нем звучала сталь. — Не ходи туда. Ты чувствуешь? Воздух дрожит. Это место… оно неправильное. Оно дышит злом изнутри. Пойдем прочь. Будем искать дальше, найдем какого-нибудь отчаянного контрабандиста…

Но я вырвал руку. Я смотрел на эту зияющую черноту меж скал, на этот мерзкий свет. Отчаяние и ярость слились во мне в одно целое, в токсичный, кипящий сплав.
— Дальше? — прошипел я. — Куда дальше, Семен? Нас уже выгнали со всего побережья! Они не знают! Никто не знает! Если нельзя найти дорогу, значит, ее нет для таких, как мы. Значит, нужно сделать свою. Если нельзя плыть — значит, нужно заставить остров явиться самому. Или проложить к нему путь через саму преграду.

Я уже шел вперед, к смрадному дыханию бухты. Камни скользили под сапогами. Я был готов на все. На все, что угодно.

В проеме низкой, приземистой каменной хижины, больше похожей на склеп или нагромождение могильных плит, стояла фигура. Человек в темном, рваном балахоне, сливавшийся с тенью. Его лицо было бледным, почти прозрачным, с впалыми щеками и запавшими глазами. Но в этих глазах горел огонь — неживой, голодный, всепоглощающий.

— Кто идет в дом Вельземара? — проскрипел он, и его голос был похож на скрип несмазанных петель ржавой двери.

Я не остановился. Я шагнул так близко, что почувствовал исходящий от него холод.
— Тот, кто ищет силу, — выдохнул я, и каждое слово было выковано из моей злобы. — Тот, кому нужно добраться до места, скрытого от глаз смертных. Тот, кого все отвергли.

Человек — Вельземар — медленно окинул меня взглядом с головы до ног. Его тонкие, бескровные губы растянулись в улыбке. В ней не было ни тепла, ни приветствия. Только холодный, хищный интерес и обещание какой-то ужасной цены.
— Силу ищут многие, юный волк, — прошипел он. — Но немногие готовы заплатить ее настоящую цену. Входи, искатель. Покажи, из какого металла ты отлит.

Внутри было тесно, душно и темно. Воздух был густым и тяжелым, пахнущим ладаном, сухими травами и чем-то медным — кровью. В центре на полу был вычерчен сложный, многослойный круг. Линии его не были нарисованы мелом или углем — они пульсировали тусклым, темно-багровым светом, словно по ним текла старая, запекшаяся кровь. Вокруг, не двигаясь, стояли еще несколько таких же закутанных в темное фигур. Их молчание было страшнее любых угроз. От них веяло холодом склепа и тишиной могилы.

— Я не умею призывать вашу магию, — сказал я прямо, глядя Вельземару в его горящие глаза. Мои руки сжались в кулаки. — Я умею воевать. Рубить, колоть, брать силой то, что мне нужно.

Вельземар издал звук, похожий на сухой треск.
— Война, дитя мое, — это и есть самая древняя, самая чистая магия. Магия силы, боли, господства и власти. Но ты используешь ее… как дикарь. Тупым топором, когда в твоем распоряжении может быть скальпель. Мы научим тебя направлять эту силу. Концентрировать. Видеть не тело, а нити, что связывают его с миром… и знать, какую дернуть, чтобы оно рухнуло. Видеть страх в душе врага и раздувать его в адское пламя еще до того, как твой меч коснется его кожи.

Он протянул надгробно-бледную руку над низкой каменной чашей, наполненной темным, похожим на пепел порошком. Пальцы его сжались в странную фигуру. Пепел в чаше внезапно зашевелился, завился воронкой, и в его черной глубине замелькали крошечные, злые алые искры.

Глава 15

Иван

И они начали учить. Никаких благозвучных стихов, ни парящих в воздухе искр света, ни журчащих источников, дарующих исцеление. То, что лилось из пересохших уст Вельземара и безмолвно впитывалось из самой атмосферы этого проклятого места, было принципиально иным.

Первый урок был о страхе. Не о том, как его преодолеть, а как его добыть и утилизировать.
— Страх, — шипел Вельземар, его лицо в свете коптящей масляной лампы казалось высохшей пергаментной маской, натянутой на череп, — это не слабость. Это соль души. Самая чистая, самая концентрированная её эссенция. Твоя. Чужого. Она витает в воздухе паникой, струится по жилам ледяной росой. Глупец пытается от неё отмахнуться. Мудрый… вкушает её. Вдыхает полной грудью. Становится ею. Превращает паралич в потенциал.
Он запирал меня в каменном мешке — крошечной, совершенно темной келье позади хижины. Ни звука, кроме шума крови в ушах. Ни проблеска света. Сначала минуты, потом часы. Воображение, воспаленное усталостью и ненавистью, начинало работать: тени на ощупь обретали когти, тишина наполнялась сдавленным дыханием невидимых тварей за спиной. Холодный пот струился по спине, сердце колотилось, как птица в клетке, а в горле стоял ком леденящего ужаса. И в этот пиковый момент, когда хотелось закричать и биться головой о стену, раздавался голос Вельземара сквозь камень, холодный и требовательный.
— Теперь! Не отталкивай! Втяни! Сожми этот ужас в кулаке своего сознания. Сделай его своим. Топливом для твоей воли.
Это было физически омерзительно. Меня выворачивало после таких сеансов, я падал на колени и рыдал от унижения и тошноты. Но потом, выходя на воздух, я чувствовал… иное. Мир вокруг был тем же, но я был другим. Более плотным. Более реальным. Воздух будто слабее сопротивлялся моему движению, а тишина отступала перед тихим гулом этой новой, чёрной энергии внутри.

Потом пошли руны. Не те плавные, обережные символы, что вышивают на одежде. Эти были осколочными, колючими, будто их выцарапал на камне сумасшедший или выгрыз острым зубом. Материалом служила не тушь, а паста из холодного пепла ритуального костра, нескольких капель моей собственной крови (Вельземар брал её ритуальным медным лезвием с ладони) и чего-то третьего — тёмного порошка, от которого воздух над чашей горбился, как над раскалённым железом.
— Эта черта, — его костлявый палец водил моей непослушной рукой по грубому пергаменту, оставляя жгучий след, — Не для защиты. Она — крюк. Крюк для плоти. Представь того, кого хочешь достать. Не лицо, а… суть. Его запах. Звук его голоса. Чувство, которое он в тебе вызывает. А теперь проведи линию… и дерни.
Объектом практики была старая, тощая крыса в проволочной клетке. Сначала ничего, лишь головная боль от напряжения. Потом, на второй день — едва уловимая дрожь её загривка. А на третий… Я скрипел зубами, вкладывая в финальный штрих всю накопленную ярость и фрустрацию. Крыса вдруг взвизгнула — пронзительно, по-человечески — и взметнулась в клетке, бьющаяся в конвульсиях, будто невидимые клешни сжимали её со всех сторон. У меня свело желудок спазмом отвращения. Но поверх этого, как пьянящий наркотик, хлынуло другое чувство — всемогущее головокружение. Это сработало. Я это сделал. Моё намерение, моя сконцентрированная злоба преодолели пустоту и стали законом для плоти.

Самые отвратительные и опасные были уроки слушания. Вельземар называл это «беседой с ветрами глубин». Мы уходили далеко от хижин, на самый край обрыва, где океан, чёрный как чернила, бился о скалы, а ветер выл не как стихия, а как душа в вечной агонии. Задача была не заткнуть уши, а настроить слух.
— За шумом… голоса, — нашептывал Вельземар, его силуэт сливался с мраком. — Они всегда здесь. На стыке. Между миром и бездной, между сном и явью, между жизнью и тем, что после. Они голодны. Не пищей. Впечатлениями. Эмоциями. Всплесками жизни. Страх для них — сладкий нектар. Ярость — крепкое вино.
Он учил меня не просто слышать вой, а различать в нём шёпот. Тоненький, насмешливый, полный древней, бескорыстной злобы и алчных обещаний.
— Предложи сделку, — внушал он. — Дай глоток. Пригоршню своего страха, щепотку своей ненависти. А в обмен попроси… силу видеть сквозь километры, силу слышать сквозь камни, силу на миг стать тяжелее, чем гора. Но будь точен в словах. И никогда не обещай того, что не готов отдать. Они злопамятны.

Первый раз, когда я попытался «открыться», меня швырнуло на мокрые камни. Не физически — волной абсолютного, чужого отчаяния. Оно было древним, холодным, как межзвёздная пустота, и в нём не было ни надежды, ни конца. Я лежал, трясясь в истерике, а Вельземар стоял надо мной, бесстрастный, как сама скала.
— Сильнее, — произнёс он без тени сочувствия. Его голос резал слух, как стекло. — Ты не нищий, выпрашивающий подачку. Ты — хозяин, предлагающий сделку. Твоя воля — твоя валюта. Покажи её.

Я пробовал силу. Сидя у нашего чахлого, ветром продуваемого костра, я концентрировался не на словах, а на ощущении власти. Я смотрел на язычок пламени в глиняной плошке, который Семен бережно охранял, и представлял, как моя воля — эта новая, тяжёлая субстанция — сжимает огонь. И пламя начинало метаться, сжиматься в дрожащую синюю точку, а потом вырывалось с шипением, будто в панике. Семен бледнел, его глаза бегали, но он молчал, закусив губу.

Однажды, когда он, не выдержав, снова заговорил — о безумии, о том, что мы продаём души, что нужно, пока не поздно, бежать отсюда, — я, не поворачивая головы, обернулся к нему. Я не кричал. Я просто посмотрел. Вложил в этот взгляд всё, чему научился: сгусток выжатого страха, холод пустоты, обещание невыразимой боли. Я мысленно, беззвучно прошептал не заклинание, а суть: «Страшись. Страшись меня. Я — твой кошмар теперь».

Он отпрянул, будто его ударили раскалённым железом по лицу. Весь цвет сбежал с его щёк, оставив землистую серость. Его глаза, глаза бывалого воина, расширились чистейшим, животным, детским ужасом. Он не видел призраков. Он чувствовал саму суть угрозы, исходящую теперь от меня. Он склонил голову, взгляд его упал на землю, и он замолк. В тот момент, ярче любого солнечного дня, я ощутил это: ВЛАСТЬ. Настоящая. Не унаследованная по крови, не заслуженная в честном бою. Вырванная. Выкованная. Купленная кусками собственной души. Власть заставлять других чувствовать то, что я хочу. Власть менять реальность вокруг себя одной лишь тёмной волей.

Глава 16

Иван

Остров Буян оставался проклятым миражом. Слова Бабы Яги, казавшиеся таким драгоценным ключом, на практике оказались лишь набором звуков. Я рисовал кровавые круги на гнилых досках палубы нашего утлого суденышка — корабль мы не купили, а взяли, направив лезвия на глотки дрожащих рыбаков в забытой Богами бухте. Я взывал к темным духам, чьи имена теперь жгли мой язык, чертил угловатые руны на заплатках парусов, пытаясь заставить ветер стать моим слугой. Но океан был глух. Бескрайний, равнодушный, старый как само время. Буян был сокрыт не просто расстоянием, а пеленой. Целым покровом древней, нечеловеческой магии, против которой мои недавно обретенные, корявые чары были жалким лепетом младенца.

Но если я не мог найти остров, я стал находить других. Океан и его изрезанные берега кишели иной, скрытой жизнью. Не той, что ловили в сети рыбаки.

Это случилось в одну из тех мертвых, безветренных ночей, когда вода становится черным зеркалом, а луна льет на нее жидкое серебро. Сначала я подумал, что это звенит в ушах от усталости, но нет. Это было пение, нечеловеческое. Томное, зовущее, полное древней тоски и сладких, смертельных обещаний. Оно лилось из темноты, обволакивая корабль.

— Русалки! — хрипло прошептал у руля старый моряк из нашей жалкой команды, и его лицо стало цвета пепла.

Они появились. Десятки бледных лиц и распущенных водорослями волос мелькали в лунной дорожке. Их глаза, огромные и темные, смотрели на нас с холодным любопытством. Мои солдаты, Семен и остальные, с лязгом выхватили оружие, отступая к мачте, их дыхание стало частым и прерывистым.

— Стоять! — мой голос прозвучал как удар хлыста, прорезая панику. В нем была та самая стальная власть, что заставляла их коченеть. Я сделал шаг к борту, мои пальцы легли на шершавое дерево. — Опустить оружие. Не двигаться.

Я обернулся к воде, и тон моего голоса сменился. Он стал мягким, почти учтивым, как учил Вельземар: сила — в контроле, а иногда контроль — это маска.

— Приветствую вас, сестры морских глубин, дочери старой реки. Ваши голоса… они способны растопить сердце из камня. Мы — путники, сбившиеся с пути в этом бескрайнем море. Не укажете ли дорогу? Мы ищем один особый остров.

Самая смелая из них, с лицом неземной красоты и глазами цвета зеленого льда, подплыла так близко, что я видел капли влаги на ее ресницах. Её улыбка была острее бритвы.

— Островов в море, красивый смертный, больше, чем звезд на небе, — её голос журчал, точно вода по гальке. — Какой же из них тебе нужен? Тот, где растут сладкие плоды? Или тот, где спит золото?

Я притворился задумчивым, позволив тени беспомощности скользнуть по моему лицу.

— Тот, что хранит величайшую тайну, — сказал я тихо, заговорщически. — Тайну, которая делает владыку тех мест… неподвластным времени.

В глазах русалки мелькнул холодный, понимающий блеск. Они знали. Они, вечные, но холодные, завистливые к пылающей страсти и ярости смертных, обожавшие портить и сбивать с пути, знали о Кощее.

— А-а-а… — протянула она, переглянувшись с сестрами. — Каменный Зуб. Черный Шпиль на краю света. Ты ищешь дорогу к нему? Это опасный путь, смертный. Течения там водят хороводы, туманы пьют разум, а в глубине стерегут… кое-что постарше нас.

— Мы готовы на риск, — ответил я, и в голосе моем зазвучала наигранная отвага. — Любая подсказка будет бесценна.

И они начали рассказывать. Перебивая друг друга, с ядовитой веселостью. О водовороте, что прячет вход. О спящем на дне Левиафане, чей сон легче пуха. О том, как звезды над тем местом лгут. Я кивал, восхищался, задавал уточняющие вопросы, как благодарный ученик. А внутри, за маской, холодный расчет отсчитывал секунды. Они расслабились, увлеченные игрой в добрых советчиц, предвкушая нашу неминуемую гибель.

И в этот момент, когда они уже начали отворачиваться, чтобы исчезнуть в темноте, я совершил то, ради чего затеял этот спектакль.

Я не сделал ни жеста, не произнес громкого заклинания. Я просто… отпустил внутренний замок. Тот, что сдерживал черную, алчную пустоту, которую я выкормил в себе. Направил её на них — не как удар, а как бездонный колодец, начавший всасывать. Целью была не их жизнь, а их суть — древняя сила глубин, смутное знание Пути, сама их прохладная, чуждая энергия.

Пение обернулось визгом. Прекрасные лица исказились гримасами первобытного ужаса. Они почувствовали, как что-то неумолимое и леденящее вытягивает из них душу, силу, само их «я».

— Что ты делаешь?! — успела выкрикнуть та, что была ближе всего, прежде чем с резким всплеском исчезла под водой.

Остальные, метнув на меня взгляды с нечеловеческим страхом, нырнули, как стая испуганных рыб. Но для некоторых было уже поздно. Я стоял, прислонившись к мачте, дрожа от прилива чужеродной, соленой мощи. В сознании всплывали обрывки: карта подводных течений, отливающая холодным железом, силуэт одинокой скалы в тумане, вкус магии, что висела над тем местом — терпкой и старой, как сухой прах.

Тот же фарс я разыграл с водяным в устье мутной реки, куда мы зашли за пресной водой. Он восседал на коряге, борода из тины, глаза — два медленных водоворота.

— Дедушка, — начал я, опустившись на одно колено на влажном песке, — мы путники, замученные долгой дорогой. Не откажешь ли в совете и не примешь ли дары? — Я протянул ему серебряную монету и кожаную флягу с медом.

Водяной булькнул, взял дары, и его взгляд стал чуть менее враждебным.
— Советы… — прохрипел он. — Много вас, советы ищущих. А куда путь держите, огненный?

— От беды бежим, — солгал я, опустив глаза. — От того, кто зовется Кощеем. Ищем тихую гавань, островок, где его власть не властна.

— Кощей! — водяной фыркнул, и из его бороды брызнула мутная вода. — Старый костлявый сторож. Его владения — далеко. За гранью. Остров-Зуб, что дно протыкает. К нему… хм… туда путь знают только тени да безумные течения. — И он, разговорившись, стал мямлить о «пении глубинных пластов» и «дрожи в воде», когда проплываешь рядом с тем местом.

Глава 17

Марья

Уроки с Казимиром перестали быть просто уроками. Они стали странствиями, испытаниями. А иногда — чистой, оголенной борьбой за выживание.

Больше мы не сидели в Обсидиановом зале. Вместо этого он вел меня в комнату с Взглядом, и теперь я сама, дрожащей рукой, но с твердым намерением, проводила пальцами в сантиметре от поверхности, повторяя сложные узлы его магии. Стекло расступалось, открывая не идиллическую полянку с зайцами, а иные ландшафты. Миры-осколки, карманы реальности, висящие на краю Бездны.

— Твоя сила это не абстракция, Марьяна, — говорил он, стоя рядом, его серебряные глаза были холодны и сосредоточены. — Это мышца. Её нельзя накачать размышлениями. Её нужно рвать, чтобы она росла. Там, — он кивнул в разверзнувшийся портал, откуда тянуло запахом озона и пепла, — Будут те, кто захочет эту мышцу… откусить. Твоя задача — не дать им этого сделать.

Первый мир был миром вечного сумеречного леса под багровым небом. Воздух был густым и сладковато-гнилостным.

— Здесь обитают тенехваты, — пояснил Казимир, его голос звучал приглушенно в этом странном месте. — Они питаются страхом и незакрепленной магической энергией. Идеальная цель для новичка.
«Новичка». От этого слова стало и обидно, и страшно.

Они пришли не сразу. Сначала было лишь ощущение, что за нами следят. Шелест в ветвях, которых не было. Потом из-за ствола черного, скрюченного дерева выплыла… тень. Но не наша. Самостоятельная, густая, с двумя точками холодного света вместо глаз. Она издала звук, похожий на всхлип затягиваемой в воронку воды, и ринулась на меня.

Сердце ушло в пятки. Я инстинктивно вскрикнула и отпрыгнула, забыв все руны и медитации.

— Не беги! — рявкнул Казимир, но не двигался с места. — Собери! Вспомни гул! Сделай его щитом!

Я споткнулась о корень, едва увернувшись от щупальца тени. Паника сжимала горло. Но сквозь неё пробилась ярость — на себя, на эту тварь, на всю эту ситуацию. Я зажмурилась на долю секунды, не чтобы спрятаться, а чтобы найти внутри тот самый глубинный гул, фундамент моей силы и протолкнуть его наружу.

Из моих ладоней, распахнутых перед собой, вырвалась не ослепительная вспышка, а волна сдавленного, гудящего воздуха. Она ударила в тенехвата. Тварь завизжала, её форма затрепетала и распалась на клочья, которые тут же растворились.

Я стояла, тяжело дыша, глядя на то место, где она была.

— Грубо, — раздался голос Казимира. Он подошел, не выражая ни похвалы, ни порицания. — Но эффективно. Ты использовала силу как таран. Теперь попробуй… как лезвие. Их идут больше.

Их действительно было больше. Из сумрака между деревьями выплывали новые тени. На этот раз я не ждала. Я сконцентрировалась, представляя не волну, а луч. Острый, сконцентрированный, как игла. И «выстрелила» им в ближайшую тварь. Тенехват не распался — он был пронзен насквозь и замер, словно стеклянная фигурка, прежде чем рассыпаться в прах.

Бой был коротким, жестоким и изматывающим. К концу я дрожала от напряжения, магическая «мышца» горела огнем, но на лице у меня была лихорадочная улыбка. Я сделала это. Сама.

Следующий мир был пещерой из сияющего, живого кристалла. Здесь обитали существа, похожие на летающих скатов, чьи прикосновения вызывали не боль, а жуткое, всепоглощающее безразличие.

— Их оружие — апатия. Они высасывают волю к борьбе, — предупредил Казимир. — Твоя ярость, твой страх здесь бесполезны. Нужна… холодная решимость. Не чувство, а решение.

Это было в тысячу раз сложнее. Когда один из кристальных скатов коснулся моего плеча, мир будто потерял краски. Зачем сражаться? Зачем напрягаться? Так спокойно, так тихо… Я опустила руки, готовая позволить всему идти своим чередом.

— МАРЬЯНА!

Голос Казимира прозвучал как удар грома. Не в ушах — в самой душе. В нём не было страха за меня. В нём был приказ и ярость — не горячая, а ледяная, как сталь. Эта чужая ярость всколыхнула что-то во мне. Не эмоцию, а принцип. Отказ. Я не позволю. Просто не позволю.

Я вцепилась в это чувство отказа — не пафосного, а простого, как отказ вставать холодным утром. И вытолкнула его из себя. Кристальный скат, коснувшийся меня, звонко треснул и разлетелся на осколки. Остальные отплыли прочь.

Я повернулась к Казимиру. Он смотрел на меня, и в его глазах я впервые увидела что-то, кроме учительской оценки. Быстрый, одобрительный кивок.

— Хорошо. Ты научилась использовать не силу эмоций, а силу воли. Это надежнее.

Были и другие миры. Мир зыбучих песков, где монстры прятались под поверхностью, и нужно было чувствовать их вибрации кожей, прежде чем они схватят за ногу. Мир бурлящих кислотных озер, где приходилось создавать мимолетные мосты из сгущенного воздуха, одновременно отбиваясь от летающих, обжигающих спор.

Казимир всегда был рядом. Но он не спасал. Он направлял. Редкими, точными командами.

— Левее! Не глазями, дурА, кожей чувствуй!
— Концентрируйся не на размере, на плотности щита!
— Он питается твоим замешательством! Не давай ему пищу!

И с каждым боем, с каждым новым уродливым существом, я чувствовала, как меняюсь. Моя магия перестала быть неконтролируемым извержением или робким свечением. Она стала продолжением моего тела. Быстрым, острым, послушным. Я училась чувствовать потоки чужой энергии, предугадывать атаки, бить не вскользь, а в самое уязвимое место — в ядро чужой магической сущности.

Однажды, после особенно тяжелой схватки с роем насекомоподобных существ в мире гигантских грибов, я, вся в слизи и легких ожогах, опустилась на колени, пытаясь перевести дыхание.

— Вставай, — сказал Казимир. Он сам был немного помят — одно из существ сумело пробить его мгновенно созданную защиту, оставив длинную царапину на руке. — Здесь нельзя показывать слабость. Даже мне.

Я поднялась, вытирая грязь с лица.

— А тебе… тебе тоже приходилось так учиться? — спросила я, с трудом выговаривая слова.

Глава 18

Казимир

Мне снова приснилось, что замок пуст!

Не просто тихий. Абсолютно, мертвенно безмолвный. Я бегу — нет, лечу по галереям, которые кажутся бесконечными. Стены из обсидиана не отражают ничего, кроме моей одинокой тени. Библиотека — пыль на свитках не колышется. Обсидиановый зал — круг рун не мерцает, лишь холодный черный камень. Сад Предела — цветы не светятся, они серые и безжизненные, как пепел. Я врываюсь в её покои. Кровать заправлена, всё на своих местах, идеально, неестественно. Ни единого намёка на то, что здесь кто-то жил. Словно её никогда и не было.

Тишина начинает давить, становится физической, вязкой, забивающей уши и лёгкие. Она проникает внутрь, в ту самую пустоту, что я веками называл своим существованием, и заполняет её до краев ледяным, невыносимым ничто. И тогда я не выдерживаю. Я останавливаюсь посреди тронного зала, под безразличными взглядами портретов прежних Стражей, и кричу. Не гневный рёв властителя, а беззвучный, отчаянный вопль, который разрывает мне горло изнутри...

И открываю глаза.

Темнота моих покоев. Ровное, знакомое сияние ночных сфер. Я лежу на спине, и простыни подо мной мокрые от холодного пота. Сердце колотится с нечеловеческой частотой — забавно для того, кто давно забыл, зачем ему нужен этот орган. Я медленно поднимаю руку, смотрю на бледные, чёткие пальцы на фоне окна, где только начинает алеть рассвет. Всего лишь сон.

Я тяжело переворачиваюсь на бок, смотрю в это окно. Первая тонкая полоска золота режет свинцовую гладь ночи. И вдруг чувствую, что губы мои сами собой растягиваются. Слабо, неуверенно в улыбке. Совершенно бессмысленной.

Почему?
А, да. Потому что это был сон. А наяву...

Наяву в замке не тихо. Где-то там, за несколькими стенами, спит она. Её дыхание, ровное и спокойное. Её волосы растрепаны на подушке. Её сердце бьётся той самой живой, нелепой, прекрасной частотой, что так пугает и завораживает. Утром она придет на завтрак и будет трещать о чём-то несущественном — о новом узоре для вышивки, о странной форме облака, о том, что суп вчера был слишком солёный. Она будет пытаться поймать мой взгляд своими слишком-живыми, слишком-понимающими глазами.

И я буду сидеть напротив, отрезая куски груши с видом человека, которого смертельно утомила вся вселенная. Буду отвечать односложно. Буду поднимать бровь в немом укоризненном вопросе, когда её болтовня станет особенно невыносимой. Буду строить из себя ту самую неприступную, ледяную крепость, которой был веками.

Но внутри... Внутри я буду слушать. Каждое слово. Каждую интонацию. Каждую глупую шутку. Потому что её болтовня — это не шум. Это... доказательство. Живое, тёплое, раздражающее доказательство того, что я не один. Что в этой каменной гробнице на краю бытия есть что-то кроме тишины, долга и снов о вечном одиночестве.

Я смотрю на розовеющее небо, и улыбка сходит с лица, сменяясь привычной, усталой маской. Потому что я знаю. Я знаю слишком хорошо. Я учил её не просто для того, чтобы она могла защищаться. Я учил её освобождаться. От той силы, что таится в ней. От необходимости в моей защите. Каждый удачный урок, каждое освоенное заклинание — это шаг прочь от меня. От этого замка.

Она научится. Обязательно научится. Она возьмёт под контроль ту бурю, что бушует в её душе, и она... уйдёт. Вернётся в свой солнечный мир, к своему отцу, к той жизни, из которой я её выдернул. И это будет правильно. Это будет её победой. И моим долгом, исполненным до конца.

А я останусь здесь.
С этой тишиной.
С этими снами.

Я поворачиваюсь на спину, закрываю глаза, пытаясь поймать остатки сна, где ещё пахнет её духами — смесью солнечного света, трав и чего-то неуловимого, только её. Но ловлю лишь запах старых камней и одиночества, которому нет счёта годам.

Сегодня я снова буду Кощеем. Неприступным. Надменным. Скучающим. А она будет стараться эту крепость покорить. И это... это будет ещё один день. Самый лучший из всех, что у меня есть. Пока он длится.

Я уже сидел за столом, когда она влетела в столовую, как ураган, нарушая утреннюю тишину, которую я так тщетно оберегал. Волосы были собраны, на щеке отпечатался узор от складок простыни.

— Прости, прости! Часы у меня встали, или солнце сегодня рано… — начала она, запыхавшись, и плюхнулась на свой стул.

Я не поднял глаз от тарелки, лишь слегка кивнул, разрешая начать. Ритуал начался.

— Вы только попробуйте этот мед, Казимир! — она намазала густой янтарь на хлеб и с наслаждением откусила. — Совсем другой! Сладкий, но не приторный, с послевкусием… полыни, что ли? Или чабреца? Агафья говорит, его привезли с дальних лугов, куда даже тени не доходят.

— М-м, — пробурчал я, отпивая чай. Его вкус был мне знаком тысячи лет.

— А в Саду сегодня! — её глаза загорелись, как те самые проклятые светящиеся цветы. — Те самые, сиреневые, с жемчужной сердцевиной, о которых я говорила! Они раскрылись! Все сразу, будто сговорились! Это же… это чудо!

— Биологический процесс, обусловленный фазой лунного цикла и концентрацией эфирных потоков, — отчеканил я, отрезая ещё кусок сыра. — Ничего чудесного.

— Для вас, может, и нет, — парировала она без тени обиды. — А для меня — чудо. Они ждали и дождались.

Я продолжал есть, а она продолжала литься потоком сознания — о новых вышитых узорах, о странном сновидении, о том, как один из стражей у восточной стены сегодня кивнул ей, будто приветствуя. Её голос, звонкий и живой, заполнял комнату, вытесняя вековую тишину. Я слушал. Внимательно. Каждое слово падало на мёртвую землю моей вечности, как первая капля дождя после засухи. Я отмечал про себя, что «мед с ноткой полыни» действительно был новым поставщиком, и что цветы зацвели на три дня раньше расчётного цикла, что может указывать на колебания в магическом поле Границы. Но всё это были лишь предлоги. Предлоги слушать её. Её смех, её восторг, эту неистребимую, дикую жизнь, что поселилась в моей крепости.

Глава 19

Марья

Я смотрела на все эти звезды. Они рождались и умирали прямо у меня на глазах, в величественном, безмолвном танце вселенной. Воздух, вернее, его полное отсутствие, казалось, звенело тишиной, которая была громче любого грома. Я стояла на краю ничего и всего одновременно, и мое сердце колотилось не от страха, а от дикого, всепоглощающего восторга. Эйфория пьянила сильнее любого вина. Я была крошечной пылинкой в этом бесконечном пространстве, но в то же время — его центром, потому что он показал мне это. Он привел меня сюда.

Я обернулась. Он стоял в нескольких шагах, его темный силуэт четко вырисовывался на фоне пылающей туманности. Высокий, прямой, вечный. Страж вселенной. И в этот миг он казался мне не неприступной крепостью, а самым одиноким существом во всем этом великолепии. Он держал эту красоту, но сам был ее частью лишь как холодный, безмолвный наблюдатель.

Это чувство, эта смесь восхищения, благодарности и острой, щемящей жалости, переполнила меня до краев. Разум отключился. Остался только порыв. Чистый, необдуманный, идущий из самой глубины души, которую он же и научил меня слышать.

Я не раздумывала. Я сделала несколько шагов, поднялась на цыпочки, обхватила ладонями его бледное, холодное как мрамор лицо и прикоснулась губами к его губам.

Ожидала… не знаю, чего. Возможно, что лед расколется. Что он оттает. Что в его вечной тишине наконец прорвется какой-то звук — вздох, смешок, шепот. Что его руки обнимут меня, и мы будем стоять так, два крошечных островка жизни посреди вечно рождающейся и умирающей вселенной.

Но ничего этого не случилось.

Он не отпрянул. Он просто… замер. Статуей. Я почувствовала, как его тело напряглось до предела, будто превратилось в настоящий камень. Я открыла глаза и увидела его взгляд. Его обычно холодные, серебряные глаза были широко распахнуты. В них не было гнева, не было отвращения. Там был… ужас. Чистейший, первобытный ужас, как у человека, которого только что коснулась сама смерть.

Я оторвалась, внезапно почувствовав ледяной стыд. Сердце, секунду назад летевшее к звездам, рухнуло в пропасть.

Он медленно, будто скрипя на смазке, отвел мое лицо от своего, его пальцы были холодными и твердыми.
— Зачем? — выдохнул он, и его голос был чужим, хриплым, поломанным. — Зачем ты это сделала?

Мой собственный голос дрогнул, но я не опустила глаза. Я вложила в него всю свою боль и всю свою правду.
— Потому что захотела, — прошептала я. — Потому что не смогла сдержаться.

Он смотрел на меня еще несколько секунд, и в его взгляде ужас медленно сменялся чем-то другим — закрытостью, отчаянием, ледяной стеной, выраставшей на глазах.
— Больше никогда так не делай, — произнес он уже ровным, мертвым тоном, в котором не было ни капли прежней колкости. Только приказ. Только непреложный факт.

— Идем. У нас сегодня много дел. Работать будем над концентрацией. Вижу, тебе ее сильно не хватает.

Он резко развернулся и пошел к невидимому порталу, не оглядываясь, будто стремясь сбежать от этого места и от меня как можно быстрее. Его плащ развевался, сливаясь с космической тьмой.

Я осталась стоять среди звезд, которые вдруг перестали быть прекрасными. Они стали просто холодными, далекими точками. А эйфория внутри превратилась в ком ледяного стыда и горького понимания. Я переступила черту. Черту, которую он охранял не только между мирами, но и вокруг себя. И теперь он отступил, заперся еще глубже. И у меня не было ключа. Только обожженные губы и пустота в груди, куда больше, чем во всем этом межмирье.

Он не просто «гонял» меня. Он устроил настоящую каторгу. Мы были в Обсидиановом зале, но на этот раз серебряный круг горел не сдерживающим, а напрягающим светом, будто сжимая воздух в ледяные тиски. Задача была проста до безумия: удерживать в ладони пламя особой свечи, которое пыталось вырваться, меняло цвет и температуру, реагируя на малейшую рассеянность мысли. Малейший сбой — и огонь либо гас, либо выстреливал раскаленной иглой, оставляя на коже болезненный, но мелкий ожог.

— Не думай о пламени, — монотонно повторял он, стоя в стороне, неподвижный, как одна из колонн зала. — Думай о пустоте вокруг него. Думай о точке, которая есть, но которой нет.

Это было невыносимо. Мышцы горели от статического напряжения, голова раскалывалась от противоестественного сосредоточения на «ничем». А в голове, предательски, всплывало совсем другое. Ощущение его холодных губ под моими. Ужас в его глазах. Слово «зачем?», висящее в космической тишине.

Я моргала, пытаясь сбросить образ, и пламя тут же вздрагивало, становясь синим и ледяным, обжигая пальцы холодным ожогом.
— Ай!
— Отвлеклась, — констатировал его голос без единой нотки сочувствия. — Снова. Начинай сначала.

Часы слились в одно белое, мучительное пятно. Пот струился по спине, смешиваясь со слезами бессилия и обиды, которые я яростно сглатывала. Он не кричал, не упрекал. Он просто заставлял начинать снова. И снова. Каждая неудача была безмолвным укором, каждое мелкое достижение — таким же безмолвным и немедленно обесцениваемым следующим, более сложным заданием.

— Я не могу… — наконец вырвалось у меня хриплым шёпотом, когда пламя в который раз погасло, а пальцы дрожали так, что я едва удерживала подсвечник. — Я больше не могу, Казимир. Хватит.

Он медленно подошёл. Его тень упала на меня, и я не видела его лица.
— «Не могу» — это оправдание для слабых, — произнёс он ледяным тоном. — Ты не слабая. Ты просто позволяешь себе отвлекаться. На глупости.

Это слово, произнесенное с такой убийственной, отточенной холодностью, вонзилось в самое сердце. Я подняла на него взгляд, глаза застилали предательские слезы.
— Это не глупости! — выкрикнула я, и голос мой сорвался. — Это… это чувства! Ты же сам учил меня их чувствовать!

— Я учил тебя чувствовать потоки силы, а не запускать их в бесполезное русло, — отрезал он. — Концентрация, Марьяна. Она нужна, чтобы в голове не было места ничему постороннему. Никаким… — он сделал едва уловимую паузу, — …порывам.

Глава 20

Казимир

Я наблюдал за ней со стороны, стоя в тени колонны, будто сам был частью этого чёрного обсидиана. Свеча в её руках плясала, меняя цвет от яростно-алого до ледяного синего, обжигая её кожу каждый раз, когда её мысль дрогнет. Каждый её вздрагивающий вдох, каждый сдавленный стон от ожога отдавался во мне тупой, рвущей изнутри болью. Я чувствовал запах горелой плоти — её плоти — и это было в тысячу раз хуже, чем запах тлена от портала в Бездну.

«Глупости, — мысленно повторял я себе, глядя, как она стискивает зубы, пытаясь снова сосредоточиться. — Нужно выжечь эти глупости. Это для её же блага. Чтобы она была сильной. Чтобы она могла уйти. Чтобы она… выжила без меня».

Но это была ложь. Правда была в том, как сжималось моё горло, когда по её щеке скатилась слеза, смешавшись с потом. Правда была в том, что я хотел одним движением разбить эту проклятую свечу, схватить её за эти измученные руки и… и что? Прижать к себе? Извиниться? Это было бы слабостью. А слабость в моём мире ведёт к гибели.

Тот поцелуй среди звёзд…

Когда её губы коснулись моих, мир не просто остановился. Он взорвался. И рассыпался. И родился заново. И всё это за одно мгновение.

Сначала — шок. Ледяной, парализующий. Как если бы сама бездна коснулась меня, но не с целью поглотить, а… с нежностью. Это было так неожиданно, так невозможно, что все мои защиты, все вековые щиты просто рухнули в одночасье. Я стоял, ничего не видя и не слыша, кроме мягкого, тёплого давления её губ и дикого хаоса, всколыхнувшегося в моей мёртвой, замёрзшей душе.

А потом — паника. Чистый, животный ужас. Не перед ней. Перед собой. Перед тем, что её прикосновение пробудило. Горы льда, под которыми я хоронил всё, что было до «Кощея», до «Стража», вдруг дрогнули и пошли трещинами. Из глубин поднялось что-то древнее, дикое и жаждущее. Что-то, что я запретил себе помнить. Жажда ответить. Обнять. Вцепиться в это тёплое, живое чудо и никогда не отпускать. И от этого желания стало страшнее, чем от любого демона за Порогом.

Поэтому я оттолкнул её. Грубо, холодно. Спросил «зачем?», как будто это было нападение. Потому что для моей выстроенной веками вселенной это им и было. Нападение на мой порядок. На мое одиночество. На мою… безопасность. Быть одному — безопасно. Ничего не чувствовать — безопасно.

И теперь, глядя на её страдания в Обсидиановом зале, я ломался изнутри. Меня переламывало пополам. Одна часть — Страж, холодный и безжалостный учитель — твердила, что я всё делаю правильно. Что это лекарство, горькое, но необходимое. Что нужно отрезать эту заразу чувств, пока она не погубила нас обоих.

Другая часть… та самая, что вырвалась на мгновение под звёздами, кричала от боли за неё. Рыдала внутри, глядя на её слезы. Эта часть шептала, что я — чудовище. Что я калечу единственное светлое, живое, настоящее, что вошло в мою вечность. Что я сам, своими руками, уничтожаю этот хрупкий, невозможный цветок, который осмелился расцвести на моей могиле.

Это была пытка. Тихая, внутренняя, но мучительнее любого физического страдания. Я метался между долгом и желанием, между страхом и нежностью, которая пугала меня больше самой смерти в игле. И проигрывал в этой битве с самим собой. Проигрывал с каждым её вздохом, с каждым новым ожогом на её коже, который жёг и мою душу.

Когда она, наконец, сломалась и взмолилась, я почувствовал не облегчение, а новую волну самоотвращения. «Хватит, — сказал я, и мой голос прозвучал как приговор. Ей и себе. — Это чтобы в голове не было никаких глупостей».

Ушёл. Потому что ещё одна секунда в том зале, ещё один взгляд на её дрожащие плечи — и я бы сам рухнул на колени. И тогда всё было бы кончено. Тогда я перестал бы быть Стражем. А стал бы просто… человеком. Слишком испуганным, чтобы держать в руках подаренную ему вселенную.